Да будет свет...

Глава 6 Прометей из Марьинской

Как я уже говорил, в нашей станице была гидроэлектростанция постройки 1947 года. Зимой, когда обводной канал замерзал, она не работала. Во время холодов функционировала тепловая электростанция (ТЭС) с одноцилиндровым двигателем, стоявшая в МТС. Грохоту от нее было на всю станицу, но свет горел только в домах местного начальства, да на столбах вдоль одной улицы. Простой люд пребывал в кромешной темноте. Я считал такое положение несправедливым и решил его исправить на свой страх и риск.

Стояла морозная лунная ночь… Так, кажется, начинаются многие сказки с участием смекалистого мужичка, обводящего вокруг пальца нечистую силу? Дождавшись, когда в МТС замолкнет движок (электростанция работала до полуночи), я вооружился чем-то похожим на пассатижи и на одном монтерском когте поднялся на опору, стоявшую напротив нашей землянки. Там вверху на изоляторах были сделаны приспособления, похожие на рога. А между рогами находилась перемычка, выполнявшая роль предохранителя. Чтобы прекратить подачу электроэнергии, надо было разорвать эту перемычку. Что и было сделано на всех вводах в дома жителей станицы, кроме тех, которые вели к домам начальства МТС. Я нашел перемычку, соединявшую магистральные провода с проводами, ведущими к нашему дому, соединил ее и крепко скрутил. Утром в наших «хоромах» уже горел свет, но на окнах приходилось закрывать ставни, чтобы начальство машинотракторной станции, находившейся неподалеку от нас, не догадалось, что мы пользуемся электричеством без его разрешения.

В нашей школе интересно проходили встречи Нового года. Но на праздник допускали учеников только с определенного класса. Мне все время не везло. Как только я переходил в следующий класс, планка допуска поднималась, и меня на елку не допускали. Учась в 6 классе, я услышал: на новогодний вечер обязательно будет допущен ученик, сделавший и раскрасивший много елочных флажков. Я вкалывал изо всех сил. Почти всю елку увешал флажками. Но меня все равно не пустили. Возмущению моему не было предела. Но мысль пройти на елку не покидала меня. Ходил я, ходил, думал-думал… И придумал! Нашел где-то длинный кусок проволоки и накинул его на электрические провода, ведущие к школьному зданию. Произошло короткое замыкание — и свет в школе погас. Все из школы бросились на улицу, чтобы там подождать включения света. Когда двери распахнулись, я, минуя встречную толпу, проскочил в помещение школы. Минут через тридцать свет загорелся, и я имел возможность повеселиться со всеми.

Но однажды тяготение к экспериментам с электричеством чуть было не сыграло со мной злую шутку. Как-то заискрил предохранитель на вводе в дом Анастасии Афанасьевны, и свет погас. Я решил узнать, в чем дело. Накрапывал мелкий дождь. Босой, я забрался на наваленную у стены дома кучу глины и дотянулся до ввода найденным стеблем подсолнуха. Мне тогда не пришло в голову, что у меня в руках — отличный проводник тока. Сырым стеблем я коснулся фазного провода, попал под напряжение «фаза — земля» — и получил удар током. Спасла незадачливого Прометея скользкая глина. Я съехал по куче вниз, прервав смертельное движение электронов. Поистине не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Но определенно нужно было сначала поскользнуться на невысокой глиняной куче, чтобы достичь уже других, более надежных, высот в профессии энергетика.

После окончания 7 класса, получив по всем предметам «отлично» и только по русскому — «хорошо», я начал поиски учебников для 8 класса. Учебники в то время были дефицитом. Мама отдала мне последние копейки на их приобретение.

В один летний день я вернулся домой радостный с комплектом учебников. Какая-то часть была мною куплена, а остальное — выделено в школе из старого фонда. Дома были брат Александр и его друг Григорий Рассказов — однокашники по Воронцово-Александровскому училищу сельской электрификации. Обращаясь к Александру, Григорий сказал:

— Зачем тратить деньги на эти книги? Надо идти учиться в техникум.

За работу в колхозе мама, естественно, денег не получала, и единственным источником небольших денежных поступлений в нашей семье была зарплата брата. Неожиданно Александр поддержал Григория:

— Окончил семь классов — и хватит! Надо идти в техникум или работать — матери помогать.

Я с ним не согласился и категорически заявил, что буду продолжать учебу в школе. Чтобы учиться в техникуме, тоже нужны средства и материальная поддержка семьи, да и квалификация техника меня не устраивала. Я хотел стать специалистом с высшим образованием и не мыслил своего будущего по-иному. Разговор шел на повышенных тонах.

Александр и Григорий были под хмельком, и наша беседа едва не закончилась потасовкой.

— Нет, — заявил я брату, — как бы трудно ни было, но я все-таки получу среднее образование, поступлю в институт и стану инженером. Я буду руководителем, а вы (я имел в виду брата и его товарища) попадете ко мне в подчинение. Я вас еще повоспитываю!

Этот вопль моей души оказался пророческим.

«Обыкновенно думают, — писал Лев Николаевич Толстой в повести «Дьявол», — что самые обычные консерваторы — это старики, а новаторы — это молодые люди. Это не совсем справедливо. Самые обычные консерваторы — это молодые люди. Молодые люди, которым хочется жить, но которые не думают и не имеют времени подумать о том, как надо жить, и которые поэтому избирают себе за образец ту жизнь, которая была». Передо мной не стоял вопрос: кем быть? Я знал об этом уже давно: только инженером! Образ государственного человека в строгом мундире стоял перед моими глазами, манил меня к себе, не давал спать ночами.

Инженер, убеждал я себя — и верю в это до сих пор, — поприще прочное. Инженеры всегда и всюду были и будут нужны, особенно после войны, когда страна, зализывая нанесенные ей раны, день ото дня наращивала темпы промышленного производства, поднимала сельское хозяйство, расширяла сферу жилищного строительства. Профессия — это фундамент человеческой жизни, в ней органично проявляется характер человека, его взаимоотношения с персонажами из других социальных рядов. Профессия определяет все: и начальников, и сослуживцев, и знакомых, и даже будущие производственные конфликты. Дело, профессиональная занятость, работа — вот настоящая жизнь, вот «среда обитания» современного человека. Значит, надо профессией овладеть, и тогда она сама подведет тебя к рубежу, за которым будет все, что ты захочешь в себе увидеть. Только приложи руки, только пошевели мозгами. Своим юношеским умом я понимал, что жизнь вокруг меня не упрощается, а наоборот, — усложняется, и только знания помогут мне понять законы этого усложнения.

Я очень рано понял, что человек должен сам слепить себя, сделать свою карьеру, хотя это слово в те времена почти не употреблялось в положительном смысле. Тогда больше говорили «тебе надо встать на ноги», «выйти в люди», что означало самостоятельность, наличие обеспеченного будущего, а не прозябание на задворках чужого успеха. Свое слово я сдержал. Впоследствии брат и некоторые его друзья, в том числе и Григорий Рассказов, уже крупные специалисты-энергетики, работали под моим руководством в Ставропольэнерго.

Мне было чуть больше шестнадцати, когда страну потрясло сообщение о смерти Сталина, прозвучавшее по радио рано утром 6 марта 1953 года. В это трудно было поверить, поскольку с утра до вечера государственная пропаганда навязывала людям мысль о бессмертии вождя. Услышав печальную весть, я вскочил с постели и помчался к Николаю Николаевичу, моему старшему двоюродному брату. Это был сын моей тетки по отцу, Матрены Афанасьевны, боевой летчик, занимавший тогда ответственную партийную должность. Я спросил его:

— Как ты думаешь, кто будет вместо Сталина?

Он уверенно ответил:

— Конечно, Берия.

Я не согласился:

— Нет, будет Маленков!

— Почему?

— Не знаю, но в последнее время он был правой рукой Сталина.

Через три дня мы вновь собрались у Матрены Афанасьевны по какому-то поводу. За столом возник спор: Николай утверждал, что страну возглавит Берия, а я — что Маленков. Мы поссорились, дело дошло до оскорблений. Николай назвал меня молокососом, который ничего не понимает и ни в чем не разбирается. Я тоже закусил удила. Разгорелся бой в Крыму: все в дыму, ничего не видно! Мать поняла, чем может кончиться разговор, отказалась от обеда и увела меня домой — от греха подальше.

С Маленковым в моей жизни связано немало интересных наблюдений. Конечно, мне не пришлось встречаться с ним персонально, но личность этого политика существенным образом повлияла на мое профессиональное становление. Я знал биографию своего кумира, наблюдал за стилем его руководства и образом жизни. Почему я испытывал уважение к Георгию Максимилиановичу? Наверное, потому, что всегда видел его рядом со Сталиным. Я знал, что Маленков принадлежал к ближнему кругу вождя, к тем политическим и хозяйственным деятелям, о которых с утра до ночи говорит радио, пишут газеты. Нам внушали, что наши вожди заботились о народном благе, а я себе говорил: «Значит — и о каждом жителе станицы Марьинской».

Маленкову пришлось вплотную заниматься решением нар однохозяйственных проблем, накопившихся во время войны и после нее. Ведь он, в качестве члена ГКО, с 1943 года возглавлял Комитет при СНК СССР по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации. Заботу Маленкова о народе я почувствовал наяву в 1955 году, когда он, будучи Председателем Совета Министров СССР, отменил налоги, которыми при Сталине были обложены все подсобные хозяйства. Например, от нашей коровы мы должны были ежегодно сдавать государству не менее 550 литров молока и до 40 килограммов сливочного масла. При низкой жирности молока вес дани увеличивался. До Маленкова по нашим дворам постоянно шарили учетчики, считавшие количество насаждений по кустам и стволам. Нам запрещали использовать колхозные корма, не разрешали пасти на колхозных угодьях домашнюю скотину. Так что сегодня я с большой иронией вспоминаю строки: «Все вокруг колхозное, все вокруг мое». Это было совсем не так. А после решений, инициированных Маленковым, у нас появился свой огород примерно в двадцать соток, где мы высадили ягодные кустарники, плодовые деревья. Все вокруг сразу преобразилось, и мы вздохнули свободнее.

Мог ли я тогда достаточно объективно и полно судить о достоинствах Маленкова? Ведь мне было не так много лет. Наверное, не мог, хотя многое успевал увидеть и запомнить: сказывалось раннее возмужание, постоянное обсуждение этих проблем дома и на улице. Просто внутреннее чутье мне подсказывало: Маленков — один из тех наследников Сталина, который достойно понесет его знамя дальше. Я уважал Маленкова, наверное, еще и потому, что некоторый период его служебной карьеры был посвящен энергетике: в 1955–1957 годах он занимал должность министра электростанций СССР. Впоследствии, будучи начальником Главвостокэнерго — Главного управления по эксплуатации энергосистем Сибири и Востока Министерства энергетики и электрификации СССР, я часто бывал на Усть-Каменогорской ГЭС, где с 1957 года Георгий Максимилианович директорствовал, откуда его избрали в состав Восточно-Казахстанского областного комитета КПСС и где он был исключен из рядов партии. Потом была Экибастузская ТЭЦ, на которой он проработал до 1961 года, вплоть до выхода на пенсию. Я сидел в его кабинете, бережно перебирал и листал книги из его библиотеки.

Мы и хоронили Маленкова как энергетика ведомственного уровня. Конечно, не удалось избежать претензий со стороны сына, но тогда свято соблюдалась субординация в отношении усопших — прижизненное положение на иерархической лестнице имело на похоронах большое значение. Чтобы повысить статус похорон Маленкова, нужны были указания Политбюро ЦК КПСС, а они так и не последовали. Поэтому Георгия Максимилиановича похоронили на Кунцевском кладбище рядом с женой, Валерией Алексеевной Голубцовой, которая с 1943 года занимала должность ректора Московского энергетического института.

Пытаясь присоединить осколки одной жизни к общей цепи свидетельств о прошлом нашей страны, я вновь и вновь перечитываю пожелтевший от времени, истрепанный на сгибах номер газеты «Правда» от 9 марта 1953 г. Я его бережно храню в семейном архиве вот уже более полувека. На первой полосе — траурная фотография. Колонный зал Дома союзов. У гроба Сталина в почетном карауле стоят знакомые мне с детства лица: В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, Л. П. Берия, Г. М. Маленков, Н. А. Булганин, Н. С. Хрущев, Л. М. Каганович, А. И. Микоян. В который уже раз перечитываю скорбную статью Алексея Суркова «Великое прощание»: «Вот вихрастый, не по годам посерьезневший московский подросток. Каким долгим, совсем взрослым, глубоким взглядом вглядывается он в черты сталинского лица, невольно замедляя шаг! Как будто на всю свою будущую жизнь, крылатую и светлую, хочет сохранить образ Великого, неизгладимое воспоминание о нем». Конечно, я тогда был далеко от Москвы, но, как дитя своего времени, чувства испытывал не менее глубокие…

По случаю траура напротив клуба нашей станицы 9 марта был установлен столб с двумя громкоговорителями. По ним мы услышали, как по всей стране объявили пятиминутное молчание, весь транспорт был остановлен. Потом транслировался траурный митинг, который открыл Маленков. Многие плакали. Слезы были свидетельством искренности. Вторым выступил Молотов, а третьим — Берия. Когда над нашими головами прозвучали слова: «Под знаменем Ленина — Сталина, под руководством Коммунистической партии Советского Союза во главе с Георгием Максимилиановичем Маленковым — вперед, к победе коммунизма!» — я облегченно вздохнул:

— Ну, вот — я же говорил…

В споре с братом я оказался прав. На другой день в школе, в окружении своих сверстников и друзей, я объявил: «Маркс — Энгельс, Ленин — Сталин, Маленков — Дьяков». Эти слова быстро облетели всю школу. Классный руководитель, оставив меня в классе одного, сказал: «Смотри — довыступаешься!» Но «крылатая» фраза долгое время ходила среди учеников старших классов.

После смерти Сталина общество еще некоторое время жило под воздействием инерции, боясь перемен, боясь неизвестности, которые эти перемены могут принести. Но в стране уже начинался процесс тихой десталинизации. 22 апреля 1953 года газета «Правда» опубликовала традиционные, привычные, мало значащие для непосвященных «Призывы ЦК КПСС к 1 Мая». Это был набор лозунгов, с которыми трудящимся надлежало выходить на демонстрации, а местным властям — украшать города и села. В общем, заурядный пропагандистский документ, в котором на сей раз содержалось нечто неожиданное для партийных функционеров. В нем не упоминалось имя И. В. Сталина. Две недели спустя новая идеологическая линия обрела более четкое выражение в закрытом постановлении Президиума ЦК КПСС от 9 мая 1953 года «Об оформлении колонн демонстрантов и зданий…». Оно потребовало невероятного — полного отказа от использования во время праздников чьих бы то ни было портретов. Думаю, не нужно говорить, что за этим постановлением стоял Маленков. Правда, вскоре это решение было отменено, что свидетельствовало о продолжении битвы титанов за влияние на общественно-политические процессы после смерти «вождя всех времен и народов».

Что можно прибавить к характеристике Сталина кроме того, что о нем уже рассказано и написано? Кто-то относит Иосифа Виссарионовича к великим личностям и считает, что его жизненный уклад не был направлен на достижение личных интересов, а кто-то упрекает его во властолюбии и кровожадности. Одни считают, что он посвятил свою жизнь интересам государства и заявляют, что с его именем на фронте люди шли на подвиг. Другие видят в нем уединившегося от мира мизантропа, маньяка, человеконенавистника. Все это — крайности. Мне кажется, воскресни вдруг сегодня «отец и учитель», многие в раздираемой интригами Москве почитали бы за честь внести его на своих руках в Кремль. Необходимо провести четкую грань между Сталиным — человеком, способным на подлинные чувства, человеком, которого в стране никто не знает, и Сталиным — мифом, монументом, отказавшимся от всего, что обыкновенно составляет жизнь человека. Самоотречение от самого себя — такова была его жестокая плата за власть.

А если искать виновников репрессий, то они заложены в основе режима большевиками. В самых прочных русских семьях было разрушено патриархальное благочиние, произошел разрыв родителей с детьми. Были открыты шлюзы языческим инстинктам, наиболее оголтелые подняли руку на Бога. Красный угол избы, где испокон веков стояли передаваемые по наследству семейные иконы, был залеплен постыдными картинками, а святые лики преданы надругательству. Но не иконы тогда пострадали, а сердца людские. Смысл происшедшего осознается сегодня постепенно, с необратимым опозданием, с оглядкой на официальные инстанции, да и то далеко не всеми. Народ все еще вслушивается в гулкую поступь своей истории…

Тем временем мое обучение в школе подходило к концу. Я вступил в тот возраст, когда у юношей над верхней губой обозначается пушок, когда мышцы наливаются неукротимой силой, когда хочется взлететь высоко под облака, сделать что-то очень значительное и важное. Я уже более осознанно приглядывался к своим преподавателям, видел, чем отличается один от другого, оценивал человеческие и профессиональные качества каждого.

В Марьинской средней школе работали хорошие преподаватели, имевшие большой опыт педагогической деятельности, в том числе и в стенах старой гимназии. Один из них — Даниил Петрович Растеряев, преподававший математику еще с дореволюционных лет. Его сын, ставший поэтом, писал под псевдонимом Валентин Марьинский.

С большой теплотой я вспоминаю Константина Артемьевича Губина. Наш классный руководитель прошел войну, получил звание майора, был контужен, во время бомбежки потерял семью. Наш класс стал для него фактически второй семьей. Это был талантливый физик, химик и биолог. Под его руководством мы, ученики, принимали активное участие в создании в школе кабинетов по физике и химии. На территории школы нашими руками был разбит уникальный по тому времени сад-огород, который мы называли «наш дендрарий». Собрав в нем редкие сорта различных растений, мы получали здесь первый опыт селекционной работы.

Мы считали Константина Артемьевича своим старшим товарищем, безгранично доверяли ему и за глаза звали Костей. В разговоре с ним запретных тем не было. Однажды осенью я, ученик 8 класса, ремонтировал в сарае свои белые парусиновые туфли, которые хотел потом перекрасить в черный цвет. Костя сидел рядом. Он стал спрашивать, как я отношусь к одной нашей учительнице, Марии Васильевне. Я спросил его безо всяких обиняков:

— Вы что, хотите жениться?

— Да, — ответил он.

— Вы это — серьезно или шутите? — продолжал я допытываться с дотошностью пчелы, привлеченной запахом яблочного джема.

— А каково твоё мнение? — настаивал на ответе Константин Артемьевич.

— Отрицательное.

— Почему? — насторожился мой собеседник.

— Да видели, как она прогуливается со всякими, — отрубил я, назвав имена мужчин, замеченных в контактах с Марией Васильевной.

К гулящим женщинам я относился, как горец, — непримиримо. Но зато готов был отдать жизнь, защищая маму, если к ней, как мне казалось, приставали мужчины. Один раз — было мне всего лет шесть или семь — за свое поведение пострадал какой-то военный. Когда он, выпятив грудь колесом, начал ходить вокруг мамы, я, не долго думая, ударил его камнем по коленной чашечке. Вся его «любовь» сразу куда-то испарилась.

Костя «выбивал» из меня информацию о других женщинах нашей школы.

— А что скажешь об учительнице английского?

— Да она такая же: связалась с рентгенологом Рафаэлем!

— Серьезно?

— Серьезно.

Костя, видимо, был неравнодушен к учительнице английского языка, и мой ответ, наверное, запомнил. Наш классный руководитель был мужик крупный, здоровый. Как-то он застал Рафаэля, армянина по национальности, в гостях у объекта своих переживаний и что-то такое неприятное ему сказал. Рафаэль вспылил и в присутствии учительницы дал Косте пощечину. Тогда Костя со словами: «У вас, врачей, бьют так, а у нас, артиллеристов, — по-другому!» — взял Рафаэля за галстук — да как ему врезал! Рентгенолог исчез за углом, а галстук остался в руках у Кости.

Лично мне нравилась фельдшерица Мария Ивановна. Муж ее погиб на войне, она растила сына одна, дружила с моей матерью. Это была симпатичная, даже, можно сказать, красивая женщина. «Вот кто мне нравится», — все время говорил я Косте. «Почему?» — допытывался тот. «Ну, во-первых, муж погиб, остался сын. А во-вторых, — не гуляет», — приводил я «железные» аргументы. И Костя взял Марию Ивановну в жены. Всем десятым классом мы помогли новобрачным построить собственный дом. Вместе с родителями мы делали саманные кирпичи, принимали участие в возведении стен и крыши, в обмазывании стен глиной и их побелке.

Сильное влияние на учеников нашей школы оказывал преподаватель физкультуры и (по совместительству) общественных дисциплин Илья Андреевич Демченко. Мне кажется, что на таких людях, как на стержне, держится любой коллектив. Сам физически хорошо подготовленный, он, вторя Фукидиду, убеждал школьных мальчишек: «Невелика разница между двумя мужчинами, но превосходство принадлежит тому, кто воспитан в наиболее суровой школе». Как всякая сильная личность, он никогда не пытался утвердиться за чужой счет. Илья Андреевич обладал великолепными организаторскими способностями, на пустом месте, практически с нуля, создал добротную спортивную базу. Заражая своим энтузиазмом окружающих, Демченко тем не менее считал, что чрезмерные занятия спортом, погоня за результатом губительны для человека, а умеренные физические упражнения, наоборот, полезны.

Илья Андреевич не ставил задачу «выжимать» из нас так называемые высокие показатели: главным для него в работе с нами было укрепление юношеского организма. Учитывая полуголодную жизнь большинства учеников, он превращал уроки физкультуры в маленькие праздники, на которых мы получали максимальное удовольствие. Это благодаря его стараниям я одержал свои первые победы в беге на дистанциях четыреста и десять тысяч метров.

Очень уважали мы учительницу русского языка и литературы, Елену Петровну Кузовлеву, молодую и красивую женщину. В то время ей было 25 лет. Без особых усилий став душой класса, она легко наладила с нами добрые отношения. Настоящий профессионал своего дела, она, подобно Ариадне, помогала нам в длинном путешествии по безграничному миру слова, пробуждала уважение к русскому языку, учила пользоваться им как инструментом познания бытия. Она расшифровывала нам великий смысл тургеневского высказывания о великом, могучем, правдивом и свободном русском языке. Благодаря ее разъяснениям нам становился более понятным смысл суждения Ломоносова, считавшего, что русским языком пристойно говорить и с Богом, и с друзьями, и с неприятелем.

Елена Петровна могла часами рассказывать о разных писателях и поэтах, читала отобранные по своему вкусу отрывки из художественных произведений, трогательные стихи, высвечивая для нас пути, ведущие в глубины авторского замысла. Преподаваемая ею литература представала перед нами не обычным уроком, а как одно — пусть это звучит с пафосом — из величайших достижений русской нации, как одна из основ формирования нашего национального самосознания. Но что в ней было совсем из ряда вон выходящим, так это умение, не взирая ни на что, вставать на защиту учеников, отстаивать наши интересы на заседаниях педагогического совета.

В Елену Петровну были влюблены многие учителя-мужчины и большинство парней старших классов. Лично я на всю жизнь сохранил в своей душе большую благодарность, признательность и любовь к ней за все, что она вложила в меня для получения отличной оценки по литературе, позволившей мне окончить школу с медалью. Через год после нашего выпуска ее «похитил» бравый лейтенант, ставший впоследствии полковником и занявший высокую должность в войсках связи. И так становится грустно при мысли, что нашей Елены Прекрасной уже нет на свете…

Незадолго до моего выпуска директором школы был назначен отставной полковник Бережной. Он служил в Германии командиром полка и привез оттуда несколько машин, набитых личным имуществом, которое хранил в здании начальной школы. На его кожаном пальто были штампованные пуговицы со слабо заметным изображением свастики, что нас совершенно шокировало. Говорили о нем с плохо скрываемой неприязнью. И с Костей он не нашел общего языка. Представьте себе дуэт: грабитель — и боевой артиллерист!

Гроза грянула на выпускном вечере. К этому торжественному событию все готовились заранее. Родители накрыли стол, принесли спиртное, сами сделали мороженое. Мальчишки, конечно, захмелели, а Костя со слезами на глазах обнимал каждого из нас. Увидевший эту сцену директор презрительно — через плечо — процедил:

— Что ты облизываешь колхозные сопли?

Мы услышали эти слова. «Какие колхозные сопли?» — взъерепенились выпускники. Человек десять окружили директора в коридоре. Одного выпускника директор ударил по лицу. Началась драка, в которой я участия не принимал. Наутро у всех предполагаемых зачинщиков беспорядков (в том числе и у меня) директор отобрал аттестаты зрелости. Директор никак не мог поверить, что драку с ним начал не я, а учительский сын — Геннадий Ватрушин.

После вмешательства секретаря райкома КПСС документы нам вернули, но горький осадок остался на всю жизнь. Таких людей, как Бережной, надо гнать от школ на расстояние пушечного выстрела. Как флейта не может играть без отверстий, так и директор школы не может считаться таковым без душевного расположения ко всем ученикам, независимо от их социального положения. А выпускной фотографии у меня, к великому сожалению, нет, потому что в нашей семье, как и в большинстве других, не было денег, чтобы заплатить фотографу.

Школу я закончил с серебряной медалью, тем самым получив право выбрать для поступления любое высшее учебное заведение СССР. Весь класс бурлил. Мои однокашники строили планы на будущее, обсуждали, кто куда поедет учиться дальше. В груди многих юношей и девушек горело поистине непреодолимое желание вырваться из болота будничной жизни. Образовалось несколько групп. Одна (в нее входили преимущественно девочки, в том числе и моя двоюродная сестра Люба Дьякова) намеревалась попытать счастья в гуманитарных вузах города Москвы.

Мальчики выбирали учебные заведения другого профиля. Сын военкома, например, хотел поступить в Военную академию бронетанковых войск им. Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского, другие ребята поговаривали о Грозненском государственном нефтяном институте имени академика М. Д. Миллионщикова. Все были охвачены чувством фантастического восторга, граничащего с упоительным счастьем, которое посещает создателей летательного аппарата, шумно обсуждающих элементы изобретенной конструкции, способной поднять их в небесную высь. Но кто в этом возрасте знает, что счастье — это в большинстве случаев только горизонт, к которому человек приближается с такой же скоростью, с какой тот от него отдаляется?

Как и все мальчишки военной поры, я мечтал быть летчиком ВВС. Небесные просторы влекли меня, как тех трех подростков, что изображены на картине Александра Александровича Дейнеки «Будущие летчики». Рассматривая любимую репродукцию в какой-то книге, я видел в одном из этих мальчишек себя. В ушах все время звенела ставшая гимном советской авиации песня:

Правда, яркость этого желания под давлением жизненных обстоятельств постепенно поблекла, а потом оно и вовсе исчезло в океане новых забот.

Привлекала меня и профессия юриста. Я знал, что юридическое образование имели поэт Александр Блок, политический деятель Владимир Ульянов, писатель Леонид Андреев, партийный функционер Александр Керенский и многие другие известные личности. Юрист — это звучит! Но кто мне даст денег, чтобы уехать в другой город? И стипендию на юридическом платили небольшую. Поэтому главным критерием для меня при выборе места учебы было обязательное наличие трех составляющих: формы, стипендии и денег на дорогу. Такие жесткие условия диктовали материальные соображения.

Свой окончательный выбор стать инженером-энергетиком я, как уже писал, сделал давно. Все известные в стране энергетические вузы мне не подходили либо из-за низкой стипендии, либо из-за отдаленности и отсутствия средств, чтобы до них добраться. И, как правило, в этих вузах не было формы, а проблема одежды была для меня немаловажной. Исходя из этого, мой выбор пал на Северо-Кавказский горно-металлургический институт (СКГМИ). Я направил туда необходимые документы. Через некоторое время меня известили о том, что я зачислен студентом отделения электромеханики горного факультета прославленного института.

Так закончилось мое трудное детство, в котором почти не было безоблачных дней. Жизнь никогда не представлялась мне волшебной лестницей. Это только там: едва вступишь на начальную ступеньку, как через положенное количество лет — не успеешь дух перевести! — окажешься на самом верху. Трудности мне были даны не для наказания, а для испытания. Ведь сказано: наказывают грешных и неисправимых, а испытания посылают сильным, чтобы проверить их мужество и преданность истине.