Да будет свет...

Глава 40 Министр топлива и энергетики России

Мое первое знакомство с Ельциным произошло в Свердловске, когда в должности заместителя министра энергетики и электрификации СССР по эксплуатации, а потом — по науке я выезжал по служебным делам в РЭУ Свердловскэнерго. Раньше существовало такое негласное правило: руководитель любого ранга, прибывающий в регион из центра, должен был непременно предстать перед очами первого секретаря местного партийного комитета. Так поступал и я. Но мои встречи с первым секретарем Свердловского обкома КПСС Ельциным носили в большинстве случаев конструктивный характер. Мне удавалось решить у него множество практических вопросов, предварительно проработанных с региональными энергетиками.

Борис Николаевич беседовал со мной с большим интересом, живо и остро реагировал на любые просьбы и незамедлительно принимал по ним решения. Он владел информацией обо всех проводившихся в Свердловской области работах по наращиванию энергетических мощностей и реконструкции крупнейшей на Урале тепловой электростанции — Рефтинской ГРЭС, проявлял заботу об ускорении поставок казахстанских углей из Экибастуза и снижении остроты экологических проблем в регионе.

Не лишенный чисто мужского обаяния, Ельцин выглядел властным и полным кипучей энергии руководителем, склонным к резким поворотам и решениям. Он казался мне человеком дальновидным и надежным. Но уже тогда было заметно, что политика со всеми ее «оборотными» сторонами стала частью его жизни, наложила на него свою несмываемую печать.

Когда Ельцин занял пост первого секретаря МГК КПСС, мне в качестве заместителя министра приходилось бывать на заседаниях Бюро Московского горкома, когда там обсуждались вопросы подготовки города к зиме. Борис Николаевич на этих заседаниях, проходивших в жестком ключе, производил впечатление активного хозяйственника. Выступал он бодро, задиристо, используя примеры из жизни города, поскольку лично ездил по заводам, магазинам, больницам. Он работал как бы на опережение, «нюхом» чувствуя настрой людей. Видно было, что ему досаждала необходимость вечно жить с оглядкой на мнение вышестоящих инстанций.

На одном из заседаний Бюро МГК КПСС он обратился ко мне со словами:

— Анатолий Федорович, я прошу вас взять над Москвой шефство по вопросам энергетики.

— С удовольствием, Борис Николаевич! — ответил я тогда.

Я почему-то поверил в этого бескомпромиссного человека, в котором вполне уместное честолюбие не заглушало все остальные движения души. Мне уже с первых дней нашего знакомства показалось, что Ельцин руководствовался одним из испытанных древних постулатов: «Не пытайся быть умней своих подчиненных, и тебя полюбят». Скорее всего, из этого постулата проистекало его мнение о Горбачеве и его (ныне уже покойной) супруге Раисе Максимовне, чьи формы общения с народом страдали снобизмом, уходом в бесплодные умствования, в далекие от народных проблем эмпиреи.

О семейном дуэте Горбачевых я был наслышан еще на Ставрополье. И если Борис Николаевич что-то о них недоговаривал, так это, вероятно, потому, что обладал качеством настоящего политика — не говорить правду, что вовсе не равнозначно лжи: просто бывают случаи, когда лучше промолчать. Уж кто-кто, а он хорошо знал, что с давних лет за познание монарших тайн следовало проклятие, а за их прилюдное оглашение — аутодафе.

«Заря дерзает, когда занимается», — вполне справедливо утверждают французы. Первые разговоры, в которых в виде замысла формулировались пожелания иметь в России собственное Министерство топлива и энергетики, относятся к 1990 году. Считается, что замысел — это вполне реальная вещь, и если он где-то витает, значит уже существует во плоти и находится в ряду с другими реальностями, которые невозможно разрушить, как бы это кому ни хотелось. Но министра энергетики и электрификации СССР Юрия Кузьмича Семенова идея создания первого в истории Российского государства министерства по управлению топливно-энергетическим комплексом совершенно не трогала. Ему и его окружению казалось вполне достаточным, что в составе Совета Министров СССР действовало Бюро по ТЭК, председателем которого в 1989–1991 годах был Лев Дмитриевич Рябев.

Рябев считался высокоподготовленным специалистом и профессиональным руководителем. После окончания в 1957 году Московского инженерно-физического института он работал во Всесоюзном научно-исследовательском институте экспериментальной физики (ВНИИЭФ, Арзамас–16), который возглавил в 1978 году. В 1984 году Лев Дмитриевич перешел с должности заведующего сектором оборонного отдела ЦК КПСС на административную работу, став заместителем министра, первым заместителя министра, министром среднего машиностроения СССР, заместителем Председателя Совета Министров СССР. Бюро по ТЭК под его руководством курировало вопросы, входившие в ведение Министерства энергетики и электрификации СССР, Министерства угольной промышленности СССР, Концерна Газпром СССР, Министерства нефтяной промышленности СССР, Министерства нефтяной и нефтехимической промышленности СССР, Министерства строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности СССР, других министерств и ведомств. В подчинении Совета Министров РСФСР находился только Ростоппром РСФСР, ведавший работой мелких угольных шахт местной промышленности, расположенных в областях, краях и республиках России, и торфоразработками, которые велись в интересах энергетики, а также (в большей своей части) — сельского хозяйства.

Энергосистемами РСФСР мне пришлось заниматься с первой минуты после назначения на пост заместителя министра энергетики и электрификации СССР, не делая никакого различия между союзными и российскими энергетическими объектами. Более того, Верховный Совет РСФСР и Совет Министров РСФСР, различные комитеты и ведомства часто приглашали меня для доклада по вопросам состояния энергетики в России. Я никогда не скрывал своего недоумения по поводу того обстоятельства, что управление энергетикой РСФСР осуществлялось на союзном уровне. В отличие, например, от национальных республик, входивших в состав Союза ССР, которые имели собственные управленческие структуры в виде министерств или главных управлений энергетики двойного подчинения (республиканского и союзного). А еще большее непонимание вызывал у меня казус с формированием государственного плана развития электроэнергетики СССР. Россия, как это ни удивительно, в этом плане никогда не занимала приоритетного положения — к ней относились по принципу: «На тебе, боже, что нам негоже». Поэтому, считал я, в России необходимо было создавать ведомство, которое бы стояло на защите ее энергетических интересов.

Между тем, советская экономика все более стремительно приближалась к черте, за которой явственно маячили признаки всеобщего коллапса. В декабре 1990 года, констатируя обвал экономики и «срыв перестройки», глава правительства Н. И. Рыжков подал в отставку. 14 января 1991 года премьер-министром СССР был назначен Валентин Сергеевич Павлов, ставший вскоре председателем Государственного совета по экономической реформе и членом Совета Безопасности СССР.

В конце января на совещании в ЦК КПСС первых секретарей ЦК республиканских компартий член Политбюро Ислам Каримов (нынешний президент Узбекистана) открытым текстом сказал Горбачеву: «Михаил Сергеевич, нам пора перестать делать вид, будто всё, что происходит сейчас в партии и стране, происходит стихийно. Ведь очевидно, что есть специальные центры и есть люди, которые организуют все эти опасные процессы. Нам нужно говорить о них открыто, называть их». Наверное, нет смысла уточнять, что это благое пожелание повисло в воздухе.

В феврале 1991 года вышло в свет Постановление Верховного Совета РСФСР, где — пока еще в виде строчки на бумаге — говорилось о создании Министерства топлива и энергетики Российской Федерации. Юридический акт состоялся. Но процесс практического формирования новой управленческой структуры затянулся на несколько месяцев. Председатель Совета Министров РСФСР Иван Степанович Силаев, да, наверное, и другие руководители, от решения которых зависело ускорение работы, не проявляли особого интереса к этой проблеме. С подбором кандидатуры на пост министра топлива и энергетики тоже не спешили. Этим занимался заместитель Председателя Совета Министров РСФСР Игорь Трифонович Гаврилов, ведавший вопросами промышленности, транспорта, топлива, энергетики и связи. У нас состоялся длительный и обстоятельный разговор в его кабинете. Ученый, геолог, демократ в хорошем смысле этого слова, Игорь Трифонович, наверное, увидел во мне профессионала, разбирающегося в тонкостях организации работы как союзной, так и российской энергетики. Убедившись в этом лично, Гаврилов предложил мне возглавить новое министерство. Я был готов к этому предложению и согласился без излишнего жеманства.

Затем со мной побеседовал первый заместитель Председателя Совета Министров РСФСР Юрий Владимирович Скоков, с которым я был знаком еще с того времени, когда он занимал пост генерального директора Межотраслевого научно-производственного объединения «Квант». Это известное в Советском Союзе объединение занималось производством оборудования, предназначенного для преобразования (с помощью кремниевых элементов) солнечной энергии в электрическую в целях дальнейшего использования в коммунальном хозяйстве и в быту.

Я видел, что Юрий Владимирович не имел ничего общего с образом бюрократа, создававшего себе репутацию известными навыками угождения начальству. Вряд ли он относился и к людям, которые любой ценой готовы добиваться укрепления своего положения. И уж тем более к тем, к кому без всяких усилий удача сама идет в руки, кого можно назвать истинными баловнями судьбы. Как мне показалось, Скоков пользовался в жизни только тем, что было заработано им собственными руками. Наверное, поэтому Ельцин приблизил к себе Юрия Владимировича, сделав его впоследствии своим доверенным лицом на президентских выборах.

Со всеми, с кем Скокову приходилось работать в рамках своей должности, он поддерживал ровные деловые отношения. Лишь Силаев вызывал в нем какие-то особые ассоциации, и Юрий Владимирович никогда не упускал случая подчеркнуть несоответствие последнего занимаемой должности. Сначала это казалось мне странным, но, поработав немного с Иваном Степановичем, я понял мотивы поведения Юрия Владимировича.

Скоков встретил меня в своем кабинете очень дружелюбно. Мы разговорились, как давние знакомые, как коллеги-энергетики. Юрий Владимирович сразу же заявил Гаврилову, что полностью поддерживает мою кандидатуру на пост министра топлива и энергетики России.

— Уже давно надо было сформировать министерство! — сердито заметил Скоков. — Мне кажется, что его создание кем-то неоправданно затянулось.

Затем со мной побеседовал Иван Степанович Силаев. Встреча была короткой, но теплой, как это бывает, когда встречаются два профессионала, знающие свое дело и имеющие опыт государственной деятельности. Иван Степанович — инженер-механик самолетостроения, был директором авиационного завода им. Серго Орджоникидзе в городе Горьком. В течение одиннадцати лет он прошел такие высокие ступени в должностной иерархии, как заместитель министра авиационной промышленности СССР, министр станкостроительной и инструментальной промышленности СССР, министр авиационной промышленности СССР. Почти пять лет Силаев работал заместителем Председателя Совета Министров СССР. 18 июня 1990 года Съезд народных депутатов РСФСР утвердил его кандидатуру на должность Председателя Совета Министров РСФСР. Мне неоднократно приходилось встречаться с Иваном Степановичем, когда тот занимал должность председателя Бюро по машиностроению при Совете Министров СССР, решать с ним вопросы по изготовлению и поставке оборудования для нужд электроэнергетики, в частности, для обеих Экибастузских ГРЭС.

Иван Степанович задал мне всего два вопроса. Один касался моих научных званий. Ему было непонятно, как мне удалось их получить при непрерывном трудовом стаже.

— Наука, — отвечал я, — всегда была и сейчас является неотъемлемой частью всей моей производственной деятельности. В электроэнергетике без науки успеха не будет.

Другой вопрос был связан с моей фамилией, вернее, с вариантами ударения в ней. Силаев недоумевал, почему я настаиваю, чтобы ударение делалось на окончание «ов», а не на букву «я».

— Фамилия моя, — пояснил я, — чисто русская, одна из тех, в которых ударения делаются, как правило, на последнем слоге. Попробуйте в фамилии Попов сделать ударение на первом «о». Получится не очень благозвучно. Для примера можно взять такое понятие, как «дьяковская культура» (с ударением на «о»), о которой можно прочитать справку в любой энциклопедии.

Иван Степанович завизировал проект постановления, дав согласие на мое назначение на пост министра топлива и энергетики РФ, которое было направлено в Верховный Совет РСФСР. Мне пришлось пройти согласование у заместителя Председателя Верховного Совета РСФСР Бориса Михайловича Исаева и первого заместителя Председателя Верховного Совета РСФСР Руслана Имрановича Хасбулатова. Затем я был приглашен на заседание высшего законодательного собрания России — Верховного Совета РСФСР. Процедура рассмотрения была недолгой: большинству депутатов моя личность была давно и хорошо известна. В зале сидели знакомые лица. Не задав мне ни одного вопроса, законодатели постановили: «Назначить!» Это решение было оформлено соответствующим постановлением Верховного Совета РСФСР в марте 1991 года.

Говорят, жизненная удача заживляет старые раны, словно густым плющом прикрывает образовавшиеся трещины, придает новые силы для созидательной работы в будущем. Но все было не так просто. Министерство топлива и энергетики России существовало пока только на бумаге, не имея, как говорят в народе, «ни кола, ни двора». Мне нужно было проделать огромный объем организационной работы: защитить смету в Минфине РСФСР, изготовить печать, получить пишущие машинки, автотранспорт, помещения для персонала. Но на моем пути огромной махиной стояла управленческая система, внутри которой меня ни к чему не подпускали — я везде натыкался на вежливое противодействие. Благо, никто пока не настаивал на моем освобождении от должности заместителя министра энергетики и электрификации СССР. Пользуясь своими полномочиями, я шаг за шагом приближался к окончательному формированию Минтопэнерго РФ.

Мое вхождение в круг обязанностей по новой должности происходило на фоне двух знаменательных событий. 17 марта 1991 года, в соответствии с решением IV съезда народных депутатов, состоялся Всесоюзный референдум. На всеобщее голосование был вынесен вопрос: «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в котором в полной мере гарантированы права и свободы человека любой национальности?» В референдуме приняли участие 80% избирателей страны, из них «да» ответили 76,4%. Одновременно с Всесоюзным референдумом проходило и всероссийское голосование по поводу введения в России поста Президента. За введение поста Президента РСФСР проголосовало 70% людей, участвовавших в голосовании.

Президент СССР М. С. Горбачев получил всенародную поддержку по вопросу сохранения Союза ССР, но, к сожалению, не сумел реализовать результаты волеизъявления народа. В стране продолжались митинги и демонстрации, в политическую забастовку горняков и шахтеров включились свыше трети угледобывающих предприятий угольных бассейнов страны. В это время бастовало более 150 шахт в Кузбассе, Воркуте, Донбассе, в Ростовской и Львовской областях, на Сахалине, в Красноярском крае и в других регионах. Российский парламент потребовал от Павлова немедленно начать переговоры с бастующими шахтерами.

Но вместо кропотливой работы с недовольным народом вышла очередная бумага. В постановлении Верховного Совета СССР «О забастовках шахтеров» отвергался путь политических ультиматумов, а всем трудовым коллективам предлагалось «полностью отказаться от забастовок». В конце марта 1991 года на внеочередном III съезде народных депутатов РСФСР прозвучало требование немедленно отменить распоряжение союзных властей о вводе в центр Москвы крупных сил милиции и внутренних войск в связи с предстоящим демократическим митингом в Москве. Президент СССР М. С. Горбачев выступил в своем амплуа и отказал народным депутатам РСФСР. Съезд народных депутатов в качестве протеста прервал свою работу. Несмотря на запрещение Верховного Совета СССР, московские власти все же разрешили проведение демонстраций и митингов. 28 марта они состоялись на Новом Арбате, а также на площади Маяковского с участием нескольких десятков тысяч человек. Утром 29 марта Горбачев убрал войска с улиц города.

До избрания Президента России III съезд народных депутатов предоставил Президиуму и Председателю Верховного Совета РСФСР чрезвычайные полномочия. Съезд отказался голосовать по вопросу о недоверии Ельцину, на чем настаивали некоторые руководители российского парламента. Напротив, депутаты приняли предложения Бориса Николаевича о перераспределении полномочий между высшими органами республики, а также решили провести выборы Президента РСФСР в испрошенный им срок — 12 июня 1991 года. Внеочередной III съезд народных депутатов РСФСР вошел в историю как съезд укрепления власти и роли Ельцина.

Укрепление позиций Ельцина сопровождалось беспрецедентным явлением в истории Советского Союза — массовым исходом из КПСС. Теряя власть и авторитет, партия потихоньку разваливалась. По некоторым сведениям, ряды партии покинули: за 1990 год — 1,8 миллионов человек, а за первый квартал 1991 года — 587 тысяч человек. О том, что верховное руководство партии недорабатывает, самоустраняется от выполнения своих уставных требований, было видно каждому. Я думаю, что это видел и сам Горбачев, которого попытались снять с поста Генсека ЦК КПСС на совместном заседании Пленума ЦК и ЦКК КПСС. Но партийную власть он отдавать не хотел. Ставропольский краснобай не позволил свалить себя, превращаясь в главного гробовщика партии. Неужели это было целью его жизни?

В апреле 1991 года на съезде народных депутатов РСФСР был принят Закон «О выборах Президента РСФСР». Избирательная кампания по выборам Президента РФ была сконцентрирована вокруг шести кандидатов, олицетворявших определенную тенденцию общественно-политического развития России. Помимо Б. Н. Ельцина на пост Президента РСФСР были выдвинуты кандидатуры бывшего Председателя Совета Министров СССР Н. И. Рыжкова, бывшего министра внутренних дел СССР В. В. Бакатина, председателя Либерально-демократической партии СССР В. В. Жириновского, председателя Кемеровского облсовета А. М. Тулеева, командующего войсками Приволжско-Уральского военного округа А. М. Макашова.

Центр борьбы за пост Президента РСФСР находился между Ельциным и Рыжковым. Каждый из них персонифицировал различные пути развития общества и государства. Если Рыжков в массовом общественном сознании ассоциировался с прошлым, то Ельцин — с будущим. Большинству избирателей нравился Ельцин, который к этому времени уже дважды избирался всенародно: сначала как народный депутат СССР, а затем как народный депутат РСФСР. К тому же, он являлся Председателем Верховного Совета РСФСР. Бакатин занимал промежуточное положение между лидирующей двойкой и тремя остальными претендентами. В общественном сознании Бакатин воспринимался как человек, приближенный к Горбачеву. Остальные три кандидата — Жириновский, Тулеев и Макашов как серьезные претенденты не рассматривались. Считалось, что они могут отобрать лишь определенную часть голосов у того или иного лидера.

В апреле 1991 года стартовал «новоогаревский процесс», в ходе которого предполагалось разработать новый Союзный договор. Основных проблем было две: во-первых, стремление автономных образований участвовать в дележе «союзного пирога» на равных с республиками, что не устраивало высшую власть, а во-вторых, вопрос о том, что делать с Горбачевым. Горбачев настаивал на своем праве распоряжаться налоговыми поступлениями из всех новых образований, а затем справедливо перераспределять их. Ельцин и его сторонники предлагали иной вариант: каждый сам собирает налоги, а затем из собранного некую часть посылают Горбачеву.

В мае месяце, пока стороны, не желавшие выходить на компромисс, препирались друг с другом, на рабочий стол Горбачева легла толстая папка, в которую первый секретарь ЦК КП РСФСР Иван Кузьмич Полозков сложил присланные из регионов письма с требованием отставки Генерального секретаря ЦК КПСС.

Формирование впервые созданного в истории России Министерства топлива и энергетики было сильно осложнено в связи с одновременным проведением кампании по подготовке выборов Президента РСФСР. Естественно, внимание всех госструктур и политических сил было приковано к этим выборам. Казалось, что никому до нашего министерства не было дела. Чиновники из Министерства экономики и финансов РСФСР и Госкомитета РСФСР по управлению государственным имуществом не ударяли пальцем о палец, чтобы выделить вновь созданной управленческой структуре служебные помещения, определить численность персонала, начислить фонд зарплаты. Все приходилось по крохам выбивать самому.

А тут еще шахтерские волнения! Рассмотрение требований шахтеров с момента моего назначения министром стало первой и главной проблемой тех дней. Это был настолько больной вопрос, что первым по счету работником аппарата Минтопэнерго РФ, раньше меня, стал первый заместитель министра по вопросам угольной промышленности Александр Евдокимович Евтушенко, назначенный постановлением правительства. Из-за массовости проблем, выдвигаемых шахтерами, которые требовали оперативного вмешательства правительства с целью их разрешения, даже рабочий кабинет Александру Евдокимовичу был предоставлен здесь же, в Белом доме.

Ко времени своего назначения во вновь образованное Министерство топлива и энергетики РФ Евтушенко имел значительный опыт работы в угольной промышленности. Он занимал различные должности на самой крупной в России угольной шахте «Распадская», а в 1986 году стал ее генеральным директором. Пока я решал организационные вопросы, Евтушенко от имени Правительства России гасил, как мог, накал шахтерских забастовок.

На встрече представителей шахтерских рабочих комитетов и стачкомов, состоявшейся в мае 1991 года после серии локальных забастовок в угольной промышленности страны, был образован Межрегиональный координационный совет рабочих — полномочных представителей угольных регионов страны. Но совет только аккумулировал проблемы, а решать их с утра до вечера приходилось нам с Александром Евдокимовичем. По требованию рабочих комитетов мы состыковывали их с различными столичными ведомствами, либо выезжали в регионы к митингующим или бастующим горнякам. Шахтеры жаловались на низкую и несвоевременно выплачиваемую зарплату, требовали, с одной стороны, ограничения годовой продолжительности времени нахождения под землей, а с другой — увеличения продолжительности трудового отпуска и наведения порядка в сфере предоставления жилья.

В подавляющем большинстве случаев мы были вынуждены выступать в роли посредников, потому что все, что касалось угольных шахт, находилось в ведении еще существовавшего Министерства угольной промышленности СССР. И это еще полбеды. Самое неприятное было в том, что требования бастующих шахтеров приобретали все более политизированный характер.