Да будет свет...

Глава 33 Цена своеволия

Занимаясь энергетикой Казахстана, я имел счастье участвовать в работах, связанных с обеспечением космических запусков с космодрома Байконур, расположенного рядом с городом Ленинском.

Кто в Советском Союзе знал тогда об этом городе, основанном 5 мая 1955 года, но так и не обозначенного на картах? Только лишь местные жители, да военные, выполнявшие свои особые задачи. В Ленинске находилась ТЭЦ, обеспечивавшая город теплом, а космодром — электроэнергией. Электростанцию эксплуатировали военные, и она была доведена «до ручки». О какой-то надежности электроснабжения космодрома не могло быть и речи. А ведь в период запуска ракеты была необходима четкая, бесперебойная и надежная поставка электроэнергии на все установки, пульты управления, главный вычислительный центр запуска.

Передо мной была поставлена четкая задача — обеспечить такую надежность. Первым моим шагом было строительство подстанции 500/220 кВ. Основными источниками энергии, подававшейся по линиям 220 кВ, являлись Джамбулская ГРЭС им. 50-летия Октябрьской революции (ныне — Жамбылская ГРЭС им. Т. И. Батурова) и Кызылордынская ТЭЦ. Резервным источником питания являлся Карагандинский энергетический узел, подававший энергию по линиям электропередачи в габаритах 500 кВ, но работавших на напряжении 220 кВ. С введением такой схемы надежность электроснабжения была резко повышена, но стопроцентной гарантии все равно дать было нельзя. Поэтому при космических запусках все время приходилось волноваться и задавать себе один и тот же вопрос: «А не произойдут ли непредвиденные сбои, которые повлекут за собой тяжелые последствия?» К счастью, таких сбоев не было.

За несколько суток до запуска я получал совершенно секретное оповещение, после чего начиналась подготовка к обеспечению надежного энергоснабжения. Для энергетиков этого региона вводился режим работы «особый период», который действует, как правило, только в военное время. Основная тяжесть при этом ложилась на ОДУ энергосистем Казахстана и сетевые предприятия Южказэнерго, где управляющим был Калык Абдуллаевич Абдуллаев, вскоре назначенный первым заместителем министра энергетики и электрификации Казахской ССР. Я уважал и поддерживал этого молодого, энергичного руководителя и в меру своих возможностей способствовал его выдвижению на должность первого заместителя Председателя Совета Министров — председателя Госплана Казахской ССР.

На Байконуре я был причастен и к совершенно секретному тогда проекту многоразовой космической системы «Энергия-Буран». Мне посчастливилось работать вместе с летчиком-космонавтом № 2, в то время еще генерал-лейтенантом Германом Степановичем Титовым, возглавлявшим группу ответственных специалистов, отвечавших за наземные инженерные коммуникации, куда входил и я. Проект «Буран» находился в стадии активного испытания, и все свидетельствовало о том, что Советский Союз находится на пороге очередного прорыва в космос. С ноября 1987 года по март 1988 года летчики-испытатели Иван Иванович Бачурин и Алексей Сергеевич Бородай выполнили шесть атмосферных полетов на аналоге «Бурана» — БТС–002, отрабатывая автоматическую и ручную посадку корабля. Свой первый и последний полет «Буран» совершил в беспилотном режиме в ноябре 1988 года. Бачурин ушел на пенсию в декабре 1992 года, а через год уволился из армии и Алексей Бородай. В 1993 году программа «Буран» была закрыта.

Мои домочадцы не знали о моих командировках на Байконур, а тем более — о работе в составе правительственной комиссии по «Бурану». Я тогда наивно полагал, что при наличии такой мощной силы, как КГБ, коей полагалось денно и нощно заботиться о сохранении государственных интересов, об утечке сведений по закрытым темам не может быть и речи. Однако Герман Степанович развеял мою уверенность и показал американский журнал, на страницах которого, как говорится, «в полный рост» было помещено изображение ракеты-носителя и нашей, по выражению Титова, «птички» с указанием всех параметров. Герман Степанович тогда горько усмехнулся:

— Мы думаем, что все держим в секрете, а они-то, оказывается, все знают…

За участие в космической программе «Буран» я был отмечен крупной по тем временам денежной премией, которую получил через закрытый спецотдел министерства общего машиностроения СССР. А жене пришлось сказать, что это — вознаграждение за рационализаторское предложение.

Столкнувшись с проблемой обеспечения надежности энергоснабжения Байконура, я принял решение о строительстве временной передвижной электростанции мощностью 72 МВт. Такая электростанция состояла из трех вагонов, каждый из которых обеспечивал мощность по 24 МВт. В свою очередь, в каждом вагоне размещалось по две турбины по 12 МВт. Но, по большому счету, там необходимо было строить стационарную электростанцию мощностью порядка 400 МВт, которая работала бы на таком чистом в экологическом отношении топливе, как газ. Предварительно я согласовал с военными все вопросы строительства. Мы все просчитали, наметили разработчика генерального проекта. Но перед окончательным принятием решения на строительство нужно было определить генерального подрядчика.

В городе Ленинске находилась военно-строительная организация Министерства обороны СССР, имевшая хоть и небольшую, но собственную строительную базу. Поэтому я полагал нецелесообразным привлекать генподрядчика со стороны: им должно было стать Министерство обороны. При этом наши тепломонтажники уверяли, что все сделают, как надо. Но военные не захотели брать на себя решение этой проблемы. Тогда я предложил вынести этот спорный вопрос на решение заместителя Председателя Совета Министров СССР Б. Е. Щербины.

Борис Евдокимович запомнился мне как неординарная личность. Занимая выборные комсомольские и партийные должности, он дошел до первого секретаря Тюменского обкома КПСС. Благодаря его усилиям в Тюменской области был создан топливно-энергетический комплекс, бурное развитие получила энергетическая, лесная, деревообрабатывающая, легкая промышленность, различные виды транспорта. Щербина одним из первых выступил с идеей закрепления человека на Севере. Он считал, что на Севере человек должен жить в домах, которые не хотелось бы покидать. Результатом его последующей — в течение 11 лет — работы в должности министра строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности СССР стало удвоение протяженности магистральных трубопроводов и возрастание в несколько раз темпов обустройства нефтяных и газовых промыслов, что позволило стране выйти на первое место в мире по добыче нефти и газа. Это был энергичный, сильный руководитель, умевший, как говорится, схватывать на лету и не боявшийся внедрять в практику производства все, что появлялось нового в технике, технологии и науке.

В его кабинет в кремлевском здании Совета Министров СССР были приглашены заместитель министра общего машиностроения СССР — начальник Главкосмоса СССР, а также более десяти генералов и полковников, представлявших интересы военного ведомства. На совещании также присутствовали министр энергетики и электрификации СССР Анатолий Иванович Майорец, начальник ЦДУ ЕЭС СССР Евгений Иванович Петряев, заместитель председателя Бюро Совета Министров СССР по топливно-энергетическому комплексу Юрий Кузьмич Семенов.

Щербина, в силу особенностей своего характера, проводил совещания своеобразно. В соответствии со своим стилем он сразу расставлял все точки над «i». Демонстрируя силу с целью привлечения внимания всех присутствующих на совещании к своей персоне, обладавшей, как он, наверное, полагал, непререкаемым авторитетом, Борис Евдокимович выбирал жертву, которую должен был размазать по столу у всех на глазах.

С краткой информацией о цели совещания выступил Семенов. Никаких вопросов ко мне не последовало. Вдруг Щербина взвился:

— Безобразие! Как вы могли довести энергоснабжение космодрома до такого состояния? Вы занимаетесь своим делом или нет!?

Военные съежились. Они знали, что это я привел их сюда, проделав большую работу по устранению недостатков, которые у них накопились. На этом совещании должна была получить одобрение программа действий, выработанная мной совместно с военными. Вопрос был подготовлен досконально. Нужно было просто договориться, кто будет генеральным подрядчиком: Минэнерго СССР или Минобороны СССР. Но Щербина, не вникнув в суть проблемы, решил продемонстрировать военным свои властно-волевые качества, выбрав для этого такую фигуру, как заместитель министра энергетики и электрификации Союза ССР. Майорец сидел рядом со мной с опущенной головой.

Поначалу я молчал, слушая несправедливые нападки, но скоро терпение мое лопнуло. Я встал и довольно резко оборвал Щербину:

— Почему это вы решили отчитывать меня в присутствии подчиненных и военных? Смею вам напомнить, что это совещание подготовлено и проходит по моей инициативе. Это я настоял на его проведении! Это я готовил все вынесенные на сегодняшнее обсуждение вопросы! Как мне кажется, вы должны были свои претензии высказать Министерству обороны СССР, а не хлестать меня по физиономии перед собравшимися. Разве можно так себя вести? Вместо принятия решения вы изощряетесь в способах, как меня лучше пригнуть.

Борис Евдокимович опешил. Остолбенели и военные. Хорошенькая была картина: заместитель отраслевого министра схлестнулся с заместителем Председателя Совета Министров СССР! Не каждый день увидишь такое. Видно было, что Щербина не ожидал такого отпора. Растерянный, он повернулся к Майорцу и промолвил:

— Анатолий Иванович, что он такое говорит?

Анатолий Иванович молчал. Я чувствовал, что он тоже оскорблен до глубины души и не хочет принимать сторону Щербины.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Казалось, воздух звенел от напряжения, как перетянутая струна. Никто не знал, как выйти из этого положения. Вместо делового обсуждения получилась какая-то свара. Чувствовалось, что тяготевший к популизму Щербина не был готов к проведению такого серьезного совещания, а поэтому решил показать генералитету свою эрудированность и способность быстро решать проблемы. Как правило, он проявлял активность лишь в том случае, если наверняка знал, на чем можно выгодно сыграть. Тогда он брал на себя инициативу и начинал давить с целью продемонстрировать, что он сидит на своем месте, владеет ситуацией и может ее решить.

Затянувшуюся паузу прервал Юрий Кузьмич Семенов, знавший слабые стороны своего начальника. Спасая положение, он сказал:

— Борис Евдокимович! Посмотрите, как удачно сюда можно провести газопровод…

Тот сразу встрепенулся:

— Где чертеж?

Щербина углубился в изучение чертежа, делая вид, что никакого инцидента не произошло. Полилось обсуждение тонкостей строительства газопровода. Совещание продолжилось, но к вопросу о назначении генерального подрядчика так и не подошли. Я напомнил Щербине:

— Так надо все-таки определить, кто будет генподрядчиком!

Тот опять вскинулся раздраженно:

— Вы, что, сами договориться не можете? Анатолий Иванович, я поручаю вам самому решить этот вопрос с Министерством обороны.

Сбросив тяжесть проблемы на чужие плечи, Борис Евдокимович объявил совещание закрытым, а мне предложил остаться.

Когда все вышли, Щербина начал меня стыдить:

— Анатолий Федорович, разве можно так вести себя? Вы же находитесь у зампреда Совета Министров…

— Борис Евдокимович, — перебил я его, — а вам так вести себя разве можно? Я ведь заместитель союзного министра, работаю не за страх, а за совесть. Вы даже не вникли в суть дела. Ведь это я их вытащил к вам. Это я организовал совещание. Это я поставил вопрос, чтобы ускорить процесс. Вместо того, чтобы пожурить военных за десятилетнее ничегонеделание, за срыв энергоснабжения космодрома — я их спасаю все время «времянками», несмотря на затраты! — вы меня при них — мордой об стол! И должностные лица Минобороны, которых я укорял и воспитывал, сидели и злорадствовали, любуясь сценой моего унижения. Я никому не позволю так к себе относиться!

Щербина не стал комментировать мои доводы:

— Вы все же подумайте на будущее. Так нельзя…

На этом мы с ним расстались. Я вышел из его кабинета. В приемной меня ждал Анатолий Иванович. Мы с ним переглянулись — и ему все стало понятно.

Впоследствии Борис Евдокимович относился ко мне корректно, давал задания и даже приводил в пример другим, как надо готовить совещания. Он никогда больше не повысил на меня голос. Но в нужное время он воспользовался случаем и напомнил, «кто есть кто», не поддержав мою кандидатуру при выдвижении на пост министра энергетики и электрификации СССР.

Майорец тоже не поддавался давлению Щербины, вел себя независимо, с достоинством, как и полагается министру огромной и важной отрасли промышленности, что не нравилось Борису Евдокимовичу, создавало в отношениях между ними ненужные трения. А от этого страдали все мы и наше общее дело.

Мои воспоминания о Борисе Евдокимовиче Щербине были бы неполными, если бы я не привел здесь еще несколько связанных с ним эпизодов. Человек неординарной судьбы, инженер-практик, он много внимания уделял новым технологиям, пытался во всем найти полезное и прогрессивное. Борис Евдокимович поддерживал все передовые научные разработки в области энергетики. Когда возникли сомнения по поводу того, продолжать или нет внедрение 800-мегаваттных блоков, он волевым решением, при опоре на мнение научных кругов, заставил ввести еще четыре блока–800 на Сургутской ГРЭС–2.

Щербина был профессиональным строителем, поэтому его очень увлекла идея трубопроводной транспортировки угля от мест добычи до котлов электростанций в виде водно-угольных суспензий (БУС). В производственной практике конца 80-х годов XX века применялось два метода сжигания водно-угольной суспензии. Первый заключался в обезвоживании (такой опыт был накоплен на Беловской ГРЭС): водноугольная суспензия в пропорции примерно 50 на 50 подается из шахты на станцию, где с помощью центрифуг производится ее обезвоживание, дробление и сжигание, как в обычной топке. Но отделяемая в процессе обезвоживания вода содержит много вредных компонентов, из-за чего сброс ее в водные бассейны по экологическим нормативам недопустим. Этот хороший метод так и не был внедрен из-за слишком больших затрат (предполагавшихся, но так никем и не подсчитанных) на очистку воды, которые необходимо было учесть при организации производства.

На Беловской ГРЭС были проведены испытания другого метода, заключающегося в сжигании водно-угольной суспензии без обезвоживания. Но для этого необходимо было отслеживать несколько параметров: оптимальное соотношение угля и воды, стабильность подачи суспензии, чтобы в случае ее непредвиденного останова уголь не выпадал в осадок и не закупоривал трубопровод, величину зольности угля. Наши опыты показали, что для устойчивой работы этого вида транспорта зольность угля не должна была превышать 1 0–12%. Кроме того, необходимы были пластикаторы, которые бы обеспечивали беспрепятственное скольжение суспензии по трубопроводу.

Начинать такие работы на ровном месте было совсем непросто. Мы знали, что в США проводились исследования и даже накоплен кое-какой опыт в этой области, но он еще нигде не применялся. Щербина принял волевое решение: «Таким трубопроводам быть!» Он поручил одному из институтов Нефтегазстроя разработать проект трубопровода Белово (Кузбасс) — Новосибирск общей протяженностью 260 километров с несколькими станциями перекачки. Не дождавшись окончания проектных расчетов и результатов экспериментов, Борис Евдокимович буквально «через колено» заставил строителей уложить этот трубопровод в землю.

Энергетиков мучил один вопрос: «А будет ли гореть эта суспензия?» Опытное сжигание суспензии на Беловской ГРЭС показало, что при нормальной работе котлов происходило снижение мощности до 10%. Чтобы исправить создавшееся положение, нужно было решить массу проблем, связанных с реконструкцией действующих котлов и горелок. Срочно понадобились емкости, в которых можно было бы хранить суспензию перед ее введением из трубопровода в котел. Необходимо было разработать механизм поддержания суспензии во взвешенном состоянии во избежание зашлаковки емкостей.

Борис Евдокимович никого не жалел. Он рвал и метал, заставляя решать эти проблемы незамедлительно. Нами были испробованы различные виды горелок, в том числе и ротационные, но, в конце концов, были все-таки разработаны обычные. А вот с подачей суспензии в котел дело застопорилось: нужны были насосы специальной конструкции.

Для обсуждения проблемы транспортировки водно-угольной суспензии по поручению Щербины было подготовлено заседание коллегии Государственного комитета по науке и технике Совета Министров СССР, председателем которого был академик Гурий Иванович Марчук, до этого занимавший пост президента Академии наук СССР. Мы ожидали взвешенного подхода к стоящим задачам, определения путей их решения и выделения необходимых финансовых средств. Но вместо серьезного разговора прозвучали речи, похожие на призывы и лозунги.

Министр строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности СССР Владимир Григорьевич Чирсков доказывал: «Мы готовы сколько угодно закопать трубопроводов, и задание по укладке трубопровода Белово — Новосибирск выполним непременно!» Бил себя в грудь министр угольной промышленности СССР Михаил Иванович Щадов: «Я готов выдавать на гора угля столько, сколько необходимо, но при зольности не менее 25%. Пусть берут! Обогащать уголь до 10% не будем». Когда его стали убеждать, что при таких условиях система работать не будет, он возмутился: «Какая разница? Что вы в этом понимаете? На обогащение у меня нет денег. У меня не хватает средств даже на вскрышные работы!»

Присутствовавшие на коллегии ГКНТ СССР ученые заняли соглашательскую позицию и послушно кивали головами. Я поднялся на трибуну:

— Вы понимаете, что при зольности 25% котел не будет работать. Подать можно, суспензия придет, но величина зольности угля влияет на силу и устойчивость факела горелки, не говоря о быстром выходе из строя горелок из-за эрозийного износа.

Марчук изрек:

— А вы сделайте, чтобы горелки вращались, как барабан нагана!

Я его спросил:

— Гурий Иванович, а вы представляете себе, что такое горелка? Это же не маленькое отверстие — это огромное сооружение.

Как видно, ответственные лица принимали решение, не представляя проблемы в целом. Они относились к той категории людей, которые воображают, что им принадлежит право судить обо всем, не отвечая за последствия своих оторванных от земли суждений.

Я продолжал:

— Продумали все: и как делать дробилки, и как производить обогащение. Но никому не была поставлена задача: исследовать проблему сжигания. Ведь это — главная, конечная цель, которую так никто и не сформулировал.

Нам пришлось на ходу переделывать первый, второй и третий котлы на Новосибирской ТЭЦ–5, чтобы подогнать их под суспензию. По моему мнению, бурые (с зольностью не более 18%), да и каменные угли легче транспортировать на большие расстояния по трубопроводным системам, чем другим видом транспорта. Наличие воды в водно-угольной суспензии уменьшает количество выбросов окислов азота, то есть решается частично проблема экологии. А если уголь сернистый, то надо делать установки по улавливанию окислов серы, чтобы тепловая электростанция была экологически чистой.

Несмотря на сопротивление советских ученых, Щербина распорядился передать заказы на изготовление насосов итальянской фирме «Sun Projette», которая впоследствии получила за свою работу около 15 миллионов долларов. К тому времени, когда итальянские насосы доставили на Новосибирскую ТЭЦ–5, мы уже применили там простые отечественные плунжерные насосы, которые работали ничуть не хуже.

Вот к чему привел принцип руководства «давай-давай», положенный в основу административно-хозяйственной системы. Никого не интересовал конечный результат: «А какой эффект получат в итоге энергетики?»

Как в сатирической интермедии в исполнении Аркадия Райкина: «Мне, Барабашкин, не рыба важна — мне сам процесс важен!»

Когда линия трубопровода на участке Беловская ГРЭС — Новосибирская ТЭЦ–5 заработала, в перегоняемой суспензии было примерно 70% угля, 29% воды и 1% пластикатора, добытого нами с большим трудом в результате долгих поисков. Систему запустили, но бесперебойность ее работы, как мы не раз заявляли, зависела от качества угля. Угольная промышленность подавала нам уголь с превышением зольности, доходившей до 24%, в результате чего в трубопроводе образовывались пробки. При первом же останове трубопровод был разморожен. Так очередная небрежность погубила ценную идею прямо на корню. Проблема эта так до сих пор и не решена, хотя, если исходить из нынешнего курса рубля, такой способ подачи топлива, по сравнению с перевозкой угля железнодорожным транспортом, обходится гораздо дешевле.

В неудаче обвинили преимущественно энергетиков, хотя решение всего комплекса вопросов поручали Госкомитету по науке и технике Совета Министров СССР и Академии наук СССР. Использование водноугольной суспензии влекло за собой необходимость внесения изменений подхода к конструкции всей системы, в том числе котлов, горелочных устройств и насосов. Практика показала: на старых принципах организации работы, да на одних окриках далеко не уедешь.