Да будет свет...

Глава 17 Путь истины

«Здесь погода ужасная: дожди, ветры, туманы; июль хуже петербургского сентября», — писал М. Ю. Лермонтов о Пятигорске летом 1837 года. Такая же «погода» царила у меня в душе в начале весны года 1971-го, когда в стране полным ходом шла подготовка к XXIV съезду КПСС. Л. И. Брежнев в эти дни отдыхал на Кавказских Минеральных Водах, встречался с краевым и районным партийным руководством. Был там и Распопов, которого Леонид Ильич, одарив часами, пригласил на съезд. Уезжая в Москву на партийный форум, Распопов оставил за себя второго секретаря. Своему заместителю Александр Павлович, как стало ясно впоследствии, доверил выполнение особого поручения, имевшего отношение лично ко мне, независимо от результатов судебного разбирательства по делу начальника Предгорного РЭС, к которому следственные органы и прокуратура района пытались меня присовокупить с самого начала.

Уголовное дело в отношении меня следственные органы вынуждены были прекратить, поэтому на суд я был приглашен как свидетель. На суде в мой адрес никаких замечаний не прозвучало. Был один, обращенный ко мне, вопрос судьи по поводу утверждения проекта схемы энергоснабжения участка «Урожайный»:

— Это ваша подпись?

— Нет, не моя, — ответил я.

Я был оправдан. Но начальник РЭС, которого они пытались использовать в качестве моста для обвинения в мой адрес, вынужден был страдать.

В предсъездовские дни было запрещено проводить всякого рода партийные заседания по рассмотрению персональных дел. Тем не менее, в отсутствие первого секретаря и не взирая на результаты суда, состоялось заседание бюро Предгорного райкома партии, на котором мне «за бесконтрольность и служебные злоупотребления» объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку и рекомендацией о нецелесообразности дальнейшего пребывания на должности.

Я попытался было уточнить основания, повлекшие такое строгое наказание. Мне ничего не смогли объяснить. Заявив о своем несогласии с принятым решением и намерении бороться за чистоту своего имени, я повернулся к присутствовавшему на бюро директору КЭС Колосову и сказал:

— И ты, и первый секретарь — подонки. Ты же знаешь, что все это не так!

Что бы человек ни делал в этом мире и что бы он ни думал о своих деяниях, всегда может возникнуть ряд обстоятельств, способных внести существенные коррективы в выстраданное им дело и выстроенную им систему представлений о своих поступках, даже сдуть его, как легкую пушинку, с земного лика. Так случилось весной 1906 года с Пьером Кюри, которого на узкой парижской улице задавила повозка, груженная поношенным военным обмундированием. Газета «Монд» по этому поводу писала: «Колесо отсталости переехало носителя прогресса».

Телега, «переехавшая» через меня, слава Богу, нанесла мне только душевную травму, но не лишила способности к самозащите. Я прекрасно понимал, что окружающий нас мир несовершенен, и не питал по этому поводу никаких иллюзий. Никакое добродушие и никакое благоразумие не могут выстоять против злобы. Потому-то злые люди всегда и властвуют. Для иного незрелого руководителя хуже горькой редьки видеть, как кто-то рядом возвышается по результатам работы. Он начинает копить в себе неприязнь к этому человеку, которая томит, как тяжелая и неутолимая страсть. Иной же от обиды так распаляется, что теряет аппетит и сон, пока не причинит «счастливчику» какой-нибудь вред.

В тот же день, сразу после заседания бюро Предгорного райкома КПСС, я поехал к управляющему Ставропольэнерго А. П. Кустову:

— Райком считает нецелесообразным мое дальнейшее пребывание на должности. Вот мое заявление: я прошу освободить меня от должности главного инженера Кавминводского предприятия электрических сетей и перевести работать в аппарат Ставропольской энергосистемы.

Кустов подписал мое заявление и отдал приказ о переводе меня на должность первого заместителя начальника центральной диспетчерской службы по оперативным вопросам Ставропольэнерго. О таких жизненных ситуациях нельзя судить по успеху или неудаче, ибо чаша мерзостей и подлостей никогда не бывает наполненной до краев. Понаблюдайте за человеком, впервые вставшим на коньки: ему хочется стремительно скользить, уподобившись стреле, но как только одна нога выдвигается впер ед, другая сразу же отскальзывает назад, вынуждая начинающего конькобежца принимать известную многим позу «коровы на льду». В такой позе нас с удовольствием хотели бы всегда видеть наши недоброжелатели.

Благоразумие подсказывает, что когда имеешь дело с такого рода людьми, всегда приходится в чем-нибудь поступаться. При шторме рассудительному яхтсмену лучше, убрав паруса, дрейфовать по ветру. Если это, в конечном счете, не так приятно, то хотя бы безопасно. Но меня не оставляла мысль добиться полной реабилитации. Мне мало было просто снятого выговора — это было бы партийной амнистией, которая в данном случае меня не интересовала. Ведь запись в учетную карточку «за злоупотребление…» тянула за собой такой шлейф! В этом случае люди судят об огне по клубам дыма и просто говорят, что «даже авиньонские кардиналы — не образчики добродетели», что «и на Солнце тоже есть пятна», и тому подобные сентенции.

Тем более что кто-то по-прежнему продолжал упорно распространять вокруг моей персоны самые нелепые слухи. Все они, как я заметил, сводились в основном к тому, чтобы вынудить руководство Минэнерго СССР и Ставропольского крайкома КПСС отмежеваться от меня и от моей судьбы. Некоторые уже поговаривали, что партийные органы основательно за меня взялись, и мне уже никогда не подняться. Например, заместитель управляющего Ставропольэнерго по капитальному строительству С. В. Безугленко, говоря мне в лицо фразу «вы потеряны для энергетики», советовал перейти в другую организацию, в частности начальником предприятия по автоматизации пожарных систем.

Я не мог согласиться с такой несправедливостью, поэтому решил и дальше отстаивать свою правоту. Тогда я, наверное, был похож на одинокого солдата Христова воинства, готового выступить на битву со всеми легионами ада. Однако то, что для тебя кажется ясным и очевидным, не всегда ясно остальным. Кустов старался меня отговорить:

— Ну зачем вам пикироваться с партийными органами? Это же силища…

Я был настроен на решительную борьбу. «Когда желанье мести справедливо, то надо молча следовать ему». При этом я хотел не мстить — всего лишь добиться справедливости, отстоять свою чистоту. Жизнь подсказывала: человеку, заблудившемуся посреди необозримой жаркой пустыни, нет необходимости делать резкие шаги — ничего от этого не изменится. В этой ситуации имеет значение не быстрота реакции, а соизмеримость движений с наличными силами, необходимыми для преодоления оставшихся испытаний. Я написал заявление на имя первого секретаря Ставропольского крайкома партии Михаила Сергеевича Горбачева, в котором потребовал создать комиссию для разбора моего персонального дела и обсуждения его на бюро крайкома КПСС.

С переходом на работу в центральную диспетчерскую службу Ставропольэнерго я встал на персональный учет в Пятигорский горком КПСС, где первым секретарем был Виктор Алексеевич Казначеев. Доложив ему о создавшейся ситуации, я высказал свои соображения о действиях Распопова. Казначеев обстоятельно выслушал меня, ознакомился с постановлениями следственных органов, суда и постановлением Предгорного райкома КПСС:

— В общем, ясно. Постараюсь разобраться, переговорю с Распоповым.

Прошло более месяца. Казначеев вызвал меня к себе:

— Пиши заявление. Мы снимаем с тебя выговор постановлением Пятигорского горкома партии.

Я написал заявление, и городской партийный комитет снял с меня взыскание, несмотря на то что с момента его наложения прошло немного времени, и этим как бы нарушался срок, установленный для этой процедуры. Выговор был снят, но при остававшейся в учетной карточке записи получалось, что виновность с меня не была снята. Поэтому прекратить борьбу я никак не мог. Здесь мне понадобились непреклонность воли, твердость души, отсутствие страха и уверенность в достижении успеха.

Очередным важным стимулом для восстановления моего авторитета в глазах общества и личной моральной поддержкой стало для меня назначение начальником службы надежности и безопасности Ставропольской энергосистемы. Я весь сконцентрировался на новой, но хорошо знакомой мне работе. Но меня ни на минуту не покидало ожидание вестей из крайкома партии по моему заявлению. И вот наступили день и час, когда меня вызвали на заседание бюро крайкома партии. Мой вопрос рассматривался по результатам проверки комиссии последним.

Когда подошла моя очередь, Горбачев спросил:

— Так какой там по повестке дня очередной вопрос?

— Да, вот, — ответили ему, — вынесение необоснованного выговора.

— Какие выводы сделала наша комиссия?

— Вывод однозначный: невиновен. Дело сфабриковано. Необходимо давать оценку деятельности райкома.

Михаил Сергеевич встал и направился к выходу:

— Рассматривайте вопрос без меня.

Заседание бюро остался вести второй секретарь крайкома Жезлов. Пикантность ситуации, как мне кажется, состояла в том, что Михаил Сергеевич был дружен с Распоповым. Члены бюро стали искать пути решения проблемы:

— Как поступить? Кого наказывать: Распопова или других?

В результате долгих дебатов пришли к решению: с выводами комиссии согласиться, рекомендовать райкому партии отменить свое решение и наказать виновных.

Буквально на другой день меня пригласили в Предгорный райком партии. Там ко мне с умоляющим видом обратился второй секретарь:

— Слушай, помоги мне! Напиши заявление с просьбой об отмене решения бюро райкома без указания даты. Не хочу быть крайним во всей этой истории.

Я вначале раздумывал: идти или нет на такой шаг? Потом махнул рукой, написал заявление без даты и отдал ему. Таким образом, решение бюро райкома об отмене наложенного на меня ранее взыскания состоялось как бы сразу после его вынесения — до направления моей жалобы в Ставропольский крайком КПСС.

Понадобился целый год борьбы, чтобы окончательно «отмыться». Что они только не предпринимали, чтобы сломить мой моральный дух: и ночные слежки, и психологическое воздействие на Тамару. Особенно изощрялась в своих «наскоках» жена директора, с лихвой настрадавшаяся от своего мужа-алкоголика. Она с энергией, достойной лучшего применения, нет-нет да нашептывала моей жене:

— Тамара, не верь ты своему Анатолию: он изменяет тебе. Все они, мужики, одинаковые!

Слепые наговоры, слухи, клевета — вот «доблестный» набор бесчестных завистников всех времен и народов. Главное наговорить побольше гадостей — отмываться ведь придется другому. И неведомо этим «старателям», что слова их нечистые давно обглоданы, обкусаны и засалены от постоянного пережевывания.

Я в полной мере познал многоголосый звон мирской молвы. Она, как вихрь, увлекает в свой водоворот, мчится то слева, то справа, то ударяет сзади, прихотливо меняя направление, силу удара, все время маскируясь и видоизменяясь. Но для того чтобы быть обманутым, надо хотеть обмануться. Мы не дрогнули, выстояли, сумели доказать, что истина состоит в единственном тождестве между предметом и понятием о нем. Опыт показал, что нельзя вступать ни в какие соглашения с силами зла: понятия чести, совести и достоинства им недоступны. Поле, засеянное плевелами, никогда не даст урожая пшеницы.

Я уже упоминал, что управление Ставропольской энергосистемы находилось в городе Пятигорске. Крайком партии с подачи заместителя управляющего по капитальному строительству С. В. Безугленко, находившегося в резерве на замещение должности управляющего, добивался перевода управления в Ставрополь. Мне эта идея не нравилась, и я неоднократно выступал с критикой нерационального проекта, для осуществления которого требовались огромные деньги. Эту позицию занимал А. П. Кустов, ее поддерживал весь коллектив Ставропольэнерго, такого же мнения был и начальник Главюжэнерго Б. В. Автономов. Самую активную в этом вопросе позицию занимал начальник отдела кадров, полковник запаса Георгий Степанович Семин.

«Далеко не всем, — писал Виктор Гюго, — дано испытывать смутное, но необоримое желание причинять другому вред». Но если такой человек появился рядом с вами, необходимо всегда сохранять бдительность и быть готовым ко всему. На очередном отчетно-выборном партийном собрании коммунисты решили выдвинуть мою кандидатуру на должность секретаря парткома. В это время я уже работал в должности заместителя главного инженера по электрической части Ставропольэнерго. При обсуждении списка кандидатов в состав парткома выступил заместитель управляющего по капитальному строительству Безугленко:

— Я против введения Дьякова в списки для голосования.

На просьбу объяснить причину он ответил коротко:

— Против — и все!

Когда поставили вопрос о включении моей кандидатуры в список для голосования, все, в том числе и жена Безугленко, сидевшая рядом с ним, проголосовали «за». Лишь один Степан Васильевич проголосовал за свое предложение об исключении меня из списка. Меня избрали в партком и секретарем.

Пути Господни неисповедимы. Через месяц в партком Ставропольэнерго поступило заявление от заведующего складом Центральных электрических сетей, участника Великой Отечественной войны Василия Константиновича Никифорова. В заявлении были указаны все данные автора, в том числе и номер партийного билета. В нем детально расписывались похождения С. В. Безугленко: от связей с женщинами до служебных, подпадающих под уголовные, нарушений. Изложенные в заявлении факты свидетельствовали о том, что допустившее их лицо впредь не имело морального права находиться в рядах в партии. Я был поставлен в очень непростое положение.

Что делать? Как поступить? Ведь этот коммунист выступал против меня на партийном собрании. Разбираться с ним объективно и принципиально — значит дать повод для вывода, что я свожу счеты с неугодными. Кустов настаивал на исключении (ему было необходимо убрать претендента на свою должность), но он не был членом парткома. Я долго думал, какие шаги следует предпринять.

Через некоторое время С. В. Безугленко сам напросился на встречу со мной. Я тогда сидел на четвертом этаже, а он — на третьем. Я его терпеливо выслушал. Естественно, он пытался оправдываться.

— Степан Васильевич, — сказал я ему, — своим поведением вы поставили меня в двойственное положение. За все, что здесь написано (я показал ему поступившее заявление), надо исключать из партии. Другого варианта я не вижу. Но если исключить вас из партии, может сложиться впечатление, что я с вами расправился, используя партийное положение. Я не хочу этого делать и не таю на вас зла, зная все ваши положительные и отрицательные качества. Пусть они останутся вашими.

— Давайте договоримся так, — продолжал я. — Если вы на парткоме признаете все свои ошибки и заявите, что заслуживаете исключения из партии, то я обещаю закрыть ваше персональное дело обсуждением, не объявляя даже простого выговора. Ограничимся обсуждением, строго укажем — и вы останетесь в партии и на должности. Какими бы ни были ваши прегрешения — отдайтесь на милость товарищей, которые, как мне кажется, будут рады пойти навстречу тому, кто обратился к ним за моральной поддержкой. Но вы должны чистосердечно признаться по каждому пункту, изложенному в этом заявлении, и каждому пункту дать оценку.

Он все внимательно выслушал и недоверчиво спросил:

— А вы сможете это сделать? Где гарантии?

Тогда встречный вопрос задал ему я:

— А у вас есть другой выход?

— Нет.

— Ну, тогда решайте. Я о своей позиции объявил и постараюсь сделать так, как сказал. Вы согласны?

— Согласен, — последовал тихий ответ после долгой паузы.

Перед заседанием партийного комитета я никого не стал посвящать в тонкости задуманной операции. После оглашения жалобы первым получил слово С. В. Безугленко. Он чистосердечно признал себя виновным по каждому пункту, сказал, что заслуживает исключения из партии, но попросил коммунистов отнестись к нему снисходительно и оставить в рядах КПСС и на работе.

Начались выступления. Каждый выступавший настаивал на исключении. Степан Васильевич сидел весь мокрый. Я дал выступить всем членам парткома, потом взял слово сам:

— Все мы — товарищи по партии. Скажите, разве он уже потерян для партии? Много ли найдется членов партии, которые вот так чистосердечно могут признать свою вину? Не каждый сделает это. Как руководитель Безугленко работает нормально: находится в резерве крайкома партии на должность управляющего. Да, его действия заслуживают исключения, но у меня есть другое предложение, которое поможет сохранить его для дела. Учитывая чистосердечное признание Степана Васильевича, я предлагаю ограничиться сегодняшним внушением, строго ему указать и в течение года контролировать его поведение.

В зале повисла тишина. Я выдержал паузу и вновь обратился к членам парткома:

— Вы все первыми высказались за предложение исключить Безугленко из рядов партии, а мое предложение — второе. Прошу дать согласие проголосовать первым за мое предложение, а потом голосовать в случае необходимости за ваше.

Все проголосовали — «за».

— Кто за мое предложение, прошу поднять руки?

Все присутствующие коммунисты поддержали меня единодушно.

После заседания я зашел к Кустову.

— Исключили? — сразу с порога обрушил он на меня вопрос.

— Нет, Александр Петрович, не исключили.

Реакция Кустова была для меня неожиданной. Он изо всех сил ударил ногой по рядом стоявшему стулу, который отлетел метра на два.

— Как? Почему? — возмущался он.

Александру Петровичу очень хотелось выбросить Безугленко из резерва, и он с большой заинтересованностью наблюдал за развитием конфликта. Конфуций применительно к подобной ситуации говорил: «Когда дерутся два кабана, панда на горке потирает лапы».

Я сказал:

— Там будет такой протокол, что не только из резерва, а откуда захочешь его можно будет выкинуть.

Протокол был составлен с полным описанием хода заседания. Кустов схватил бумаги и сам отвез их в крайком партии. Примерно дней через десять у меня состоялась встреча с секретарем крайкома Константином Васильевичем Никитиным и заведующим отделом промышленности Иваном Степановичем Брагиным.

— Ну ты и хитер! — с некоторым сарказмом начали они разговор со мной. — Как ты его подрубил!

— Нет, — поспешил опровергнуть я их поверхностные выводы, — я его спас, сохранил в партии, на работе, а самое главное — для семьи. Как с ним договорились, так и сделали.

Безугленко сделал правильные выводы. Между нами установились дружеские отношения. Через некоторое время он был откомандирован за границу, где пробыл года четыре. По возвращении он заезжал ко мне в Москву, как к своему близкому человеку. Потом я помог ему стать директором Центральных электрических сетей, откуда он в 71 год ушел на пенсию. К сожалению, в апреле 1999 года Степана Васильевича не стало. Смерть все высветляет, и лучшее берет верх над худшим.