Да будет свет...

Глава 5 «Брунколет»

Стойкий, пригодившийся мне впоследствии, иммунитет к самовыживанию приобретал я на Малке. Окружающая природа имела для нас прикладное значение. Здесь нашей пищей было всё, что плавало, летало и ползало. На уху шла рыба, пойманная на удочки с несколькими крючками и грузилами, а также собранная на обнаженном дне ерика после отведения его вод в сторону от основного русла. Мясо птицы и яйца мы добывали из гнезд, устроенных на отвесных, высотой до сорока метров, глинистых берегах. Какой-нибудь «герой», обвязанный длинной веревкой, удерживаемой тремя соратниками, ловко орудовал на вертикальной стене, складывая добычу в мешок, прикрепленный к поясу. Конечно, жареные галчата — это не «перепела по-генуэзски», упомянутые в известном булгаковском романе, но мы были несказанно рады и такой еде.

Берега Малки мы обживали, как собственное постоянное обиталище. Мы ходили сюда, экипированные по высшему классу, — с саперными или обычными лопатами. Мы неделями, словно гуроны, возводили за станицей свои резервации, расположенные на левом берегу реки, на высоте тридцати — сорока метров. Это были целые города из пещер и замысловатых лабиринтов, города с лазами, норами, террасами и ступенчатыми переходами. Мы набивали карманы попадавшимся нам во время раскопок корнем солодки, который потом с удовольствием поедали. Сюда мы стаскивали все трофеи, оставшиеся от войны, старые одеяла и, конечно же, фрукты и овощи, которые набирали в станице.

И мы были «вооружены». Мало у кого из мальчишек нашего круга не было своего «брунколета» — метательного оружия, представлявшего собой двухметровую веревку, сплетенную из конопли, обильно произраставшей в округе. В центр веревки было вплетено специальное продолговатое ложе. Чтобы привести «брунколет» в действие, необходимо было веревку сложить пополам, вставить указательный палец в кольцо, прикрепленное к одному концу веревки, другой конец веревки зажать в кулаке, а в ложе вложить камень. Раскрученный над головой «брунколет» напоминал несущие лопасти вертолета, вращающиеся с огромной скоростью. В необходимый момент кулак надо было разжать. Веревка при этом вытягивается на всю длину, раскрывая ложе, а запущенный камень летит на расстояние до ста и более метров. Это я потом вычитал из книг, что ручное боевое оружие для метания камней, принципом действия похожее на «брунколет», известно с далекой древности и называется праща. Согласно библейскому преданию, камнем, выпущенным из пращи, пастух Давид в неравном поединке убил великана Голиафа. Вряд ли кто-нибудь из нас знал тогда об этой истории, не имевшей к детским забавам никакого отношения. Но и мы отрабатывали навыки камнеметания не потехи ради. Навыки эти были нужны нам при стычках с мальчишками, жившими на противоположном берегу. Кто из нас был Давидом, а кто — Голиафом, история умалчивает…

Спиртное наши ребята, как правило, не употребляли. На пальцах одной руки можно было пересчитать тех, кто иногда появлялся выпившим в клубе — традиционном месте сбора станичной молодежи. Но вольница приносила свои плоды: плохо закончили многие мои знакомые молодые ребята. Затянутые улицей, они не сумели вовремя избавиться от ее манящего влияния. Меня Бог миловал. Видимо, существовала какая-то охранная грамота, оберегавшая меня от несчастий, хотя все время приходилось балансировать между «нельзя» и «можно». Достаточно было сделать один неосторожный шаг, чтобы оказаться в Зазеркалье, выход из которого пролегал через места не столь отдаленные. «Прелести» уличной жизни не смогли сломать духовного стержня, сформированного во мне семьей и школой. Я словно бы понимал, что свобода — это прежде всего умение управлять собой, своими желаниями, жесткое и неукоснительное подчинение поставленной цели. Например, я так никогда и не закурил, хотя все мои товарищи «смолили по-черному». При этом у меня в карманах всегда был табак, который я сам выращивал и сушил.

Возможно, под воздействием экстремальных обстоятельств во мне рано проявились такие черты, как вдумчивость, наблюдательность и рассудительность. Явления природы не обескураживали меня, а заставляли размышлять, анализировать и делать выводы. Например, совсем в детские годы я уже догадывался, что ничего вокруг нас не происходит случайно. Возможно, думал я, где-то высоко-высоко существует некий супермозг, управляющий вселенскими процессами, в том числе и судьбами землян. Такие размышления посетили меня вскоре после войны, когда нам, поднятым по тревоге ученикам средней школы, пришлось участвовать в борьбе по уничтожению саранчи на полях станицы Зольской. Там я впервые увидел эту дрянь характерного коричневого цвета, переходящего на боках в серо-желтый оттенок.

Полчища этих насекомых неоднократно предпринимали походы на Россию. Человек издревле воюет с саранчой не менее серьезно, чем с иноземными захватчиками, тем более что ее летучее войско по численности всегда заметно превосходит любую неприятельскую армию. Еще во времена Ивана Грозного незваные визиты саранчи становились причиной массового голода. В это трудно поверить, но тонна саранчи может сожрать в день столько же, сколько могут съесть две с половиной тысячи человек. Каждая особь в день съедает количество зелени, в два раза превышающее ее вес. Саранча совершает свой жизненный цикл согласно биологическим часам, и ничто не может остановить эти часы, помешать их заведенному ритму.

К нам эта напасть, известная еще с ветхозаветных времен, прилетела откуда-то с юга хитрыми, известными только ей, маршрутами. Стая занимала площадь примерно в полтора-два квадратных километра. В среднем каждый квадратный метр объедали свыше ста особей. Стоял явственный хруст пожираемых зеленых насаждений. На наших глазах исчезали посевные, стоившие большого труда станичникам. Желая спугнуть незваных «едоков», мы гремели, шумели — никаких результатов. Когда все вокруг было съедено, стая, как по команде, поднялась в воздух и перелетела в Марьинскую, на поля колхоза «Парижская коммуна», где работала моя мама.

Весной из отложенных саранчой личинок выходили кузнечики. Противодействуя слепой природной стихии, мы рыли специальные канавы, куда вся эта прыгающая живность падала серо-зеленым градом, сбиваясь в гудящую шевелящуюся массу, которую оставалось облить керосином и поджечь. Мы давили саранчу плетнями, протаскивая их тракторами по пораженным полям. Я задумывался: «Кто управляет этой биологической массой и всеми ее передвижениями? Может быть, какая-то верховная субстанция, похожая на огромную электронно-вычислительную машину?» И мне хотелось докопаться до принципов работы и особенностей устройства этой высшей природной силы.

В 1948 году я перешел в пятый класс. Этот период запомнился мне активным участием в сталинском плане преобразования природы — в масштабном мероприятии, охватившем всю страну. Классы и школьники соревновались друг с другом в сборе семян деревьев, кустарников, лечебных трав и цветов. Некоторые дары природы давались нам нелегко — до сих пор помню ветки акации, больно царапавшие руки своими иглами, когда мы срывали с них длинные стручки с бобовидными семенами. Осенью в сырую, слякотную и промозглую погоду нас вывозили на работы по высадке саженцев в лесополосах, которые, по мере подрастания, предохраняли поля от бесчинства разгульных ветров. Было холодно, но трудились мы с энтузиазмом, в приподнятом настроении.

Приходилось нам участвовать и в эксперименте по выращиванию в станице Марьинской хлопка. Правда, из-за неподходящего климата хлопковые коробочки не успевали войти в период полного созревания. Нацепив на себя специальные фартуки, мы проходили вдоль длинных хлопковых рядов, срывали полураскрытые коробочки, раскрывали их руками и вынимали белое волокно. Собранный каждым школьником хлопок взвешивался, и мы хвалились друг перед другом цифрами собранных килограммов. Просушенный на открытых площадках хлопок мы переносили на склад, заведующим которого была моя мама. В силу незрелого возраста нам не приходило тогда в голову давать какие-либо оценки правильности решений, связанных с выращиванием в наших широтах такой теплолюбивой культуры. Но было ясно и так: планы по выращиванию в Марьинской «белого золота» не увенчались успехом.

Вместе с тем хочу сказать следующее: жизнь рядом с природой, любовное участие в трудах по ее преображению делают человека проще, мягче и добрее. Проработав долгие годы на энергетических объектах, я так и не узнал другого рабочего места, кроме земли, которое бы так облагораживало и умиротворяло человека. И не дай бог кому-нибудь в детстве услышать, как плачут деревья, срезаемые безжалостной рукой очередного ретивого хозяйственника. Звуки этого жалобного плача не могут не рвать душу нормального человека и остаются в памяти на всю оставшуюся жизнь. Я слышал, как плакали плодовые деревья в нашей станице, где из-за непосильного налога, установленного после войны, были вырублены все сады, выращенные в личном хозяйстве. Сплошные вырубки садов нанесли неизлечимые раны социальному сознанию населения, особенно его молодой части. Восстановительные работы начались только после 1955 года, когда под воздействием новых веяний в общественно-политической и экономической жизни были приняты новые законы.

Любовь к родине немыслима без бережного обхождения с дарами природы, предоставленными в распоряжение не одного, а тысячи разумных поколений. Разве не удивительно, что колонны, украшающие почти все значительные памятники мировой архитектуры, списаны зодчими со стволов деревьев! Средневековый врач Парацельс утверждал, что каждое дерево является убежищем духа, обладает своей душой. «Каждое растение — лампада. Его благоухание — свет», — читаем в романе Виктора Мари Гюго «Человек, который смеется». В старой Англии существовал закон, каравший смертной казнью всякого, кто срубит трехлетний тополь. Дерево может забыть о садовнике, который пестовал его, поливал и оберегал от вредителей. Но оно навсегда сохранит имена людей, поранивших его кору безжалостной сталью. Сохранит и передаст последующим поколениям, обрекая на дурную славу. Сколько же еще брести нам в темноте невежества, чтобы в конце концов понять, что все живое на планете взаимозависимо? Чтобы понять, что плохое отношение человека к окружающему его миру отражается на качестве генокода человечества?

Сразу же после войны руководители советского государства предприняли целый ряд мер, направленных на постепенное восстановление разрушенного народного хозяйства. Наиболее широкие масштабы эта работа приняла после 8 июня 1946 года, когда Президиум ВЦСПС принял постановление «Об организации Всесоюзного социалистического соревнования за выполнение и перевыполнение плана восстановления и развития народного хозяйства СССР». Страна стремилась поскорее выкарабкаться из-под обломков экономических и психологических последствий недавней войны. Подавляющее большинство людей было охвачено неподдельным трудовым порывом. Вместе со всеми, от зари до зари, трудилась моя бедная мама, которую я очень жалел. Это, наверное, о таких матерях, как она, сказано в строках Арсения Тарковского:

Как потом окажется, вся эта кампания по стимулированию народной энергии была предпринята советским правительством не случайно. Основания для такого предположения давали события, происшедшие в «загадочные» послевоенные восемь лет — с 1946 по 1953 год. В 1946 году в Женеве на обломках Лиги Наций была создана ООН, а в Фултоне прозвучала речь Уинстона Черчилля, положившая начало враждебному политическому кур су западных держав в отношении СССР и других социалистических государств. После кровавой мировой бойни (краткой передышки едва хватило, чтобы вздохнуть) на горизонте замаячил призрак «холодной войны». Она началась без объявления и, преодолев государственные границы, зашлась в антисоветской истерике.

Наверное, каждый человек проходит через возраст, когда на первый план выступает вера в чистоту и справедливость окружающего мира. В этом возрасте почти все свято убеждены, что в жизни всегда есть место подвигу, что рано или поздно побеждает правда, что человек — это звучит гордо. Стоит только захотеть, и самая смелая мечта становится реальностью. Кажется, сделай всего один шаг — и ты прославленный полярник, замечательный врач или смелый летчик-испытатель. В этом возрасте вера в мечту становится частью человека, она входит в состав его крови, помогает ему жить и выживать, влечет к объединению с себе подобными. В Советском Союзе юношей и девушек этого возраста собирали под знаменами ВЛКСМ.

В комсомол меня приняли в школе, в январе 1950 года. За комсомольским билетом надо было идти в райком, который находился в Новопавловске — в восемнадцати километрах от Марьинской. Чтобы успеть к началу рабочего дня, я вместе группой из семи человек, возглавляемой секретарем школьной комсомольской организации, поднялся в пять утра. Было холодно. Пешком добрались до райкома. Там комсомольские билеты нам выдали не сразу, пришлось долго ждать. После процедуры вручения нас поздравили и отправили восвояси, пожелав счастливого пути. Часы показывали пятый час вечера. О чем думали в райкоме, на ночь глядя отпуская детей в такую даль?

Воодушевленные и повзрослевшие, мы бодро шагали домой. Мороз набирал силу. Пройдя несколько километров, мы почувствовали, что замерзаем. Ветер пронизывал нас насквозь, идти было все труднее и труднее. Дело кончилось бы плохо, не появись на дороге полуторка. Шофер сжалился над нами, остановился, и мы залезли в кузов, полный гравия. На мне не было никакой теплой одежды, а тонкие штаны совсем не грели. Когда нам надо было спрыгивать с машины около станицы, в районе кладбища, мы не могли и пальцем пошевелить — окоченели окончательно. Хорошо, что пришлось бежать еще километра три — разогрелись. И никто не заболел. Видимо, помогло вдохновение, посетившее нас в райкоме при получении комсомольских билетов.

Этот период времени памятен для меня участием в дружной мальчишеской компании, оставшейся в истории Марьинской средней школы под аббревиатурой «ШДГК», которая расшифровывалась, как Шабанов, Дьяков, Гоманов и Кокорин. Каждый человек в этой четверке заслуживает отдельного рассказа. Но об одном хочется поведать особо — о Володе Гоманове, сыне погибшего на фронте солдата.

Володя был своеобразным человеком. Внутри он горел огнем, а выглядел флегматиком. Его мать день и ночь водила трактор по колхозным полям. Все свободное время мы проводили с ним вместе: то он ночевал у меня, то я у него. С Володей частенько что-нибудь случалось. Один такой случай произошел в ауле Хабез, куда наш географический кружок выезжал на экскурсию. Когда мы осматривали местную штольню, Гоманов куда-то забрел и провалился в колодец. Мы испугались, едва его вытащили. А ему хоть бы что! В один из зимних дней, во время игры в снежки, кто-то куском льда попал Володе в глаз. Ему пришлось долго лечиться. Глаз удалось спасти, но последствия травмы помешали поступить в летное училище. Гоманов окончил Грозненский нефтяной институт (ГНИ), работал инженером-геологом, помотался по Средней Азии и центральным областям России. Ушел из жизни рано — в 50 лет. Похоронили моего друга в станице Марьинской, там, где покоятся все наши близкие. Это был теплый, отзывчивый человек. После его смерти пошли слухи, что у него все-таки была женщина, остался ребенок. Его мать эту женщину нашла и, не проверяя обстоятельств дела, отписала ей все свое имущество.

Четверка «ШДГК» держала под контролем всю школу. Это был, конечно, не тот контроль, который на современном жаргоне называется «крыша». Мы положительно влияли на школьную обстановку, поскольку являлись признанными в школе вожаками. Своим примером мы увлекали ребят, особенно в спорте. Я, например, уже в 8-м классе стал чемпионом Аполлонского района в беге на 400 метров.

К нашей группе тянулся Геннадий Ватрушин, сын директора вечерней школы и нашей учительницы по истории Марии Васильевны Мироненко. Он жался к нам, если использовать сравнение Бальзака, «как жались друг к другу французские солдаты на заснеженных российских равнинах». Это был нормальный мальчишка, которого, как мне казалось, воротило от «интеллигентских порядков», царивших в родном доме: ему хотелось деревенской простоты и разгульной воли. Генка показал себя порядочным человеком, отзывчивым другом и товарищем. В классе он сидел рядом со мной на задней парте и участвовал во всех моих проказах. А в шалостях мы были неудержимы. Иногда, скучая на уроках, я чесал у соседа за ухом, а тот, изображая поросенка, хрюкал от наслаждения. Класс помирал со смеху. Когда ничего не подозревавший Геннадий впадал в состояние эйфории, я вставлял в розетку, расположенную рядом, в мокром углу, гвоздь, находил фазу и пальцем босой ноги проводил по мокрому полу. Выступая в роли реостата, я таким образом выбирал напряжение, которое только мог выдержать. Меня, конечно, трясло, но приходилось терпеть. Когда напряжение достигало самого высокого пика, я незаметно прикасался кончиком пальца к мочке Генкиного уха. Надо было слышать его истошный крик, действительно напоминавший визг поросенка. «Приятно подурачиться в свое время!» — так, кажется, говаривал римский поэт Гораций.

После школы Геннадий окончил Рижское летно-техническое училище гражданской авиации, поднакопил деньжонок, купил легковую машину. Впоследствии, когда я уже работал в Пятигорске, он с мамой был у меня в гостях, познакомил со своей невестой. Но их свадьба почему-то не состоялась. Он уехал на Дальний Восток, и я потерял его на долгие годы. Мы встретились, когда нам было уже за пятьдесят. Ватрушин работал заместителем капитана по политико-воспитательной работе на одном из рыболовецких траулеров, приписанных к Петропавловску-Камчатскому, ходил в кругосветку. Мы переписывались. Последний раз нам удалось свидеться на Камчатке в 1995 году. К тому времени его мама уже умерла. Служебная занятость помешала Геннадию оформить права наследства на станичный дом. Не удалось ему найти и любимую женщину: до сих пор ходит он неженатым.

Часть нашей неуемной энергии в школьные годы поглощали занятия в географическом кружке, которым руководила учительница географии Мария Федоровна Каньшина, а я был старостой. Когда мы перешли в 8 класс, она предложила совершить интересную экскурсию. В девяноста километрах от станицы, в горах, в верхней пойме реки Малки, стояла геологоразведочная партия, исследовавшая крупное месторождение железной руды, имевшее промышленную перспективу. «Мы могли бы на месте познакомиться с работой геологов, — сказала Мария Федоровна, — но сначала нужно проложить туда маршрут, посмотреть состояние дороги, договориться с руководством геологической партии». Сделать это было поручено мне, Ивану Шабанову и Юрию Кокорину. Никакого транспорта, кроме велосипедов, у нас, естественно, не было. Мы любили свои двухколесные машины и старались поддерживать их в состоянии постоянной боевой готовности. В те времена, например, было очень тяжело с резиной. Проявляя смекалку и находчивость, мы в случае необходимости вместо надувных камер использовали гофрированные противогазные трубки.

Ночь перед выездом была для нас короткой. Мы поднялись около четырех утра, собрали кое-какую провизию, сели на велосипеды и по правому берегу Малки покатили в горы — в сторону Эльбруса. Через двенадцать часов мы были уже у геологов в Хабезе. Нашли руководителя, обговорили план нашей будущей экскурсии. Попросились переночевать, но в геологической партии места для нашей ночевки не нашлось. Перекусив чем бог послал, мы примерно в шестнадцать часов отправились в обратный путь — по сути дела, на ночь глядя. Казалось бы, дорога вела вниз, под уклон, но далась она нам с большим трудом. У меня от усталости онемели поясница, сначала одна, потом другая рука, возникла сильная боль в шее. Но мы упорно ехали вперед, зная одно: нам надо было во что бы то ни стало засветло проскочить горные аулы. Они тянулись вдоль дороги одной улицей в несколько километров длиной, и по этим улицам носились стаи злобных собак, пытавшихся ухватить нас за ноги.

В Марьинскую мы вернулись утром и, разъехавшись по домам, сразу завалились спать. Уставшие, мы даже не задумывались, в чем состояла особенность этого путешествия. Да, маршрут был непростой, да и расстояние оказалось не таким уж близким. Но дело было не только в расстоянии, а в его потенциальной опасности. В дороге могло случиться всякое. Ведь мы проезжали через такие горные селения, в которых мало кто из взрослых осмеливался появляться без особой на то надобности.

Утром классный руководитель Константин Артемьевич Губин, заметив наше отсутствие на уроках, бросился на поиски. Нашел он нас дома, спящими, а когда узнал, где мы были, отправил в местную больницу на обследование. Нас прослушали и обстучали с ног до головы, измерили температуру, осмотрели кожные покровы, язык, горло и глаза. К счастью, все оказалось в норме. Мы входили в свой класс героями. А потом в кузове грузовика-трехтонки ЗиС–5 вместе со всеми членами географического кружка проехали исследованным нами маршрутом и побывали в лагере геологов, которые рассказали нам о своей профессии, показали, чем занимаются и что в результате данных изысканий получит страна.

Марьинская школа была смешанная, что накладывало особую печать на отношения между мальчиками и девочками. Тяготы войны и сурового быта делали свое дело: мальчики росли, как правило, грубыми, черствыми, нетактичными. Плохое поведение представителей «сильной половины» школы иногда становилось причиной конфликтов, в которых очень трудно было разобраться. Подход к нам умела находить только Мария Федоровна Каньшина, которая целиком жила интересами и заботами своих учеников. Мария Федоровна вложила в наши души первые горячие угольки любви к родной природе. Она скрупулезно собирала все сведения по истории станицы Марьинской. Мария Федоровна учила нас, что всякий патриотизм начинается с любви к незабвенным уголкам детства. «Нельзя забывать свои корни, — говорила она. — Отрываясь от них, мы обедняем себя, уничтожаем собственную генетическую память и, в конечном счете, вырождаемся». Не умевшая сидеть на одном месте, она неутомимо водила и возила нас по всей округе. Где только мы с ней не побывали! В ближних и дальних селениях, в Кисловодске, Железноводске, Пятигорске, Нальчике и других городах. Я до сих пор уверен, что тот, кто не исколесил Северный Кавказ вдоль и поперек, не имеет права заявлять, что знает Россию.

Мария Федоровна излучала доброту и терпение, сочетавшиеся в ней с глубоким уважением к будущим вершителям судеб своего города, края, страны. Она учила нас правильным манерам, терпимости, хладнокровию, сдержанности, уважительному отношению к девочкам. Она показывала, как следует держать себя в обществе девочек, как разговаривать, как вести по залу во время танца. Девочки тоже не выпадали из поля ее зрения. Главными темами здесь были женская гордость, осанка, взгляд, поступь, скромная величавость жестов. В результате ее мягкого, я бы сказал, доступного, но настойчивого воспитания мы становились теплее, мягче, благороднее.

Вспоминая Марию Федоровну Каньшину, я задаю себе вопрос: «И почему таким бескорыстным и самоотверженным женщинам не ставят в России памятники?» Есть же в мире примеры общественного признания образов выдающихся носительниц идеалов добра и совершенства. Вот уже две тысячи лет на пьедестале всеобщего поклонения бессменно стоит одинокая Дева со скромно опущенными глазами. Для всех христиан ее имя священно — Дева Мария, Пресвятая Богородица. В Италии ей посвящено больше храмов, чем Иисусу, перед ее изваяниями и живописными изображениями всегда горят свечи, ее чаще поминают, чаще обращаются к ней в молитвах.

Если взять французов, то они в полном смысле этого слова молятся символу своей страны — скульптурному изображению Марианны. Ее бюст уже два столетия по традиции украшает многие парадные залы и холлы госучреждений Франции, означая открытость, терпимость, взаимное уважение и солидарность общества. Если бы в нашей станице был объявлен конкурс на скульптурный символ, я бы, наверно е, предложил нашу Марию Федоровну. Трудно сказать, почему. Но я уверен в одном: мне удалось выжить и состояться в этой жизни еще и благодаря мощному влиянию древнего библейского имени Мария, одно из значений которого — «любимая». Образ женщины с младенцем, окруженный нимбом святости, служит оберегом для меня, нашей станицы и всех, кто с ней связан…

В котле с кипящей водой нет холодного места. В голове непоседливого, пытливого мальчишки всегда роятся разные мысли — только их надо вовремя направить в нужное русло. А идеи роились в моей голове, как пчелы весной над медвяными травами. В школе многие из них находили свое применение на занятиях географического кружка, а в летнее время — в колхозе. Во время уборки урожая я любил возить зерно на элеватор. Это не то, что работать на комбайне, где и жарко, и пыльно. В 1951 году по рекомендации брата и под его контролем мне было доверено проводить электропроводку во все классы двухэтажной школы кабардинского селения Куба, за что я получил свою первую зарплату. Но больше всего я любил мастерить миниатюрные электродвигатели. Для этого мне были нужны подковообразный магнит и собственноручно изготовленный двухкатушечный ротор. К полукольцам ротора ток подавался от батарейки через две щетки. Катушки ротора, размещенные в зоне постоянного магнита, начинали вращаться. Прилаживай самодельную крыльчатку — и вентилятор готов. Сколько было радости, когда конструкция работала!

Если во время каникул нас не посылали в колхоз, то мы с Иваном Шабановым сооружали маленькие гидроэлектростанции. По его огороду проходили канавы, по которым с определенной скоростью бежала вода. Используя переплетенные проволокой ветки деревьев и вязкую глину, мы сооружали плотину. Из дерева изготавливали лопастное колесо, сбросные лотки, затворы, а рядом устанавливали генератор, похожий своим устройством на описанный выше двигатель. Водяное колесо мы соединяли с валом ротора с помощью трансмиссии, изготовленной из обычной натянутой резины. При открытии затвора вода приводила в движение колесо и, через трансмиссию, — ротор генератора. Однако тщетно мы пытались зажечь от него лампочку фонарика: слишком мала была скорость вращения.

Физику строительства своих двигателей, генераторов и гидроэлектростанций я стал понимать только в старших классах, когда протер не одни «пифагоровы штаны» и изгрыз великое множество квадратных и кубических корней. Тем не менее это было тогда увлекательнейшим занятием! Занимаясь любимым делом, мы забывали обо всем, даже о еде.

«Если есть что-либо более страшное, чем плоть, погибающая от недостатка хлеба, — справедливо писал автор «Собора Парижской богоматери», — так это душа, умирающая от жажды света». Эту естественную жажду я старался утолять чтением книг, которые только можно было достать. У нас, естественно, не было шкафа с массивными стеклянными дверцами, за которыми ровным рядком стоят книги, величаво и гордо сияя золотым тиснением толстых корешков. Но я находил книги у соседей, друзей, в школьной библиотеке. Как и все мальчишки станицы, я зачитывался «Островом сокровищ» Стивенсона, грезил далекими морями, штормами и пиратами. Любил книги Александра Дюма, Вальтера Скотта. Среди современных героев отдавал предпочтение Сергею Тюленину из «Молодой гвардии» Александра Фадеева и Павке Корчагину из романа «Как закалялась сталь» Николая Островского. Мир литературных героев прихотливо сплетался в моем воображении с окружающей жизнью, и я порой с трудом находил свое местоположение в этом переплетении. Так что я на собственном примере подтверждал известную истину, что больше всего книг читают в молодости. Старики, как правило, горазды писать…

Свой культурный кругозор я расширял, посещая местный клуб. С благодарностью вспоминаю Марию Николенко, нашу соседку, работавшую в клубе билетером. Она считала, что я оказывал положительное влияние на ее сына Николая, и в знак благодарности пускала меня на любой киносеанс без билета. Правда, удобств не было никаких: фильмы приходилось смотреть сидя или полулежа на полу. Но, и это было главное, мне посчастливилось пересмотреть все художественные ленты того периода, особенно «Веселых ребят» с Леонидом Осиповичем Утесовым, «Чапаева» с Борисом Андреевичем Бабочкиным, «Подвиг разведчика» с Павлом Петровичем Кадочниковым. С удовольствием смотрел я и «Кинохронику».

Однажды днем мы с Николаем, сидя в последнем ряду, смотрели кинокомедию «Волга-Волга». Вдруг в кинобудке начался пожар. Загорелась пленка, и пламя из окошка стало вырываться в зал. Кинозал заволокло плотным дымом. Возникла паника. Зрители повскакали со своих мест и, давя друг друга, скучились у двух открытых дверей. Прорвавшиеся наружу люди падали с довольно высоких ступенек. Многие получили тогда серьезные травмы. Мы же спокойно покинули кинозал через третью дверь в фойе, которая тоже не была заперта. И тогда я понял, что такое неуправляемая, охваченная паникой толпа.