Статья 383. Права, которые не могут переходить к другим лицам


Переход к другому лицу прав, неразрывно связанных с личностью кредитора, в частности требований об алиментах и о возмещении вреда, причиненного жизни или здоровью, не допускается.


Комментарий 1. Вводные замечания

Далеко не все обязательственные права оборотоспособны. Возможность перехода права в результате цессии, суброгации, раздела общего имущества, наследования, реорганизации и по иным основаниям – это лишь общее правило, которое знает исключения.

Согласно ст. 383 ГК РФ не способны к преемству права, неразрывно связанные с личностью кредитора. Такие требования не могут уступаться, не подлежат суброгации, не переходят в результате реорганизации, при смерти кредитора прекращаются на основании ст. 418 ГК РФ и в наследственную массу в силу ст. 1112 ГК РФ не входят, а также не переходят к другим лицам по иным основаниям.

Сама теоретическая возможность блокирования оборотоспособности тех или иных обязательственных прав не вызывает возражений. Если налицо серьезные политико-правовые аргументы в пользу такого шага, ограничения могут быть признаны оправданными. Вопрос в том, в каких конкретно случаях обязательственные права могут признаваться столь тотально необоротоспособными.

Во второй половине 1990-х гг. в практике судов, всячески поддерживаемой Президиумом ВАС РФ, выводилось множество ни на чем не основанных ограничений на оборот прав требований в результате цессии. Например, до рубежа 1990–2000-х гг. суды не допускали уступку требований о взыскании долга за некий прежний период действия договора, если цедент оставался связан с должником в остальной части программы договорных правоотношений, части требования, требования по уплате неустойки, будущих требований, требований по оплате еще не поставленного товара и т.п. (см., например, постановления Президиума ВАС РФ от 10 сентября 1996 г. № 1617/96, от 29 октяб­ря 1996 г. № 3172/96, от 26 декабря 1996 г. № 2759/96, от 18 августа 1998 г. № 6677/97, от 17 ноября 1998 г. № 4735/98, от 30 марта 1999 г. № 6925/98 и др.). Затем с 2000 г. практика начала постепенно освобождаться от этих ограничений, но ВАС РФ даже в первой половине 2000-х гг. продолжал настаивать на том, что нельзя уступить спорное требование, будущее требование и даже требование, обусловленное встречным исполнением обязательств со стороны цедента (например, постановления Президиума ВАС РФ от 9 октября 2001 г. № 4215/00, от 18 декабря 2001 г. № 8955/00, от 25 декабря 2001 г. № 2164/01, от 29 октября 2002 г. № 4554/02, от 30 декабря 2003 г. № 9037/03). Окончательная либерализация наметилась только после принятия Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120, в котором большинство этих надуманных ограничений было снято, и была допущена уступка спорных требований, а также требований, обусловленных встречным исполнением (п. 8). Но, как покажет дальнейший анализ, данная либерализация знает свои пределы, и некоторые обязательственные права не способны к свободному обороту, что признается и в современной судебной практике.

Столь радикальных ограничений на переход требований в результате наследования или реорганизации судебная практика того периода не знала, но, как будет далее показано, некоторые неоправданные ограничения вводились и в отношении таких оснований преемства, и они постепенно устранялись в судебной практике в последние годы, а некоторые не устранены однозначно и до сих пор. 2. Критерии неразрывной связи

Итак, ключевым элементом комментируемой статьи является неразрывная связь обязательства с личностью кредитора. Если обязательство неразрывно связано с личностью кредитора, оно в принципе не является оборотоспособным и не может переходить к третьему лицу ни в силу цессии или суброгации, ни по наследству, ни в результате реорганизации, ни по иным основаниям. Данный пассаж про неразрывность сам по себе никакой критерий отделения оборотоспособных обязательственных прав от тех, которые не могут быть объектом преемства, не задает: неразрывная связь означает не что иное, как невозможность оторвать обязательство от фигуры конкретного кредитора.

Как же тогда определить, в каких случаях требование не является способным к преемству?

Некоторые обязательственные притязания не могут переходить в порядке правопреемства в силу прямого указания закона: сам законодатель, оценив существо требования, заблокировал его оборот. В таких случаях нам остается обсуждать политико-правовую оправданность таких положений и при необходимости подвергать норму телеологической редукции. Например, в ряде случаев толкование нормы может вывести на то, что под запрет попадает только уступка или некоторые иные варианты преемства, но, например, не наследование.

В остальных случаях требуется качественный анализ существа конкретного обязательственного права на предмет определения той самой неразрывной связи права с личностью кредитора, о которой говорит комментируемая статья. Согласно п. 9 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54 при оценке оборотоспособности требования следует принимать во внимание существо уступаемого права и цель ограничения перемены лиц в обязательстве. Иначе говоря, здесь требуется телеологическое толкование. Никаких конкретных ориентиров осуществления такого толкования закон не дает. По сути, в комментируемой норме законодатель делеги­рует судам оценку существа требования на предмет его сочетаемости с возможностью преемства. И здесь опять же открывается простор для телеологического толкования. Установить на уровне закона исчерпывающий перечень строго личных обязательств вряд ли возможно. Так что альтернатив той формулировке, которая использована законодателем, немного.

Иногда утверждается, что неразрывная связь обязательства с личностью кредитора налицо в тех случаях, когда задолженное предоставление формировалось исключительно для удовлетворения той или иной потребности конкретного кредитора, либо когда переход требования значительно ущемит интересы должника, например, вынудит его нести существенные затраты, либо когда личность кредитора предопределяет само содержание обязательства, и замена кредитора приведет к изменению программы обязательства. Но в подавляющем большинстве таких случаев говорить о тотальной необоротоспособности некорректно, поскольку, если мы пытаемся защитить интересы должника, тотальный запрет на преемство не вполне логичен. Например, в случае уступки согласие должника на уступку снимает остроту всех этих проблем. Преемство же в случае реорганизации в форме слияния или присоединения также не должно блокироваться в таких ситуациях. В случае же смерти кредитора прекращение обязательства обоснованно только в тех случаях, когда обязательство носит строго личный характер или преемство повлечет изменение его содержания, и даже здесь согласие должника в теории могло бы сохранить обязательство в силе.

В тех случаях, когда ограничение на оборот предопределено соображениями патерналистской опеки кредитора и желанием предостеречь его от поспешных распоряжений своим правом, достаточно в той или иной форме запрещать уступку, но нет необходимости запрещать наследственное преемство или преемство в силу реорганизации.

Там, где цель ограничения состоит в обеспечении публичных интересов, также обычно достаточно запрета на цессию.

По большому счету идея тотальной необоротоспособности может быть оправданна только в очень редких случаях, когда либо а) само существование обязательства при смене фигуры кредитора по любому основанию объективно теряет смысл, и ни согласие должника, ни воля самого кредитора не могут удержать обязательство в силе и сохранить каузу такого обязательства, либо б) имеется настолько ярко выраженный публичный интерес в блокировании преемства, что это оправдывает все его варианты.

Как будет далее показано, такой тотальный запрет на преемство может быть поддержан в основном только в случаях, когда речь идет о требовании выплаты в пользу кредитора содержания (алиментов, периодических выплат в связи с потерей трудоспособности или кормильца, а также, возможно, заработной платы) за период после момента планируемого преемства, т.е. за период после смерти исходного кредитора (в силу объективного отпадения каузы таких платежей) или после предполагаемой уступки (в силу патерналистских соображений). Во всех иных случаях могут быть оправданы иные, менее радикальные варианты ограничения оборота (например, установление необходимости получения согласия должника и т.п.).

При этом доказательством неразрывной связи обязательства с личностью кредитора не может выступать тот факт, что договор запрещает уступку. По вопросу о последствиях нарушения договорного запрета на уступку см. комментарии к п. 3 и 4 ст. 388 ГК РФ. Норма комментируемой статьи связывает жесткий запрет на переход права с объективной характеристикой обязательства, а не с произвольным решением сторон ограничить уступку. Этот вывод можно сделать, применив по аналогии разъяснение, которое Пленум ВС РФ дал в п. 10 Постановления от 21 декабря 2017 г. № 54 применительно к п. 2 ст. 388 ГК РФ. 3. Соотношение с иными законодательными ограничениями оборотоспособности

Возможны разные варианты ограничения оборотоспособности.

Как уже отмечалось, согласно буквальному прочтению ст. 383 ГК РФ, в ней установлена правовая основа для одного из них: некоторые требования в принципе не способны к преемству и не могут перейти к другому лицу не только на основании цессии, но и в силу закона (например, в порядке наследования или суброгации).

В силу п. 9 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54 уступка права, совершенная в нарушение данного законодательного запрета, является ничтожной. О том же говорит, по сути, и п. 1 ст. 174.1 ГК РФ. Поэтому уступка абсолютно необоротоспособного требования не повлечет распорядительного эффекта в силу ничтожности. Не произойдет преемство в таком праве и по иным основаниям (наследование, реорганизация и т.п.).

Там, где требование становится способным к переходу только при наступлении определенных обстоятельств, иногда мыслима возможность уступки такого требования по модели уступки будущего права под условием возникновения соответствующих обстоятельств (ст. 388.1 ГК РФ). Но в некоторых случаях и это может быть признано невозможным (например, вряд ли возможна уступка будущих алиментов по модели уступки будущего права).

Как уже отмечалось, квалифицировать требование как абсолютно не способное к преемству следует только в самых исключительных ситуациях, когда очевидно, что требование не может перейти никому, никогда и независимо от формата преемства и иных обстоятельств. В подавляющем числе случаев для такой квалификации нет оснований. Ведь если мы применяем закон буквально, получается, что данное требование не может перейти даже при наличии согласия должника, прекратится в случае реорганизации кредитора (даже такой, как слияние) или смерти кредитора. Не так просто отыскать требование, применительно к которому было бы логичным запрещать не только обычную цессию без согласия должника, но и цессию при наличии согласия должника, а также универсальное преемство.

В этом плане часто может оказаться более уместным применение менее радикальных ограничений свободного оборота. О каких вариантах идет речь?

Во-первых, некоторые дополнительные требования не могут переходить по любому основанию изолированно в отрыве от основного требования, но способны к преемству вместе с основным требованием на основании п. 1 ст. 384 ГК РФ (например, требования к поручителю). Здесь при попытке изолированного перехода логично применять ст. 383 ГК РФ с модификацией диспозиции: требование неразрывно связано не с личностью конкретного кредитора, а с фигурой обладателя некоего основного требования, кто бы им ни был. Поэтому переход возможен, но только в связке с переходом основного требования.

Во-вторых, некоторые требования не могут в силу закона или природы требования переходить по любому основанию в отрыве от обременяющих кредитора встречных обязательств перед должником, и допускается лишь передача или переход в силу закона договорной позиции с согласия контрагента, а в некоторых случаях и без его согласия. В такой ситуации при попытке изолированного перехода логично говорить о применении ст. 383 ГК РФ, но опять же с модификацией ее гипотезы: требование неразрывно связано не с личностью конкретного кредитора, а с позицией стороны договора, и поэтому может обращаться только в составе самой договорной позиции, т.е. в режиме передачи договора.

В-третьих, некоторые требования могут переходить в рамках универсального преемства, но не могут переходить на основании сделки цессии, причем независимо от согласия должника (п. 1 ст. 388 ГК РФ). Обычно такие ограничения предопределены соображениями защиты публичных интересов или патерналистской опекой кредитора и желанием оградить его от поспешных и непродуманных распоряжений. В качестве примера можно привести п. 7 ст. 448 ГК РФ, который устанавливает запрет на уступку неденежного требования, возникшего у победителя обязательных торгов к его организатору. Не исключены ситуации, при которых такой вариант ограничения оборота будет выведен в отношении конкретного типа обязательственных притязаний и без опоры на конкретную законодательную норму, на основе телеологического толкования целей закона.

В-четвертых, некоторые требования, наоборот, могут перейти в результате цессии при наличии согласия должника или в результате реорганизации в форме присоединения или слияния, но прекратятся в случае смерти кредитора в силу тесной связи с его личностью. Например, обязательство бизнес-тренера прекратится в случае смерти клиента, заказавшего его услуги, и требование об оказании этих услуг не перейдет к наследникам клиента, но в случае, когда заказчиком таких услуг является организация, заказывающая услуги для своих сотрудников, и эта организация сливается с другой организацией, данное обязательство не прекратится и произойдет преемство; не прекратится такое обязательство и в случае цессии, если коуч даст согласие на такую уступку.

В-пятых, ряд требований перейдет в результате любого универсального преемства (включая наследственное), но для цессии потребуется согласие должника.

В-шестых, как показывает российская судебная практика, некоторые требования могут становиться предметом наследственного или даже сингулярного преемства только после наступления определенного условия (чаще всего таковым является вынесение судебного решения о присуждении по такому обязательству). Это, в частности, согласно небесспорной судебной практике, касается требования о возмещении морального вреда. Соответственно, здесь логично применять ст. 383 ГК РФ, но редуцировать ее диспозицию, поставив действие абсолютного запрета под соответствующее «отменительное условие».

В-седьмых, некоторые требования могут уступаться, суброгироваться и переходить в рамках универсального преемства, но не могут становиться активом, на который может быть обращено взыскание по долгам кредитора. Например, как указано в Определении СКЭС ВС РФ от 7 июля 2021 г. № 309-ЭС21-4917, при определенных условиях даже подтвержденное судом притязание на возмещение морального вреда, которое может уступаться по воле кредитора, не может быть продано с банкротных торгов в целях погашения долга кредитора перед третьими лицами. Кроме того, в силу п. 3 ст. 76 Закона об исполнительном производстве взыскание на дебиторскую задолженность не обращается в том числе в случаях, когда срок исковой давности для ее взыскания истек, дебитор находится в иностранном государстве, с которым РФ не заключен договор о правовой помощи, дебитор находится в процессе ликвидации или в отношении дебитора введена процедура банкротства. Нетрудно заметить, что во всех этих случаях закон и судебная практика не препятствуют уступке или универсальному преемству, но почему-то продажа таких требований с публичных торгов оказывается заблокирована, что выглядит несколько странно.

В-восьмых, некоторые требования, наоборот, не могут уступаться, но могут продаваться с торгов при обращении взыскания на имущество кредитора. Так, например, требование о возврате потребительского займа или кредита не может согласно закону уступаться лицам, не указанным прямо в законе в качестве допускаемых цессионариев, но при продаже требования с торгов эти ограничения, согласно практике ВС РФ, не применяются (Определение СКГД ВС РФ от 20 июля 2021 г. № 73-КГ21-7-К8).

Могут наблюдаться и иные варианты частичного ограничения оборотоспособности обязательственных прав, отличные от буквально указанного в ст. 383 ГК РФ тотального запрета на переход требований по любым основаниям требований.

В связи с этим ст. 383 ГК РФ следует толковать в системном единстве с правилами п. 1 и п. 2, 4 ст. 388 ГК РФ, целым рядом специальных норм закона, целями и смыслом закона в целом. Мы не связаны выбором между тремя опциями, заданными правилами ст. 383 (тотальный запрет на преемство), п. 1 ст. 388 (запрет только на цессию независимо от мнения должника) и п. 2, 4 ст. 388 ГК РФ (запрет только на цессию при отсутствии согласия должника). Могут быть обнаружены и некоторые более нюансированные подходы к определению границ допустимого преемства в обязательстве.

На практике нередко возникают сложные вопросы дифференцированной квалификации, когда судам приходится решать, с каким из вышеуказанных форматов ограничения оборотоспособности обязательственного права мы имеем дело. Далее мы последовательно разберем наиболее актуальные случаи. 4. Алиментные требования и рентные платежи 4.1. Наследственное и ненаследственное преемство в алиментных обязательствах на случай смерти кредитора

Согласно ст. 1112 ГК РФ не входят в состав наследства права на алименты. Статья 383 ГК РФ также объявляет, что требования о выплате алиментов неразрывно связаны с личностью кредитора и поэтому не подлежат преемству. Соответственно, в силу п. 2 ст. 418 ГК РФ такие требования, казалось бы, должны прекращаться смертью кредитора.

В то же время данные нормы должны толковаться и толкуются ограничительно. Дело в том, что на самом деле в случае смерти алиментного кредитора прекращается только требование по выплате присужденных судом или установленных в соглашении алиментов, которые причитаются за период после смерти кредитора (что вполне очевидно, так как на фоне смерти кредитора, на содержание которого функционально направлена выплата алиментов, отпадает потребность в уплате таких платежей). Совсем иная судьба у задолженности по выплате алиментов, начисленной за период до смерти кредитора. Согласно специальной норме п. 1 ст. 1183 ГК РФ требования о выплате ранее начисленных, но не выплаченных за период до смерти кредитора алиментов переходят «проживавшим совместно с умершим членам его семьи, а также его нетрудоспособным иждивенцам независимо от того, проживали они совместно с умершим или не проживали» (так называемое ненаследственное преемство на случай смерти). Согласно п. 3 ст. 1183 ГК РФ такие требования переходят наследникам в формате уже наследственного преемства, если указанных в п. 1 ст. 1183 ГК РФ лиц не имеется или они не предъявили свои требования в срок, установленный в п. 2 ст. 1183 ГК РФ (см. также п. 68 Постановления Пленума ВС РФ от 29 мая 2012 г. № 9).

Более того, из п. 28 Постановления Пленума ВС РФ от 17 ноября 2015 г. № 50 следует, что «[и]мущественные требования… неразрывно связанные с личностью… взыскателя… в силу статей 383 и 418 ГК РФ прекращаются на будущее время в связи со смертью этого гражданина либо в связи с объявлением его умершим» (курсив мой. – А.К.). Фраза «на будущее время» означает прекращение начисления таких выплат, требование же в отношении накопившейся задолженности на случай смерти кредитора не прекращается.

Это решение кажется вполне справедливым и логичным.

Что, если суд ранее не присуждал к уплате алиментов и отсутствует соглашение на сей счет, но тот, кто претендовал на получение алиментов, умирает? Пункт 2 ст. 107 СК РФ при соблюдении определенных условий допускает взыскание в пользу наследников алиментов за период до обращения в суд (см. также п. 11 Постановления Пленума ВС РФ от 26 декабря 2017 г. № 56). Нет причин запрещать сторонам договориться об уплате алиментов за предшествующий период и по соглашению. В то же время спорным является вопрос о наличии до присуждения судом или до заключения соглашения сформировавшегося денежного, имеющего имущественное содержание обязательства, скажем, родителей по содержанию несовершеннолетних детей и возможности перехода таких не подтвержденных решением суда или соглашением требований за период до смерти кредитора требований по наследству. Есть точка зрения, согласно которой обязанность проявлять заботу трансформируется в денежный долг с конкретным или определимым размером только после заключения соглашения или вступления в силу решения суда, и, соответственно, суд или стороны своим соглашением порождают такое обязательство (пусть в некоторых ситуациях и ретроактивно). Но также выдвигается мнение о том, что обязательство по выплате алиментов возникает при накоплении фактического состава, определяющего условия для возникновения долга, и последний возникает объективно, ipse iure, судебное же решение лишь присуждает к его исполнению, а соглашение сторон лишь конкретизирует детали правового режима уже возникшего ранее обязательства. Если исходить из первой концепции, то в случае смерти кредитора до заключения соглашения или присуждения к уплате алиментов на момент смерти права требования в имущественной массе кредитора не было, а следовательно, и нет объекта наследственного преемства. Если же взять на вооружение второй подход, то требование об уплате алиментов за три года до смерти кредитора на момент смерти кредитора объективно существует, пусть и не подкреплено решением суда об их присуждении или соглашением сторон, а значит, оно может перейти к наследникам кредитора.

Впрочем, даже если принять первую концепцию (возникновение алиментного долга с момента присуждения или заключения соглашения), можно обсуждать исключение для случая, когда получатель алиментов до своей смерти успел обратиться в суд с требованием о взыскании алиментов и просил присудить ему алименты за предшествующий период. Процесс может затянуться на долгие годы, и вряд ли ответчик должен выигрывать от того, что истец не дожил до победы в споре (п. 4 ст. 1 ГК РФ). В такой ситуации можно было бы допустить преемство в требовании в части, касающейся периода до смерти умершего алиментного кредитора.

Соответственно, разница между подходами проявит себя, пожалуй, лишь в ситуации, когда умирает лицо, которое в силу закона имеет право рассчитывать на получение алиментов, и при этом на момент смерти отсутствовало как соглашение об уплате алиментов, так и поданный иск о присуждении алиментов. В рамках концепции, относящейся к судебному решению о присуждении (или хотя бы к поданному иску) и соглашению об алиментах как к фактам, порождающим обязательство по уплате алиментов, получается, что на момент смерти кредитора в его имущественной массе не было возникшего обязательственного требования о выплате алиментов за три предшествующие года, и это требование поэтому не переходит в формате ненаследственного преемства в случае смерти (ст. 1183 ГК РФ) или к наследникам в результате наследственного преемства. В рамках альтернативной концепции такое правопреемство на случай смерти будет возможно, несмотря на то что умерший кредитор ранее даже не задумывался о получении алиментов (например, жена, в силу закона имеющая право на получение алиментов после развода, считала ниже своего достоинства обращаться к нему за получением содержания): в большинстве случаев требование по алиментам за предшествующие смерти жены три года в такой ситуации перейдет либо согласно ст. 1183 ГК РФ в режиме ненаследственного преемства, либо в режиме стандартного наследственного преемства.

Остается обратить внимание на вопрос о сохранении в случае перехода требований по уплате начисленных алиментов к наследникам исходного кредитора привилегированного статуса такого требования на случай банкротства должника и конкурсного распределения. Пока данный вопрос в практике однозначно не разрешен. 4.2. Цессия алиментных требований

Спорным является вопрос о праве кредитора уступить свое требование об уплате алиментов. Комментируемая статья указывает требование об уплате алиментов в качестве примера требований, не способных к преемству. Но нельзя ли в этом контексте применить ту же телеологическую редукцию, которую наше право применяет в сюжете с преемством в таких требованиях на случай смерти, и разграничить требование в отношении накопившейся задолженности и будущих начислений? Как представляется, именно так и стоит делать.

Может быть обнаружена определенная патерналистская логика в запрете отчуждения третьим лицам с дисконтом будущих алиментных начислений, цель которых – предоставить алиментному кредитору содержание. Но если назначенное судом или установленное в соглашении содержание не выплачивалось и речь идет о начисленной задолженности, то смысл в ограничении свободного распоряжения неочевиден. Кредитор уже прожил соответствующий отрезок времени, содержа себя иным образом, и взыскание образовавшегося за прошлые периоды долга направлено не на предоставление содержания на будущее, а на покрытие уже понесенных кредитором «потерь».

Комментируемую норму следует понимать как запрещающую переход на основании сделки цессии требований в отношении будущих начислений по алиментам, а также само совершение сделок, направленных на переход будущих периодических алиментных начислений по модели уступки будущего права (ст. 388.1 ГК РФ). Но нет никакого смысла запрещать совершение сделки уступки требования в отношении уже накопившейся задолженности.

Например, должник по алиментам может быть неплатежеспособен и впасть в банкротство, и кредитору в ряде случаев проще уступить требование третьим лицам с тем или иным дисконтом, обменяв журавля в небе на синицу в руках. Такое решение может оказаться просто куда более выгодным кредитору, чем затягивающиеся на годы и часто безуспешные попытки добиться взыскания накопившейся задолженности, участие в деле о банкротстве и ожидание годами удовлетворения своего реестрового требования в рамках конкурсного распределения годами.

Впрочем, если в отношении наследственного преемства в отношении накопившейся задолженности по алиментам вопрос в целом решен (как минимум когда алиментное требование основано на ранее заключенном соглашении или судебном решении), допустимость цессии требований в отношении такой задолженности по алиментам остается в практике ВС РФ пока не подтвержденной.

Обращение взыскания на требование о выплате алиментов по долгам кредитора перед третьими лицами, а также помещение таких требований в конкурсную массу впавшего в банкротство кредитора по данным требованиям не допускается в силу п. 1 ст. 101 Закона об исполнительном производстве и п. 3 ст. 213.25 Закона о банкротстве. Вопрос о том, уместно ли подобное решение в ситуации, когда алименты после развода состоятельной пары исчисляются миллионами рублей, заслуживает отдельного обсуждения. 4.3. Суброгация алиментных требований

Если мы допустим цессию в отношении погашения созревшей задолженности по алиментам, то нет ни одной причины запрещать суброгацию требований об уплате такой задолженности. Если третье лицо погашает начисленную задолженность по алиментам за должника, интерес кредитора ни в коей мере не страдает: к третьему лицу переходит требование ровно на ту сумму, которая была уплачена за должника третьим лицом. Например, долг по алиментам может быть обеспечен поручительством, и тогда уплата поручителем этого долга должна приводить к суброгации, если иные последствия платежа поручителя не вытекают из отношений поручителя и должника. То же и в случае платежа за должника третьим лицом в режиме легальной интервенции по п. 2 ст. 313 ГК РФ. Если такая интервенция не является недобросовестной, суброгация согласно общему правилу п. 5 ст. 313 ГК РФ возможна.

Намек на такое решение содержится в п. 20 Постановления Пленума ВС РФ от 22 ноября 2016 г. № 54, в котором Суд допускает интервенцию по п. 2 ст. 313 ГК РФ и погашение просроченного денежного долга и для таких ситуаций, когда просроченный дог представляет собой долг по алиментам или иным образом тесно связан с личностью должника. Тут мы наблюдаем некоторый разнобой в терминологии: ст. 383 ГК РФ относит обязательство по уплате алиментов к обязательствам, неразрывно связанным с личностью кредитора, в то время как комментируемый пункт указанного Постановления почему-то квалифицирует его как тесно связанное с личностью должника. Если отрешиться от этого технического недочета, в целом мысль ВС РФ понятна. Но если возможны интервенция и погашение просроченного долга алиментного должника третьим лицом, не означает ли это, что и последствие подобной интервенции будет такое же, которое в п. 5 ст. 313 ГК РФ законодатель установил в качестве общего правила для подобных ситуаций, – суброгация? Как представляется, означает. Нет причин в этой ситуации применять кондикционный вариант выравнивания имущественных отношений и отказываться от суброгации как установленного в законе последствия интервенции. Ведь иначе положение должника ухудшится в результате интервенции (например, исковая давность начнет исчисляться заново), что вряд ли можно признать приемлемым.

Впрочем, все эти умозаключения в отношении суброгации оправданны в той степени, в которой признается допустимость уступки требования в отношении уже начисленных к моменту совершения сделки уступки алиментов, а последнее пока в практике ВС РФ однозначно не подтверждено. 4.4. Рентные платежи

Требования по уплате рентных платежей, причитающихся по договору постоянной ренты, вполне оборотоспособны. Согласно закону действует только одно ограничение, по которому право на рентные платежи может переходить в результате уступки, наследования или по иным основаниям только к гражданам, а также некоммерческим организациям, если это не противоречит закону и целям их деятельности (п. 2 ст. 589 ГК РФ). Соответственно, здесь возможна уступка как требований в отношении уже начисленных выплат, так и выплат, причитающихся за будущие периоды.

Сложнее ситуация с требованиями об осуществлении рентных платежей по договору пожизненного содержания с иждивением. Как представляется, здесь должно применяться то же решение, что предлагалось выше в отношении алиментов. Наследственное и ненаследственное преемство mortis causa должно допускаться по правилам ст. 1183 ГК РФ в отношении начисленных на момент смерти платежей, но начисление таких выплат на будущее по очевидным причинам должно прекращаться. Но нельзя не признать, что по данному вопросу в судебной практике полной ясности нет, и иногда суды отказываются признавать переход по наследству созревших за период до смерти кредитора требований о выплате содержания (подробнее см. комментарий к п. 2 ст. 418 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса38). Что касается уступки, то она также должна допускаться, если сделка направлена на распоряжение требованием о выплате уже начисленных ранее платежей; уступка, касающаяся будущих выплат, должна, видимо, блокироваться в силу патерналистских соображений (как минимум в части, соответствующей прожиточному минимуму, но возможно и в целом). Впрочем, по данному вопросу в судебной практике полной ясности нет. Какие правила преемства должны применяться к случаям обычной пожизненной ренты, не направленной на предоставление содержания? Очевидно, что смерть кредитора здесь прекращает начисление рентных платежей, как и в пожизненном содержании с иждивением, но долги по начисленным до смерти кредитора выплатам сохраняются и должны быть погашены в пользу наследников. Спорным является вопрос с уступкой. Однозначно должна допускаться уступка в отношении ранее начисленных выплат (как и в случае с двумя другими вариантами ренты), но стоит допускать и уступку рентных требований за будущие периоды, как и в случае с постоянной рентой. Если эти выплаты не структурируют предоставление содержания, нет оснований включать патерналистскую логику запрета распоряжением будущими доходами. Впрочем, данный вопрос однозначно в практике ВС РФ не прояснен. 5. Возмещение убытков, причиненных посягательством на жизнь или здоровье 5.1. Наследственное и иное преемство на случай смерти

Согласно ст. 383 ГК РФ требования о выплате возмещения вреда, причиненного жизни или здоровью, неразрывно связаны с личностью кредитора и посему не подлежат преемству. Эта норма согласуется со ст. 1112 ГК РФ, в силу которой не входит в состав наследства право на возмещение вреда, причиненного жизни или здоровью гражданина. Такие требования, казалось бы, должны прекращаться на основании ст. 418 ГК РФ в связи со смертью кредитора.

В то же время данный запрет имеет весьма узкую сферу применения. Согласно ст. 1183 ГК РФ и судебной практике ВС РФ требования потерпевшего к делинквенту о внесении фактически начисленных, но не осуществленных выплат в счет возмещения вреда жизни и здоровью не прекращаются на основании ст. 418 ГК РФ в связи со смертью кредитора и подлежат преемству. В силу п. 1 ст. 1183 ГК РФ «[п]раво на получение подлежавших выплате наследодателю, но не полученных им при жизни по какой-либо причине сумм… возмещения вреда, причиненного жизни или здоровью, алиментов и иных денежных сумм, предоставленных гражданину в качестве средств к существованию, принадлежит проживавшим совместно с умершим членам его семьи, а также его нетрудоспособным иждивенцам независимо от того, проживали они совместно с умершим или не проживали». Здесь речь идет о так называемом ненаследственном преемстве в правах на случай смерти кредитора. Согласно п. 3 той же статьи в случае отсутствия лиц, имеющих право претендовать на описанные в п. 1 суммы в режиме ненаследственного посмертного преемства, а равно при пропуске такими лицами указанного в законе срока на обращение с требованием соответствующие суммы включаются в состав наследства и наследуются на общих основаниях.

Из этой нормы со всей очевидностью следует, что требования, направленные на доставление потерпевшему, утратившему трудоспособность, содержания (средств к существованию) за период до смерти потерпевшего-кредитора, не прекращаются в связи со смертью потерпевшего, а переходят в составе наследства, если не срабатывает ненаследственное преемство, предусмотренное п. 1 ст. 1183 ГК РФ. Прекращается лишь начисление такого содержания на будущее, за периоды после смерти потерпевшего, что вполне логично, поскольку на фоне смерти получателя содержания кауза обязательства отпа­дает. То же касается и требований потерявшего кормильца иждивенца к делинквенту, причинившему смерть кормильцу, о внесении выплат в связи с потерей кормильца, начисленных за период до смерти иждивенца. С личностью кредитора в подобных ситуациях неразрывно связаны только притязания о выплате содержания за период после смерти самого кредитора-иждивенца.

Этот вывод подтверждается и в п. 5 Постановления Пленума ВС РФ от 26 января 2010 г. № 1, а также п. 68 Постановления Пленума ВС РФ от 29 мая 2012 г. № 9. Из п. 28 Постановления Пленума ВС РФ от 17 ноября 2015 г. № 50 следует, что «[и]мущественные требования… неразрывно связанные с личностью… взыскателя… в силу статей 383 и 418 ГК РФ прекращаются на будущее время в связи со смертью этого гражданина либо в связи с объявлением его умершим» (курсив мой. – А.К.). Суд хочет сказать, что долг, причитающийся за период до смерти кредитора, сохраняется, а прекращается лишь обязанность возмещать убытки за период после смерти.

Необходимо ли, чтобы для обоснования преемства требование наследодателя о выплате возмещения в связи с утратой трудоспособности или потерей кормильца за период до момента смерти кредитора-наследодателя было подтверждено решением суда или соглашением сторон? Разъяснение п. 5 Постановления Пленума ВС РФ от 26 января 2010 г. № 1 может быть понято так, что наличия судебного решения не требуется: «…Наследники вправе обращаться с самостоятельными исками в суд либо вступать в процесс в порядке процессуального правопреемства (статья 44 ГПК РФ)… по требованиям о взыскании фактически начисленных потерпевшему в счет возмещения вреда, но не выплаченных ему при жизни сумм». Указание на обращение в суд предполагает, что ранее судебное решение о взыскании убытков не выносилось.

И это абсолютно логично. Ведь в такого рода ситуациях суд выносит не преобразовательное решение, а решение о присуждении, и стороны соглашения не порождают обязательство о возмещении, а просто конкретизируют размер и порядок исполнения ранее возникшего обязательства по возмещению: обязательство по возмещению вреда возникает объективно, а также существует и до вынесения решения (или заключения соглашения).

Это касается, в частности, возмещения утраченного заработка. Требования о возмещении возникших в связи с посягательством на личность убытков в виде утраты получаемых доходов связаны с уменьшением имущественной массы потерпевшего, направлены на ее восстановление и возникают сразу же в момент посягательства. То же касается и возмещения в связи с потерей кормильца. Когда иждивенец потерял в результате совершенного деликта своего кормильца и упустил доходы в виде содержания, на которое он мог рассчитывать, если бы не было совершено посягательство на кормильца, у иждивенца возникают подобные убытки в момент самого деликта, и тогда же возникает само обязательство по их погашению. Таким образом, если сам иждивенец через некоторое время скончался, требования о выплате соответствующего возмещения за период с момента утраты кормильца и до смерти иждивенца должны переходить к его наследникам.

Соответственно, в этих случаях, даже если кредитор не успел заключить с должником соглашение о выплате возмещения или подать иск о взыскании таких убытков, у него уже есть сформированное полноценное обязательственное право с имущественным содержанием, которое в случае смерти кредитора переходит к наследникам или в режиме ненаследственного преемства (п. 1 ст. 1183 ГК РФ) к указанным в законе лицам.

И уж совсем нет никаких сомнений в том, что должны переходить по правилам п. 1 ст. 1183 ГК РФ или по наследству требования о возмещении уже понесенных расходов потерпевшего на транспортировку до стационара, лечение, приобретение лекарств, протезирование, послеоперационный уход, реабилитацию и т.п., если такие расходы были понесены потерпевшим до его смерти. Если потерпевший не успел взыскать их до своей смерти, они все равно попадают в его наследственную массу.

Нет ни одного серьезного аргумента в пользу наличия неразрывной связи с личностью кредитора таких созревших обязательств по возмещению уже упущенных кредитором в связи с деликтом в виде посягательства на жизнь или здоровье доходов и тем более уменьшивших имущественную массу кредитора расходов. Это самые обычные убытки (т.е. имущественные потери), которые возникают в имущественной массе кредитора. Требование о возмещении таких убытков, направленное на восстановление пострадавшей имущественной массы, должно переходить по наследству. Аналогичные убытки возникают и при посягательстве на имущество истца. Единственное отличие подобных убытков состоит в спровоцировавшем их триггере. Нет конституционных причин дискриминировать в аспекте способности к преемству требование о возмещении убытков, вызванных причинением вреда здоровью истца или жизни кормильца истца, по сравнению с таким же, по сути, имущественным требованием истца о возмещении упущенных доходов или понесенных расходов при иных деликтах.

Насколько известно, не видит препятствий для перехода по наследству таких денежных требований о возмещении убытков в связи с посягательством на жизнь и здоровье и право большинства развитых стран.

Неразрывно же связаны с личностью потерпевшего и подпадают под действие ст. 383, 418 и 1112 ГК РФ только требования в отношении периодических выплат в счет возмещения утраченного потерпевшим дохода или компенсации в связи c потерей потерпевшим своего кормильца, которые причитались бы потерпевшему за период после его смерти. В случае последующей смерти потерпевшего смысл в существовании таких целевых обязательств отпадает, поскольку их функциональное назначение состоит в доставлении периодического содержания лично ему в целях покрытия ежемесячно возникающих убытков: если кредитор скончался, эти новые убытки возникать не будут, и смысла в сохранении данных обязательств для доставления содержания наследникам исходного кредитора нет. 5.2. Цессия

Вопрос о возможности цессии требований о возмещении имущественных потерь (убытков), возникших в результате посягательства на жизнь или здоровье, может вызывать и вызывает дискуссии. Комментируемая статья запрещает переход требований о возмещении вреда жизни или здоровью, и в п. 71 Постановления от 26 декабря 2017 г. № 58 Пленум ВС РФ подтверждает, что из этой статьи вытекает невозможность в том числе и уступки данных требований.

Но применительно к преемству таких требований на случай смерти закон (ст. 1183 ГК РФ), как мы видели, уточняет, что запрет касается перехода лишь периодических начислений в счет предоставления содержания за период после смерти кредитора, но не блокирует переход прав о погашении уже созревшей части убытков на случай смерти исходного кредитора по деликтному обязательству. Может ли этот же подход с необходимыми адаптациями применяться и к переходу требований о возмещении таких убытков в результате цессии?

Как представляется, к требованию о возмещении уже понесенных в связи с посягательством на жизнь или здоровье расходов (например, на лечение), которые возникли до уступки в имущественной массе кредитора, следует относиться как к способному к обороту имуществу и допускать не только их наследственное или ненаследственное преемство на случай смерти, но и цессию. Потерпевший, пострадавший в результате ДТП и вынужденный потратиться на лечение и ремонт своего автомобиля, должен иметь возможность уступить требование о возмещении как тех расходов, которые были связаны с ремонтом, так и тех, которые направлены на возмещение понесенных медицинских расходов. Возмещение таких убытков не направлено на предоставление содержания и неразрывной связи с личностью кредитора не имеет.

Может ли данный подход применяться и в отношении возмещения упущенной выгоды в виде утраченных в связи с деликтом доходов, связанных с утратой трудоспособности или потерей кормильца? Как представляется, неразрывно связаны с личностью кредитора только те требования подобного рода, которые касаются выплат, направленных на доставление кредитору содержания за период после уступки и возмещение упускаемой в будущем выгоды. Требования в отношении таких будущих начислений, направленных на предоставление содержания, не могут уступаться, и, возможно, даже в режиме уступки будущего права (ст. 388.1 ГК РФ). Что же касается требований в отношении погашения уже упущенной за период до уступки выгоды в связи с утратой трудоспособности или потерей кормильца, то они, как представляется, вполне могут быть уступлены. Закон следует толковать так, что он запрещает отчуждение прав на получение будущего содержания, которое согласно закону ему причитается целевым образом. Патерналистская цель закона при таком его толковании состоит в запрете на распоряжение своим будущим содержанием (из опасений в отношении слишком большого дисконта, на который может согласиться потерпевший при уступке), но не в запрете на распоряжение требованием в отношении просроченной задолженности.

Если, например, потерпевший на период полугодичного лечения был лишен возможности извлечь доход и далее, выздоровев, решает уступить третьему лицу свое созревшее требование о возмещении такого упущенного за эти полгода заработка, какое может быть конституционное основание такую свободу ограничивать? Потерпевшему может быть крайне проблематично судиться с ответчиком, последний может находиться за рубежом или иметь мощную юридическую службу, на борьбу с которой могут понадобиться значительные ресурсы, которых у потерпевшего часто попросту нет. Ответчик может попасть под банкротные процедуры, которые затянутся на долгие годы. В большинстве случаев потерпевший сможет только выиграть, если ему будет доступна возможность уступки принадлежащих ему требований о погашении уже созревших выплат по возмещению выпавших доходов тем, кто имеет больше сил и средств и способен призвать к ответу делинквента. Все, к чему может приводить тотальный запрет на уступку таких требований, – это то, что бо́льшая часть понесенных потерпевшим убытков в связи с посягательством на жизнь и здоровье просто не возмещается, так как потерпевший (нередко самый обычный гражданин с не самыми высокими доходами) не решается инициировать судебный процесс.

В этом плане неудивительно, что доминирующий подход в европейском праве состоит в допущении уступки требований о возмещении уже понесенных убытков, вызванных причинением вреда жизни или здоровью. То же решение закреплено и в международных актах унификации частного права (ст. VI.–6:106 Модельных правил европейского частного права).

Впрочем, однозначной судебной практики ВС РФ, подтверждающей этот вывод об ограниченной допустимости цессии таких требований, пока нет. То, что в российском праве по этому вопросу до сих пор сохраняется некоторая недосказанность, вызывает сожаление и даже недоумение.

Обращение взыскания на требование о возмещении вреда жизни или здоровью по долгам потерпевшего перед третьими лицами, а также помещение таких требований в конкурсную массу впавшего в банкротство потерпевшего не допускается в силу п. 1 ст. 101 Закона об исполнительном производстве и п. 3 ст. 213.25 Закона о банк­ротстве. Исключением в силу п. 2 ст. 101 Закона об исполнительном производстве является случай, когда на такое требование обращается взыскание по алиментному долгу потерпевшего перед своими несовершеннолетними детьми или по долгу о выплате возмещения в связи с потерей кормильца. 5.3. Суброгация

Если мы допускаем цессию требований о возмещении уже возникших до момента уступки убытков, вызванных посягательством на жизнь или здоровье, вполне допустима и суброгация такого требования. Нет ни одной логической причины ее запрещать, если потерпевший получает возмещение от третьего лица. Если, например, банкротится компания, ответственная за возмещение вреда, и некое третье лицо до введения наблюдения решает погасить долг компании перед потерпевшим, ничей легитимный интерес в такой ситуации не страдает: третье лицо возмещает имущественные потери потерпевшего, и нет оснований блокировать переход в силу суброгации требования к причинителю вреда.

Более того, даже если почему-то скептически относиться к уступке требований о возмещении уже понесенных затрат или уже упущенных за период до уступки доходов в связи с посягательством на жизнь или здоровье, возражение против суброгации в принципе нелепо: ведь потерпевший получает полное возмещение, не теряя на дисконте. 5.3.1. Суброгация при выплате страховой компанией убытков, связанных с причинением вреда жизни или здоровью

Как только мы осознаем, что нет причин блокировать суброгацию при выплате третьим лицом возмещения убытков, вызванных посягательством на личность, решается важный вопрос, возникающий в плоскости страхования. Статья 965 ГК РФ предусматривает суброгацию при выплате страховой компанией страхового возмещения по договорам имущественного страхования. Часто утверждается, что из этой нормы следует невозможность суброгации при личном страховании. Но это утверждение неверно.

Сама отраженная в ГК РФ классификация страхования на личное и имущественное имеет право на существование, но она не совпадает с иной известной классификацией – разграничением страхования убытков (Schadenversicherung) и страхования сумм (Summenversicherung). В границы того, что наш ГК РФ (ст. 934) понимает под личным страхованием, попадают две абсолютно разные конструкции – «страхование убытков» (имущественных потерь), возникающих в связи с причинением вреда жизни или здоровью (например, полис добровольного медицинского страхования, страхование выезжающего за рубеж), и некомпенсационное по своей природе «страхование сумм», предполагающее выплату страхователю или выгодоприобретателю фиксированной и не покрывающей какие-то либо потери суммы при наступлении того или иного события (например, дожития до определенного возраста, смерти страхователя, несчастного случая, потери трудоспособности).

Если речь идет о такой форме личного страхования, как «страхование сумм» (например, страхование жизни, в рамках которого при смерти страхователя указанному в страховке выгодоприобретателю подлежит выплате строго определенная сумма), о суброгации речь действительно идти не может. Даже если смерть наступила в связи с деликтом, страховая выплата не направлена на погашение тех же убытков, которые должен погасить потерпевшему причинитель вреда. Если же речь идет о личном страховании убытков (например, полис ДМС и иные подобные) и выплате страхового возмещения в счет покрытия понесенных затрат на эвакуацию, лечение, приобретение лекарств, протезирование, реабилитацию и иных уже понесенных в связи с вредом здоровью затрат, обременяющих имущественную массу потерпевшего, то получение потерпевшим выплаты от страховой компании направлено на компенсацию потерь, носит компенсационный характер и должно влечь суброгацию к страховой компании данного компенсационного требования потерпевшего к причинителю вреда. Иначе получается абсурдная ситуация: либо потерпевший получит двойное возмещение убытков (от страховой компании и от причинителя), либо причинитель уйдет от деликтной ответственности (если применить концепцию compensatio lucri cum damno и вычесть полученное страховое возмещение из суммы взыскиваемых с причинителя убытков, дабы не допустить двойное возмещение и несправедливое обогащение потерпевшего). Суброгация традиционно позволяет найти разумное решение этой дилеммы. И его надо использовать при любом страховании убытков.

Например, любитель горных лыж приобрел полис добровольного медицинского страхования перед поездкой на склоны одного из горнолыжных курортов и в результате халатности в организации работы оператора горнолыжной трассы получил тяжелую травму. На эвакуацию вертолетом и лечение в зарубежной клинике потерпевшим были потрачены значительные средства, которые были компенсированы страховой компанией. Неужели в такой ситуации эти потраченные страховой компанией средства она не может предъявить к возмещению оператору трассы? Ответ кажется очевидным, а любые возможные возражения неубедительны. И то, что до сегодняшнего дня вывод о доступности суброгации в такого рода ситуациях не пробил себе дорогу в судебной практике, объясняется, видимо, просто слабым развитием добровольного медицинского страхования в России.

Иначе говоря, по личному страхованию суброгация должна признаваться, если речь идет о личном компенсационном страховании (страхование убытков). Такое решение закреплено во многих правопорядках на уровне закона или судебной практики (в Германии, Швейцарии и др.).

В этом плане стоит обратить внимание на то, что в ст. 387 ГК РФ указано, что переход права в силу закона происходит «при суброгации страховщику прав кредитора к должнику, ответственному за наступление страхового случая». Никакого упоминания только лишь имущественного страхования здесь нет. Это подтверждает, что упоминание в ст. 965 ГК РФ правил суброгации по договорам имущественного страхования не означает исключение суброгации и в контексте личного страхования, направленного на покрытие убытков, а не выплату фиксированных сумм.

Впрочем, пока ясной практики ВС РФ в подтверждение вышеизложенных тезисов о допустимости суброгации при возмещении вреда жизни и здоровью страховой компанией на основе полиса страхования убытков нет.

Остается только отметить, что речь выше шла о личном страховании на случай возникновения у страхователя (застрахованного лица) убытков в связи с посягательством на его жизнь или здоровье, а не о социальном или обязательном медицинском страховании. В случае социального страхования происходит не суброгация, а возни­кает регрессное притязание (подп. 8 п. 1 ст. 11 Федерального закона от 16 июля 1999 г. № 165-ФЗ «Об основах обязательного социального страхования», Постановление Президиума ВАС РФ от 15 сентября 2009 г. № 5162/09), и то же в отношении обязательного медицинского страхования (ст. 31 Федерального закона от 29 ноября 2010 г. № 326-ФЗ «Об обязательном медицинском страховании в Российской Федерации»). 6. Моральный вред 6.1. Наследственное преемство

Более спорным является вопрос о неразрывной связи с личностью кредитора требования о возмещении морального вреда.

Иногда считается, что в случае смерти потерпевшего функция самого возмещения морального вреда исчезает, так как восстановить эмоциональный баланс, нарушенный в результате нарушения прав, за счет денег на фоне смерти потерпевшего уже не получится. Данный аргумент кажется сомнительным и справедливо отвергается в российской судебной практике. Судебная практика сейчас исходит из того, что требование о возмещении морального вреда перестает быть неразрывно связанным с личностью потерпевшего и может быть объектом преемства в силу наследования и даже в силу цессии (а значит, и в результате суброгации) после того, как такое требование было подтверждено решением суда о взыскании морального вреда (п. 71 Постановления Пленума ВС РФ от 26 декабря 2017 г. № 58, п. 2 Обзора судебной практики ВС РФ «Некоторые вопросы судебной практики Верховного Суда Российской Федерации по гражданским делам», опубликованного в № 6 «Бюллетеня Верховного Суда Российской Федерации» за 2003 г.). Иначе говоря, тезис о том, что требование о возмещении морального вреда не может переходить третьим лицам в силу того, что удовлетворение требования неразрывно связано с личностью потерпевшего, должно предоставить удовлетворение только ему и никому иному, российское право отвергает. После того как суд присудил возмещение, мы имеем обычное денежное обязательство с имущественным содержанием, и оно способно к обороту, как и любое иное подобное обязательство. Если бы аргумент о строго целевом характере возмещения морального вреда убеждал российские суды, то они бы вовсе блокировали наследственное преемство в таком требовании или цессию без исключений.

Видимо, суды в развитие уже закрепленной правовой позиции готовы допустить наследственное преемство и тогда, когда к моменту смерти потерпевшего между ним и причинителем вреда было заключено соглашение о выплате возмещения морального вреда.

Но в силу такого подхода, если потерпевший подал иск о возмещении морального вреда, но скончался до положительного исхода спора, его смерть блокирует возможность присуждения, и к наследникам потерпевшего данная возможность не переходит. При данном подходе получается, что иск о возмещении морального вреда является не иском о присуждении к исполнению уже возникшего долга, а иском, соединяющим в себе черты преобразовательного иска, направленного на порождение долга, и иска о присуждении. В итоге, если истец скончался до окончания процесса, в наследственную массу не попадает право требования о возмещении морального вреда.

Это решение кажется догматически небесспорным и однозначно несправедливым.

С догматической точки зрения логичнее исходить из того, что долг по возмещению возникает объективно в силу самого факта нарушения права, а не в силу решения суда. А если так, то право требования о возмещении морального вреда может быть объектом наследственного преемства и до вынесения судебного решения.

Что же касается аргумента о справедливости, следует заметить следующее. Запрет на наследственное преемство в ситуации смерти кредитора до вынесения решения суда означает, что, если потерпевший не дожил до вынесения судом решения, это будет препятствовать наследственному преемству. Но ведь очевидно, что попросту несправедливо освобождать причинителя вреда от ответственности на основании абсолютно случайного обстоятельства – даты вынесения решения. Иначе получается, что в случае преклонного возраста или тяжелого состояния здоровья пострадавшего в результате деликта истца предельное затягивание процесса оказывается удачной процессуальной стратегией для ответчика. Более абсурдной ситуации трудно себе представить.

Наконец, запрет на наследственное преемство требований о возмещении морального вреда противоречит тому решению, которое доминирует в большинстве развитых правопорядков.

В принципе, есть две достойные обсуждения альтернативы.

Первая – допустить свободный переход требований о возмещении морального вреда по наследству как обычного имущественного притязания с момента самого нарушения права, в связи с которым моральный вред подлежит возмещению, т.е. в таком же режиме, как переходят в составе наследства требования о возмещении обычных убытков. Данное решение принято во многих странах (включая Германию) и закреплено в актах международной унификации частного права (ст. VI.–6:106 Модельных правил европейского частного права). Даже если наследодатель не предъявил до своей смерти претензию причинителю морального вреда, это впоследствии могут сделать его наследники. Последние смогут потребовать выплаты компенсации моральных страданий наследодателя в свою пользу (не стоит путать эту опцию с доступной по российскому праву возможностью для близких умершего в результате деликта предъявить к причинителю смерти самостоятельный иск о возмещении морального вреда в связи с собственными нравственными страданиями, вызванными смертью близкого человека). В российской науке есть сторонники такой точки зрения.

Вторая альтернатива – допущение наследственного преемства по требованиям о возмещении морального вреда в ситуации, когда исходный кредитор успел подать к причинителю требование о возмещении морального вреда до своей смерти. Такое решение принято в ряде стран, причем в некоторых требуется, чтобы наследодатель успел заявить иск, а в других достаточно досудебной претензии или иного выражения намерения потребовать возмещения. Если потерпевший принял решение о «конвертации» своих нравственных страданий в денежный эквивалент и заявил требование ответчику (в форме иска и, возможно, даже в форме досудебной претензии), обязательство возместить моральный вред окончательно возникает или созревает, и после этого требование о возмещении становится способным к наследственному преемству. При таком подходе решение о том, что нравственные страдания были, имели ту или иную силу, могут быть оценены в деньгах и заслуживают оценки в ту или иную сумму, – это исключительное право самого потерпевшего. В рамках данного подхода, если к моменту смерти наследодатель не предъявлял причинителю вреда претензий по поводу возмещения морального вреда в связи с тем или иным имевшим место в прошлом правонарушением, наследники не могут потребовать выплаты возмещения морального вреда наследодателя в свою пользу.

Это второе решение – смещение момента, с наступлением которого притязание на возмещение морального вреда приобретает признак «наследственной трансферабельности», к моменту заявления претензии или иска о взыскании морального вреда – кажется при первом приближении вполне удачным решением. Но может обсуждаться и переход к первому альтернативному решению в виде снятия каких-либо ограничений наследственного преемства по таким требованиям. Любое из этих решений более справедливо, чем то абсурдное решение, которое утвердилось сейчас в российской судебной практике.

Впрочем, подтверждения на уровне практики ВС РФ ни одной из этих альтернатив господствующей позиции пока нет. 6.2. Цессия

Уступка требования о возмещении морального вреда допускается во многих зарубежных правопорядках и актах международной унификации частного права (ст. VI.–6:106 Модельных правил европейского частного права).

ВС РФ также допускает переход требований о возмещении морального вреда на основании цессии, но только после присуждения к возмещению (п. 71 Постановления Пленума ВС РФ от 26 декабря 2017 г. № 58), т.е. определяет момент приобретения данного требования признаком «цессионной трансферабельности» таким же странным образом, как и в отношении наследственного преемства. По смыслу данного разъяснения, заключить договор, на основании которого происходит уступка, можно и раньше, но сам переход права состоится не раньше, чем окончится судебный процесс о взыскании морального вреда.

С этого же момента возможно и обращение взыскания на требование о возмещении морального вреда по долгам потерпевшего перед третьими лицами, а также продажа такого требования с банкротных торгов, так как ст. 101 Закона об исполнительном производстве не упоминает требования о возмещении морального вреда в качестве тех, на которые невозможно обращение взыскания (о возможном исключении при незначительности суммы требования о возмещении морального вреда см. Определение СКЭС ВС РФ от 7 июля 2021 г. № 309-ЭС21-4917).

Видимо, суды готовы допускать цессию и в тех случаях, когда между сторонами заключено соглашение о возмещении морального вреда.

Если применительно к наследственному преемству подход судебной практики изменится и наступление момента наследственной трансферабельности требования возмещения морального вреда станет наступать ранее, чем момент присуждения или заключения соглашения (например, в момент заявления претензионного или искового требования о взыскании морального вреда), логично допускать, что с этого же момента возможен и переход права на основании цессии. 6.3. Суброгация

Развивая позицию Пленума ВС РФ, изложенную в п. 71 Постановления от 26 декабря 2017 г. № 58, напрашивается очевидный вывод о допустимости суброгации, если третье лицо на основании предоставленной законом возможности погашает долг ответчика по возмещению морального вреда, о взыскании которого постановил суд или об уплате которого между сторонами заключено соглашение.

Но так же, как и в случае наследственного преемства и цессии, можно обсуждать изменение подхода в сторону более раннего наступления момента, когда требование такого рода становится трансферабельным для целей суброгации. Например, какой смысл запрещать третьим лицам погашать долги банкротящейся организации по возмещению морального вреда, даже если требование о выплате возмещения еще не подтверждено судебным решением? Его попросту нет. А если так, то логично применять традиционное выравнивающее последствие таких интервенций – суброгацию по п. 5 ст. 313 ГК РФ. 7. Карательные компенсации

Нередко возникают сомнения в отношении возможности перехода к наследникам кредитора, а также в результате цессии или суброгации требования о выплате карательного штрафа за добровольное неудовлетворение прав потребителей, карательных компенсаций за нарушение исключительных прав, судебной неустойки или иных подобных гражданских штрафов, направленных не столько на компенсацию, сколько на превенцию будущих нарушений. Иногда утверждается, что такие требования неразрывно связаны с личностью кредитора и не могут переходить к правопреемникам.

В реальности для подобного утверждения нет достаточных политико-правовых оснований. Разберем далее этот вопрос на примере штрафа в размере 50% от размера требования потребителя, которое не было удовлетворено коммерсантом в добровольном порядке (п. 6 ст. 13 Закона о защите прав потребителей), судебной неустойки (п. 1 ст. 308.3 ГК РФ) и фиксированных в законе компенсаций за нарушение исключительных прав. 7.1. Потребительский штраф 7.1.1. Наследственное преемство

Не вызывает сомнений, что если основное требование потребителя, которое ранее не было добровольно удовлетворено коммерсантом, было удовлетворено судом, и карательный штраф назначен до смерти потребителя, но присужденный штраф не уплачен, то требование об уплате такого штрафа переходит к наследникам потребителя. Как будет далее показано, ВС РФ допускает уступку таких присужденных судом штрафов. Было бы странно, чтобы здесь не работало и наследственное преемство.

Если умирает потребитель, чье требование ранее добровольно не удовлетворило лицо, осуществляющее предпринимательскую деятельность, и при этом потребитель умер до вынесения судом решения об удовлетворении основного требования и назначения штрафа, правопреемники потребителя, к которым перешло по наследству основное требование, могут рассчитывать и на присуждение в их пользу штрафа, установленного в п. 6 ст. 13 Закона о защите прав потребителей. Например, если потребитель правомерно отказался от договора и потребовал возврата уплаченной цены, а коммерсант его требование добровольно не удовлетворил, то в случае, когда после смерти потребителя данное основное требование о возврате цены переходит наследнику и тот заявляет от своего имени иск к коммерсанту (или вступает в ранее начатый наследодателем судебный процесс), указанный штраф подлежит взысканию в пользу наследника. То же касается и случая перехода к наследникам не удовлетворенного страховщиком в добровольном порядке требования о выплате страхового возмещения по потребительскому договору страхования (п. 3 Обзора судебной практики по делам, связанным с защитой прав потребителей финансовых услуг (утв. Президиумом ВС РФ 27 сентября 2017 г.)). При этом, если наследником является физическое лицо, не должно иметь значения, какова природа перешедшего по наследству основного требования. Это может быть как требование об исполнении основного обязательства коммерсанта по потребительскому договору, так и требование о взыскании убытков, пеней, возврате уплаченной цены в свете отказа потребителя от договора. Как будет далее показано, ВС РФ считает, что при цессии основного требования, не входящего в исходный предмет потребительского договора, цессионарий не приобретает статус потребителя по такому договору, и поэтому штраф в пользу цессионария не присуждается. Это спорная позиция, но она точно не должна применяться к ситуации наследственного преемства в основном требовании.

Спорная ситуация может возникать в случае, когда после отказа коммерсанта добровольно удовлетворить требование потребителя последний умер и его основное требование перешло по завещанию некоей организации или отошло публичному образованию в составе выморочного имущества. Вопрос о том, может ли суд в подобной ситуации присудить к уплате такой штраф, не вполне прояснен в судебной практике.

При этом далее мы увидим, что ВС РФ исходит из концепции, в рамках которой до присуждения судом указанного штрафа самого обязательственного требования о его уплате нет. Долг по уплате штрафа возникает не ранее, чем суд выносит соответствующее решение. Таким образом, сепаратный переход права на взыскание данного штрафа до его присуждения в отрыве от основного требования потребителя не допускается. Штраф будет присуждаться только тому, к кому перешло соответствующее основное требование. Обоснованность такого решения вызывает сомнения. 7.1.2 Цессия

Вопрос о возможности перехода требования об уплате штрафа за добровольное неудовлетворение требования потребителя третьему лицу в результате цессии после присуждения этого штрафа по итогам спора, инициированного потребителем, не вызывает сейчас сомнений и признается в практике ВС РФ. Согласно п. 71 Постановления Пленума ВС РФ от 26 декабря 2017 г. № 58, давшему данное разъяснение применительно к договорам ОСАГО, требование о взыскании обсуждаемого штрафа после его присуждения судом может быть уступлено как изолированно от судьбы основного притязания потребителя, неудовлетворение которого в добровольном порядке и было поводом к присуждению штрафа, так и вместе с ним.

В то же время переход такого требования в результате цессии после отказа коммерсанта удовлетворить добровольно требование потребителя, но до его присуждения в пользу исходного потребителя был однозначно запрещен со ссылкой на ст. 383 ГК РФ в контексте споров по договорам ОСАГО. Этот же подход был подтвержден и в п. 15 Обзора судебной практики по делам о защите прав потребителей (утв. Президиумом ВС РФ 14 октября 2020 г.) применительно к другим потребительским видам договора страхования и традиционно поддерживался в практике СКГД ВС РФ по конкретным делам (определения СКГД ВС РФ от 2 июля 2019 г. № 50-КГ19-3, от 28 мая 2019 г. № 5-КГ19-52) с тем уточнением, что присуждение в пользу правопреемника указанного штрафа также возможно, если цессионарию уступается основное требование по потребительскому договору, ранее добровольно не удовлетворенное ответчиком, и сам цессионарий в результате данной уступки в отношении этого основного требования приобретет статус потребителя товаров, работ или услуг. Если на момент вынесения решения суда истцом является такой цессионарий, суд присудить данный штраф в пользу цессионария может.

Из этих разъяснений следует, что если застройщик добровольно не передал дольщику квартиру в построенном доме и не выплатил ему неустойку за просрочку, а «дольщик» уступает свое требование на получение квартиры, взыскание неустойки и убытков цессионарию-гражданину, которого можно рассматривать как потребителя в отношении исходного договорного предоставления застройщика, то цессионарий может рассчитывать на присуждение данного штрафа судом в свою пользу одновременно с удовлетворением своего основного требования (скажем, о взыскании убытков или неустойки). Но оставить основное требование на получение квартиры и взыскание штрафных санкций за нарушение договора себе, а уступить цессионарию сепаратно лишь требование о взыскании обсуждаемого штрафа ВС РФ запрещает, посчитав, что это требование до присуждения неразрывно связано с личностью кредитора-потребителя и до присуждения необоротоспособно. Тот же запрет применяется, по мнению ВС РФ, и в тех случаях, когда потребитель отказался от договора в связи с просрочкой и уступает цессионарию требование о возврате уплаченной цены и взыскании неустойки и убытков либо не отказался от договора, сохранил за собой требование на получение договорного предоставления, но уступил требование о взыскании убытков или законной неустойки за просрочку: в этих случаях требование об уплате штрафа пытаются уступить не изолированно, а вместе с тем или иным денежным требованием, вытекающим из факта нарушения договора, но уступленное базовое требование не направлено на предоставление товаров, работ или услуг в натуре по потребительскому договору, а значит, цессионарий не заступает на позицию потребителя.

Другой пример: по мнению ВС РФ, если потребитель-страхователь уступает третьему лицу требование о выплате страхового возмещения, это не делает цессионария потребителем «страховой услуги» в виде предоставления страховой защиты – к нему просто переходит созревшее и просроченное требование о погашении долга, а потому суд не может присудить в пользу цессионария указанный штраф, несмотря на то что изначально страховщик неправомерно уклонился от добровольного удовлетворения притязаний цедента-потребителя (п. 15 Обзора судебной практики по делам о защите прав потребителей (утв. Президиумом ВС РФ 14 октября 2020 г.)).

Наконец, запрет распространяется также на случай, когда потребитель уступает цессионарию основное требование об осуществлении исходного договорного предоставления, состоящего в передаче товаров, выполнении работ или оказании услуг на основании потребительского договора, но цессионарий не является гражданином, способным выступать в качестве потребителя (например, при уступке требования о передаче квартиры по итогам долевого строительства коммерческой организации).

Впрочем, практика ВС РФ колебалась. Некоторое время СКЭС ВС РФ пыталась сопротивляться данному предельно ограничительному подходу, утвердившемуся в практике СКГД ВС РФ и на уровне абстрактных разъяснений Пленума ВС РФ в отношении страхования. Так, в определениях СКЭС ВС РФ от 28 мая 2018 г. № 306-ЭС17-12245, от 28 мая 2018 г. № 305-ЭС17-14583 и от 24 декабря 2018 г. № 305-ЭС18-15666 данная Коллегия признала возможность перехода требования о присуждении в будущем данного штрафа, когда это право уступалось потребителем вместе с уступкой в пользу цессионария требований о взыскании начисленной законной неустойки или убытков в связи с просрочкой исполнения застройщиком своих обязательств по договору участия в долевом строительстве, причем СКГД ВС РФ была допущена уступка такого требования в пользу коммерческих цессионариев. Но впоследствии СКЭС ВС РФ смирилась с победой позиции СКГД ВС РФ и по договорам долевого участия в строительстве, а также иным потребительским договорам стала придерживаться подхода, утвердившегося ранее в отношении страхования (см. определения СКЭС ВС РФ от 13 февраля 2020 г. № 305-ЭС19-20142, от 13 февраля 2020 г. № 305-ЭС19-20189, от 19 мая 2020 г. № 305-ЭС19-26182). Естественно, не собирается отказываться от своей позиции и СКГД ВС РФ (см. Определение СКГД ВС РФ от 30 июня 2020 г. № 5-КГ20-54-К2).

Соответственно, сейчас абсолютно доминирующим стал подход, согласно которому предусмотренный п. 6 ст. 13 Закона о защите прав потребителей штраф может свободно переходить в результате цессии только после его присуждения цеденту-потребителю либо в том случае, когда в результате цессии цессионарий сам становится кредитором-потребителем в отношении приобретаемого во исполнение переходящего к цессионарию основного договорного требования товара, оказываемой должником услуги или выполняемой им работы. Такое решение с догматической точки зрения объясняется ВС РФ тем, что право на присуждение такого штрафа возникает не в момент нарушения коммерсантом обязанности добровольно удовлетворить законные требования потребителя, а в момент удовлетворения судом основного требования истца, являющегося на момент вынесения решения потребителем товаров, работ или услуг. То, что суд наделен компетенцией назначать такой штраф по собственной инициативе, по мнению ВС РФ, подчеркивает его уникальную, гибридную частно-публичную природу и возникновение обязательства по уплате такого штрафа только после присуждения в пользу потребителя.

Получается, что при попытке изолированной уступки потребителем требования об уплате обсуждаемого штрафа переход права по его уплате до присуждения не сработает. Стороны могут договориться о цессии будущего права на взыскание такого штрафа по правилам об уступке будущего права (ст. 388.1 ГК РФ), но право на взыскание штрафа перейдет к цессионарию автоматически только после его присуждения судом по иску исходного потребителя. В тех же случаях, когда до окончания процесса цессионарию уступается основное требование об осуществлении договорного предоставления, но цессионарий не приобретает статус потребителя (например, при уступке требования в пользу коммерсанта) либо уступается основное требование о взыскании убытков, неустойки, возврате цены, штраф в пользу цессионария вовсе не присуждается.

Вопрос о том, возникает ли требование об уплате этого штрафа в момент уклонения от добровольного удовлетворения прав потребителя либо только после его присуждения по заявлению истца или по собственной инициативе судом, действительно может вызывать споры. Но, кажется, нет убедительных политико-правовых резонов считать, что потребитель не может уступить цессионарию (причем даже коммерческому) право на присуждение данного штрафа вместе с цессией притязаний, добровольное неудовлетворение которых и провоцирует присуждение штрафа (включая притязания на погашение убытков, уплату пени или возврат цены).

Глубинная политико-правовая подоплека данного конфликта такова. Обсуждаемый штраф является ключевым инструментом превенции нарушения прав потребителей и стимулом к добровольному удовлетворению таких требований, но взыскать его можно только после изматывающих судебных разбирательств. При этом функция превенции, которую выполняет указанный штраф, реализуется только при обращении в суд. Но незначительное число потребителей решается обращаться в суды за защитой своего права, даже несмотря на шанс на получение суммы данного штрафа. У простых граждан для этого часто нет ни времени, ни эмоциональных сил, ни средств на юристов. В результате у коммерсантов, нарушающих права потребителя (например, страховщиков, цинично затягивающих выплату страхового возмещения, или застройщиков, регулярно задерживающих окончание строительства и отказывающихся добровольно вернуть цену и погасить убытки и начисленные неустойки), сохраняется стимул отказывать в добровольном удовлетворении требований потребителей в надежде на то, что бо́льшая часть из них просто не пойдет в суд. Как только мы разрешаем уступку потребителем требования по уплате такого штрафа сразу после отказа коммерсанта добровольно удовлетворить правомерные притязания потребителя вместе с уступкой основного притязания (в отношении как исходного договорного предоставления, так и производных охранительных денежных требований, возникших в результате нарушения прав потребителя), для потребителя открывается удобный способ защитить свой интерес – уступка требования по уплате штрафа вместе с теми своими требованиями, которые коммерсант отказался удовлетворить, профессиональным юристам на основании договора купли-продажи права или соглашения об инкассо-цессии. Цессионарии могут быть готовы полностью покрыть основное притязание потребителей в качестве цены за уступаемые права, рассчитывая заработать на взыскании означенного штрафа, либо обязаться передать цеденту-потребителю полученное по основному требованию, удержав за собой сумму штрафа. В результате нарушителям прав потребителей становится намного тяжелее, так как куда большее число исков к ним подается, куда профессиональнее атакующая сторона и куда чаще взыскиваются данные ощутимые штрафы. Таким ответчикам, естественно, удобнее иметь дело с беззащитным обывателем, который в большинстве случаев просто смирится с нарушением своих прав и не обратится суд, чем с профессиональными юристами.

Иначе говоря, допущение такой уступки – это вопрос, который для коммерсантов, работающих в потребительском секторе (застройщиков, страховщиков, автодилеров и т.п.), измеряется в огромных суммах. Как мы видим, после некоторых колебаний и расхождений в практике разных коллегий ВС РФ пока победил подход, невыгодный для потребителей (и юристов, зарабатывающих на обслуживании их интересов), но выгодный коммерческим ответчикам, пытающимся снизить активность потребителей на ниве защиты своих прав. Но этот утвердившийся сейчас подход с политико-правовой точки зрения вызывает сомнения. Как представляется, позиция СКЭС ВС РФ, выраженная в ряде определений 2018 г., в большей степени соответствует целям законодательного регулирования.

Обращение взыскания на требование о выплате такого штрафа по долгам потребителя перед третьими лицами, а также помещение таких требований в конкурсную массу впавшего в банкротство потребителя возможно, как минимум если суд ранее такой штраф присудил (с учетом утвердившегося сейчас подхода о наступлении момента трансферабельности такого притязания). Подобное требование не упомянуто в п. 1 ст. 101 Закона об исполнительном производстве в качестве защищенного от обращения взыскания. 7.1.3. Суброгация

Если придерживаться устоявшегося подхода в отношении уступки, суброгация права на взыскание обсуждаемого штрафа возможна не ранее присуждения судом ответчика к его уплате, так как до этого момента самого обязательства по его уплате нет. 7.2. Астрент 7.2.1. Наследственное преемство

Смерть кредитора, в пользу которого была присуждена судебная неустойка (астрент) на основании правил ст. 308.3 ГК РФ, не прекращает обязательство по выплате такой неустойки, так как требование о взыскании астрента переходит в составе наследства к наследникам вместе с основным требованием по правилам п. 1 ст. 384 ГК РФ.

Ранее идея о том, что право на присужденную судебную неустойку переходит к правопреемнику истца, к которому перешло основное притязание, была закреплена в п. 5 Постановления Пленума ВАС РФ от 4 апреля 2014 г. № 22. Это Постановление было впоследствии отменено, но с учетом правила п. 1 ст. 384 ГК РФ нет никаких сомнений в том, что данный подход сохраняет свою силу.

Если в результате смерти исходного истца до вынесения финального решения происходит процессуальное правопреемство в отношении основного требования и статус истца / взыскателя переходит к наследнику (наследникам), то именно последнему и будет присуждаться астрент на случай будущего неисполнения решения суда. Но это объясняется не преемством в требовании об уплате астрента, поскольку до присуждения такого обязательства нет. Если наследственное преемство в основном требовании происходит после установления астрента в пользу наследодателя, требование в отношении ранее начисленного, но не выплаченного астрента перейдет к правопреемнику (правопреемникам), и ему (им) же будет причитаться астрент за будущий период неисполнения судебного решения.

Если решение суда было исполнено до смерти исходного кредитора, но установленный судом астрент не был погашен, требование о взыскании начисленного астрента должно также переходить по наследству наследникам. 7.2.2. Цессия

Если основное требование, в связи с которым установлен астрент, уступается третьему лицу и происходит процессуальное преемство, впоследствии начисляемый астрент будет причитаться правопреемнику. Эта идея была отражена в п. 5 Постановления Пленума ВАС РФ от 4 апреля 2014 г. № 22, но даже после его отмены нет сомнений в сохранении ее актуальности в свете наличия общей нормы п. 1 ст. 384 ГК РФ о судьбе дополнительных прав при переходе основного требования. Если применять в отношении судебной неустойки укоренившийся в судебной практике, хотя и не бесспорный, подход в отношении судьбы дополнительных периодических начислений (пени, проценты) в свете уступки основного притязания, основанный на толковании п. 1 ст. 384 ГК РФ, мы получаем вывод о том, что, если иное не оговорено в соглашении, на основании которого происходит уступка основного требования, право на выплату ранее начисленного астрента перейдет к новому кредитору по основному притязанию.

Но может ли требование о взыскании присужденного астрента переходить на основании цессии изолированно, без перехода основного требования? Это вполне возможно, если основное требование уже исполнено в ходе исполнения судебного решения, но начисленный астрент не был погашен. Но что, если решение в отношении основного требования еще не исполнено, и установленный астрент продолжает начисляться? Может ли истец уступить дополнительное требование о взыскании начисленного ранее и (или) продолжающего начисляться в будущем астрента изолированно, сохранив за собой основное притязание или уступив его другому цессионарию? Требование об уплате обычной неустойки может, согласно практике ВС РФ, уступаться изолированно от основного притязания, причем и в отношении периода просрочки после уступки (п. 14 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54). Применим ли этот вывод в отношении судебной неустойки? Как представляется, да, и в таком случае суд осуществляет процессуальную замену взыскателя в части притязания на уплату астрента, сохраняя исходного истца в процессе в качестве взыскателя по основному притязанию (или заменив исходного истца на другого цессионария, к которому перешло основное притязание, но не перешло требование в отношении астрента). Впрочем, ясного подтверждения в практике ВС РФ данного вывода пока нет.

При этом до присуждения судом астрента говорить о возможности изолированного перехода на основании цессии права на взыскание астрента в будущем с опорой на само право впоследствии ходатайствовать о его установлении вряд ли возможно. Само обязательство по уплате астрента возникает не ранее его присуждения судом на будущее. Если применительно к штрафу за добровольное неудовлетворение правомерных требований потребителя вопрос о моменте возникновения обязательства по уплате такого штрафа может вызывать, как мы показали выше, споры, то в контексте астрента сомнений нет. Ранее, чем суд присудил астрент, долга по его уплате нет. Это подтверждается также тем, что астрент не взыскивается ретроактивно, т.е. за период до установления астрента судом (определения СКЭС ВС от 15 марта 2018 г. № 305-ЭС17-17260, от 19 октября 2018 г. № 303-ЭС18-9206).

При этом возможно заключение договора уступки будущего права на взыскание астрента, в силу которого такое право перейдет цессионарию после присуждения астрента судом (п. 2 ст. 388.1 ГК РФ).

На требование об уплате астрента может быть обращено взыскание по долгам кредитора перед третьими лицами. Оно может попасть и в конкурсную массу в случае его банкротства. 7.2.3. Суброгация

Сделанные выше выводы применительно к цессии с необходимыми адаптациями применимы и к суброгации. Впрочем, следует учесть, что погашение долга в части астрента третьим лицом с последующей суброгацией данного требования о выплате астрента возможно только после того, как присужденный судом астрент был начислен за тот или иной период просрочки исполнения судебного решения, и, следовательно, долг по уплате астрента за соответствующий отрезок времени созрел. 7.3. Карательные компенсации в праве интеллектуальной собственности

Требования о выплате карательных компенсаций за нарушение исключительных прав, согласно позиции ВС РФ, могут переходить на основании уступки (п. 70 Постановления Пленума ВС РФ от 23 апреля 2019 г. № 10). При этом ВС РФ умалчивает о необходимости предварительного присуждения к выплате компенсаций судом. И действительно, нет серьезных сомнений в том, что такие требования могут перейти до присуждения на основании цессии. Следовательно, возможно и обращение взыскания на такие требования по долгам потерпевшего перед третьими лицами, и помещение данных требований в конкурсную массу потерпевшего в случае его банкротства.

А если возможна уступка, то тем более возможен и переход таких требований по наследству, в результате реорганизации, в режиме суброгации или по иным указанным в законе основаниям. Вряд ли в отношении таких мер ответственности есть основания применять концепцию возникновения обязательства только с момента присуждения, которая сейчас после некоторых колебаний возобладала в отношении штрафа за добровольное неудовлетворение требований потребителей и которая не вызывает сомнений в отношении астрента. 8. Судебные расходы 8.1. Наследственное преемство

Очевидно, что если процесс был завершен и у одной из сторон появляется право на возмещение судебных расходов, но эта сторона умирает до вынесения определения о присуждении расходов к возмещению, то право на такое возмещение переходит наследникам в режиме наследственного преемства. Тем более это право переходит в том случае, когда суд до открытия наследства присудил расходы к возмещению в пользу наследодателя.

Нет никаких сомнений, что если наследник (или наследники) в результате перехода к нему прав или обязанностей наследодателя в рамках материальных правоотношений заменяет наследодателя в процессе (например, занимая позицию наследодателя в качестве истца или ответчика), то именно в его пользу будет происходить возмещение судебных расходов, которые нес он сам после процессуального правопреемства.

Спорным может быть вопрос о том, что происходит, если право требования по завещанию отошло лишь одному из наследников, и речь идет о возмещении расходов, понесенных наследодателем до своей смерти. Переходит ли право на их возмещение только тому из наследников, который оказался единоличным преемником наследодателя в данном споре? Или на возмещение таких расходов могут претендовать все наследники? Если считать, что право на возмещение судебных расходов является дополнительным требованием, которое всегда по умолчанию следует за судьбой основного, то можно попытаться обосновать идею о том, что такое право в силу п. 1 ст. 384 ГК РФ следует за судьбой завещанного основного требования, если иное не указано в завещании. Впрочем, вопрос в судебной практике пока не прояснен. 8.2. Цессия

Судебная практика ВС РФ (Определение СКЭС ВС РФ от 26 февраля 2021 г. № 307-ЭС20-11335) сейчас заняла позицию, согласно которой сторона, имеющая право на возмещение судебных расходов в связи с окончанием рассмотрения спора по существу, может уступить требование об их возмещении третьим лицам (в том числе юристу, который вел от имени цедента данный спор в суде). При этом переход такого требования на основании уступки возможен и в том случае, если по делу суд возмещение судебных расходов пока не присуждал. Достаточно того, что рассмотрение спора по существу завершено. Суд указал на то, что возможна уступка не подтвержденного судом права на возмещение судебных расходов.

По сути, ВС РФ предлагает в этом аспекте оборотоспособности относиться к возмещению судебных расходов как к обычному требованию о возмещении убытков, которое возникает до того, как суд присудил соответствующую сторону к их возмещению, а не как к притязанию, необходимым условием возникновения которого является судебный акт о присуждении расходов (как, например, астрент). Соответственно, если у стороны уже возникло право на возмещение судебных расходов после окончания рассмотрения спора по существу, она может это право уступить, независимо от того, что ранее суд к возмещению расходов оппонента еще не присуждал.

Судя по некоторым фрагментам указанного Определения, ВС РФ считает, что право на возмещение судебных расходов возникает и может перейти только после окончания рассмотрения спора по существу. До этого момента обязательства по возмещению расходов нет. Потому вряд ли будет признана возможность уступки требования о возмещении судебных расходов, предполагающей переход такого требования к цессионарию до окончания рассмотрения спора. При этом, конечно, стороны соглашения о цессии могут договориться и до окончания судебного спора об уступке будущего права по правилам ст. 388.1 ГК РФ, но распорядительный эффект цессии сработает не ранее окончания рассмотрения спора по существу. 8.3. Суброгация

Если у нас утвердился вышеизложенный подход в отношении возможности перехода права на возмещение судебных расходов после завершения рассмотрения спора по существу и до момента присуждения расходов судом, то очевидно, что с момента окончания рассмотрения спора данное требование может перейти и в режиме суброгации (например, в случае погашения предъявленных соответствующей стороной к возмещению расходов поручителем). Если в момент погашения расходов третьим лицом (например, поручителем) судебный акт о возмещении еще не вынесен, должно произойти процессуальное правопреемство в части требования о погашении расходов. 9. Погашение потребительского кредита (займа) 9.1. Цессия

Одним из наиболее острых в практике долгое время являлся вопрос допустимости уступки произвольно выбранным цессионариям требований о возврате потребительского банковского кредита или потребительского займа, предоставленного микрофинансовой организацией и другими организациями, которые наделены законом правом предоставления заемного финансирования потребителям. Закон ограничил круг кредиторов, которые вправе предоставлять кредиты и займы потребителям. И встал вопрос, не следует ли ограничить и перечень субъектов, среди которых право требования по таким кредитам и займам может обращаться.

Применительно к обычной ситуации уступки требования по возврату обычного, непотребительского займа или кредита судебная практика традиционно не видела проблемы в свободной уступке. Так, ВС РФ разъяснил, что уступка требования о возврате кредита цессионарию, не имеющему банковской лицензии, не противоречит закону (п. 12 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54). Но когда речь заходила о потребительском займе или кредите, свобода уступки права третьим лицам без согласия заемщика стала ставиться некоторыми судами под сомнение по тем соображениям, что такая уступка приводит к неизбежной передаче кредитором персональных данных потребителя третьему лицу, которым может оказаться кто угодно, и может столкнуть потребителя с агрессивными частными коллекторами.

ВАС РФ неоднократно высказывался в поддержку допустимости цессии по возврату потребительского кредита любому лицу по выбору банка даже в тех случаях, когда должником-заемщиком являлся гражданин-потребитель, и никакого согласия заемщика на такую уступку не получено (см. п. 2 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120, п. 16 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 13 сентября 2011 г. № 146).

В то же время ВС РФ применительно к потребительским кредитам или займам допускал цессию требования о возврате долга только в том случае, если в кредитном (заемном) договоре с гражданином-потребителем содержалось недвусмысленное согласие заемщика на уступку требований из договора произвольно выбранным кредитором третьим лицам, либо речь идет об уступке требования в пользу организации, имеющей соответствующую лицензию (см.: п. 51 Постановления Пленума ВС РФ от 28 июня 2012 г. № 17; определения СКГД ВС РФ от 9 декабря 2014 г. № 35-КГ14-4, от 24 марта 2015 г. № 73-КГ15-1, от 24 марта 2015 г. № 73-КГ15-2, от 21 апреля 2015 г. № 36-КГ15-4, от 23 июня 2015 г. № 53-КГ15-17, от 19 июля 2016 г. № 18-КГ16-79, от 23 августа 2016 г. № 18-КГ16-76, от 27 июня 2017 г. № 11-КГ17-10, от 6 ноября 2018 г. № 14-КГ18-47, от 14 мая 2019 г. № 67-КГ19-2 и др.). Исключение ВС РФ делал для случаев уступки требования на стадии исполнения решения суда (см. определения СКГД ВС РФ от 21 апреля 2015 г. № 34-КГ15-2, от 21 апреля 2015 г. № 11-КГ15-8, от 21 апреля 2015 г. № 11-КГ15-10, от 12 мая 2015 г. № 11-КГ15-6, от 26 мая 2015 г. № 11-КГ15-13, от 26 мая 2015 г. № 11-КГ15-14, от 26 мая 2015 г. № 11-КГ15-15, от 26 мая 2015 г. № 11-КГ15-18, от 26 мая 2015 г. № 18-КГ15-52, от 7 июня 2016 г. № 8-КГ16-10, от 7 июля 2015 г. № 89-КГ15-5, от 27 октября 2015 г. № 89-КГ15-15, от 10 ноября 2015 г. № 89-КГ15-17, от 15 декабря 2015 г. № 89-КГ15-16).

Но в 2013 г. Закон о потребительском кредите (займе) в исходной редакции ст. 12 закрепил разрешение уступки требований по потребительским кредитам (займам) любым третьим лицам и передачу персональных данных потребителя цессионарию с возложением на цессионария обязанностей обеспечить банковскую тайну и персональные данные. Тем самым на уровне закона была подтверждена либеральная позиция ВАС РФ по данному вопросу.

Спустя три года законодатель принял Федеральный закон от 3 июля 2016 г. № 230-ФЗ «О защите прав и законных интересов физических лиц при осуществлении деятельности по возврату просроченной задолженности и о внесении изменений в Федеральный закон «О микрофинансовой деятельности и микрофинансовых организациях»». Данный Федеральный закон не запрещал уступку таких требований произвольно выбранным третьим лицам, но по смыслу закона, если уступка совершалась в пользу лица за пределами определенного в законе списка лиц, управомоченных на кредитование или предоставление займов потребителю, новый кредитор утрачивал правомочие на самостоятельную реализацию права требования в досудебном порядке и был обязан реализовывать его через привлечение специализированного коллектора.

Но это не конец истории. Анализ судебной практики наводил на мысль, что некоторые суды продолжили применять ограничительные разъяснения ВС РФ, игнорируя законодательные поправки 2013 г. Более того, в конце 2019 г. ч. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе) была изменена, и в актуальной редакции указывается сейчас следующее: «Кредитор вправе осуществлять уступку прав (требований) по договору потребительского кредита (займа) только юридическому лицу, осуществляющему профессиональную деятельность по предоставлению потребительских займов, юридическому лицу, осуществляющему деятельность по возврату просроченной задолженности физических лиц в качестве основного вида деятельности, специализированному финансовому обществу или физическому лицу, указанному в письменном согласии заемщика, полученном кредитором после возникновения у заемщика просроченной задолженности по договору потребительского кредита (займа), если запрет на осуществление уступки не предусмотрен федеральным законом или договором, содержащим условие о запрете уступки, согласованное при его заключении в порядке, установленном настоящим Федеральным законом». Иначе говоря, законодатель все-таки склонился к ограничению круга лиц, в пользу которых возможна уступка требований, вытекающих из договоров потребительского кредита или займа.

Из данной нормы следует, что свободная уступка банком или кредитором, предоставившим потребительский кредит (заем), требований о возврате потребительского кредита (займа), а также о погашении процентов или договорных санкций, начисленных на сумму кредитного (заемного) долга, возможна только указанным в норме организациям либо (при наличии выраженного после начала просрочки согласия заемщика-потребителя) физическому лицу. По непонятным причинам в ч. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе) не упоминается возможность уступки таких требований при наличии согласия должника юридическим лицам, не указанным в данной норме. При ее буквальном прочтении получается, что даже при наличии согласия заемщика неправомерна уступка требований организациям, не указанным в ч. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе). Думается, такое прочтение абсурдно.

Последствия нарушения данного ограничения могут вызывать споры. Если исходить из того, что уступка требований физическим или юридическим лицам, не указанным в ч. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе), не допускается при отсутствия согласия должника, то мы оказываемся в сфере применения ст. 173.1 ГК РФ, согласно которой по общему правилу сделка, совершенная без необходимого согласия третьего лица (в данном случае – должника), оспорима. Но этот режим предполагает необходимость предъявления потребителем иска об оспаривании цессии в пределах срока давности. Как представляется, возложение данного бремени на потребителя неразумно и несправедливо. Логичнее исходить из того, что из телеологического толкования указанной в ч. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе) нормы следует, что уступка таких требований, совершенная без согласия потребителя, просто не происходит.

В целом сама идея ограничить свободный оборот требований, которые имеют соответствующие финансовые организации в отношении граждан, может вызывать серьезные политико-правовые дискуссии: с одной стороны, определенные опасения в отношении утечки персональных данных и возможных проблем при взаимодействии произвольно выбранного цессионария с должником очевидны; с другой стороны, указанные ограничения снижают ликвидность таких требований за счет ограничения круга потенциальных приобретателей.

Более того, ограничения в отношении уступки могут нанести сильный удар по интересам конкурсных кредиторов банка (или иной организации, предоставившей потребительский кредит или заем) в случае его банкротства, поскольку при организации торгов по продаже кредитных (заемных) требований к потребителям круг возможных участников торгов будет сильно ограничен, что неминуемо скажется на ликвидности таких требований, снизит стоимость конкурсной массы и удовлетворяемость требований конкурсных кредиторов, включая требования вкладчиков или владельцев банковских счетов. В этом плане следует обратить внимание на Определение СКГД ВС РФ от 20 июля 2021 г. № 73-КГ21-7-К8, в котором рассматривался данный сюжет с выставлением требований о возврате потребительского кредита на банкротных торгах: Суд признал, что прежние его ограничительные разъяснения к такой ситуации неприменимы и требование может быть продано по результату торгов любому лицу, победившему на торгах. К данному спору с учетом правил п. 2 ст. 422 ГК РФ не применялось положение ч. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе) в редакции 2019 г., и редукции было подвергнуто аналогичное по смыслу ограничивающее разъяснение из п. 51 Постановления Пленума ВС РФ от 28 июня 2012 г. № 17, но, судя по всему, та же редукция должна применяться и к гипотезе указанного законодательного ограничения. Если так, то получается, что в сценарии банкротства кредитора интерес конкурсных кредиторов в повышении ликвидности портфеля потребительских кредитов (займов) будет перевешивать интерес потребителей-заемщиков в том, чтобы не сталкиваться с неизвестными и потенциально агрессивными цессионариями и избежать раскрытия персональных данных.

Также остается обратить внимание на проблему «цессионной транс­ферабельности» прав кредитора, вытекающих из кредитного или заемного договора, обеспеченного ипотекой. Согласно п. 2 ст. 1 Закона о потребительском кредите (займе) положения данного Закона не применяются к потребительским кредитам (займам), обеспеченным ипотекой, если иное «прямо не предусмотрено» в соответствующем положении. Норма ч. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе) подобной оговорки о ее применении и к ипотечным кредитам (займам) не делает, что создает формальные основания для исключения ее применения к таким отношениям. Статья 47 Закона об ипотеке говорит о возможности уступки рассматриваемых требований любым третьим лицам, правда, не уточняя прямо, что это касается и потребительских ипотечных кредитов (займов). Впрочем, не исключен такой поворот судебной практики, при котором суды начнут толковать норму ч. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе) расширительно, а положения п. 1 ст. 47 Закона об ипотеке ограничительно в сценарии уступки требований, вытекающих из обеспеченного ипотекой потребительского кредита (займа). Более того, крайне сложно обнаружить логику в дифференцировании регулирования в этом аспекте отношений по не обеспеченному или обеспеченному залогом, скажем, автомобиля потребительскому кредиту, с одной стороны, и ипотечному потребительскому кредиту, с другой стороны. В обоих случаях вопрос о допустимости уступки таких требований произвольно выбранным третьим лицам должен решаться одинаково.

Как мы видим, баланс интересов сторон в подобных ситуациях обнаружить непросто, и нельзя сказать, что окончательная определенность во всех указанных вопросах наступила. 9.2. Суброгация

В той степени, в которой запрещена уступка требования о возврате потребительского займа или кредита любым субъектам, которые не указаны в ч. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе), встает вопрос о том, следует ли толковать данную норму расширительно и распространить на суброгацию. Очевидно, что суброгация при платеже поручителя под данный запрет попадать не может, если поручительство было оформлено с согласия заемщика (при аффилированности поручителя и заемщика такое согласие следует предполагать). Но в ситуации заключения кредитором договора поручительства с третьим лицом по своей инициативе и без согласия заемщика, договора о кумулятивном вступлении третьего лица в обязательственные правоотношения с кредитором (ст. 391 ГК РФ), а также в ситуации попытки интервенции третьего лица в отношения по потребительскому кредиту (займу) путем погашения просроченного долга заемщика (п. 2 и п. 5 ст. 313 ГК РФ) речь в случае допущения суброгации может пойти о ситуации, мало отличающейся, по сути, от цессии требования. Поэтому если закон запрещает уступку требования по возврату потребительского кредита (займа) лицам, не указанным в ч. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе), пытаясь уберечь персональные данные потребителя от бесконтрольного распространения и предотвратить его столкновение с агрессивными методами воздействия со стороны новых кредиторов, то было бы странно, если бы закон легко допускал суброгацию помимо воли заемщика. 10. Требования, переход которых неминуемо повлечет неправомерное раскрытие конфиденциальной информации или персональных данных

В ряде случаев из условий договора, заключенного между должником и кредитором, следует запрет на распространение конфиденциальной информации о самом факте заключения данного договора, его условиях, характере отношений сторон по исполнению договора и иных обстоятельствах, связанных со взаимодействием сторон. В некоторых иных ситуациях подобный запрет следует прямо из закона (например, врачебная тайна, которую и врач, и сама клиника, с которой пациент заключал договор на медицинское обслуживание, должны беспрекословно соблюдать в силу ст. 13 Закона об основах охраны здоровья граждан в РФ). Кроме того, нередко такой запрет подразумевается и восполняет программу договорных правоотношений в силу принципа доброй совести (п. 3 ст. 1, п. 3 ст. 307 ГК РФ).

В подобных случаях уступка договорных требований (например, требования об оплате услуг по проведению косметологической операции) практически неминуемо приведет к раскрытию конфиденциальной информации. Там, где соответствующий запрет на раскрытие информации вытекает из условий договора, но при отсутствии таких условий не выводился бы из закона или принципа доброй совести, соображения системной согласованности, казалось бы, наводят на мысль, что последствия уступки в подобной ситуации не могут быть более неблагоприятными для цедента и цессионария, чем те, которые бы применялись в случае наличия в договоре запрета на уступку. Поэтому если речь шла об уступке денежных требований, применительно к которым уступка в нарушение договорного запрета по общему правилу не может быть аннулирована (п. 3 ст. 388 ГК РФ), может показаться странным говорить о недействительности цессии в описываемой ситуации. В то же время при яркой выраженности ущерба, который уступка может причинить должнику в результате раскрытия указанной информации, даже в таком случае может обсуждаться применение правила п. 2 ст. 388 ГК РФ, согласно которому для уступки требований, в рамках которых личность кредитора имеет существенное значение, требуется согласие должника.

То же тем более относится и к случаям, когда запрет на раскрытие конфиденциальной информации вытекает из императивной нормы закона или принципа доброй совести. Иначе говоря, можно выдвинуть предположение, что уступка требований, которая влечет раскрытие конфиденциальной информации с причинением явного и объективного ущерба интересам должника, требует согласования с должником по смыслу п. 2 ст. 388 ГК РФ. Действительно, свободная уступка требований об оплате оказанных медицинских услуг, которая повлечет раскрытие врачебной тайны, не может не вызывать серьезных сомнений. То же и в сюжете с уступкой требований об оплате оказанных адвокатом услуг, если таковая повлечет раскрытие адвокатской тайны. Кодекс профессиональной этики адвоката в п. 7 ст. 6 по этому поводу говорит, что «[а]двокат не может уступить кому бы то ни было право денежного требования к доверителю по заключенному между ними соглашению без специального согласия на то доверителя». О том же говорит п. 5 ст. 25 Федерального закона от 31 мая 2002 г. № 63-ФЗ «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации».

Те же сомнения может вызывать и возможность суброгации.

Впрочем, переход таких требований в режиме универсального преемства (например, при реорганизации медицинской клиники или в случае смерти адвоката и наследственного преемства), видимо, может допускаться.

Спорным может оказаться вопрос о возможности продажи таких требований с публичных торгов по долгам кредитора. Здесь интересы должника могут столкнуться с интересами кредиторов. Как представляется, даже в подобных случаях продажа требования с торгов посторонним лицам – не лучшее решение. Если никакого иного имущества у кредитора по такому требованию нет и открывается дело о банкротстве, адекватным способом пополнения конкурсной массы в подобных ситуациях, который не повлечет ущемления интересов должника, будет являться взыскание долга в конкурсную массу, а не его продажа с торгов.

Кроме того, в ситуации, когда должником является гражданин, переход требований также неминуемо приведет к раскрытию персональных данных, что может нарушать законодательство о персональных данных. В прежней редакции п. 5 ч. 1 ст. 6 Федерального закона от 27 июля 2006 г. № 152-ФЗ «О персональных данных» была допущена подобная уступка требований, но в 2016 г. это указание из названного Федерального было удалено. Как было показано в предыдущем пункте комментария, риск раскрытия персональных данных потребителя-заемщика – наряду с рядом иных соображений – стал одним из ключевых аргументов в пользу ограничения свободной уступки вытекающих из договоров потребительского кредита (займа) требований любым произвольно выбранным кредитором цессионариям в практике ВС РФ, и в итоге свобода уступки таких требований была законом ограничена. Но что насчет иных требований коммерческих организаций, индивидуальных предпринимателей и других операторов персональных данных к гражданам-должникам? Можно ли признавать свободный оборот таких требований без согласия должника, если уступка будет влечь нарушение законодательства о персональных данных?

В принципе, есть определенные сомнения в законности данных уступок, если на то не получено согласие должника. То же может касаться и суброгации.

При этом универсальное преемство на стороне кредитора (например, при реорганизации), видимо, логично признавать законным.

Но могут быть и такие ситуации, когда утечка конфиденциальной информации повредит не столько должнику, сколько публичным интересам. В данном случае логично применять жесткий запрет на цессию по п. 1 ст. 388 ГК РФ. Самый типичный пример такого рода учтен в законодательстве. Речь идет об уступке требований об оплате, вытекающих из договоров, которые заключены в целях реализации государственного оборонного заказа: такие уступки запрещены, поскольку могут повлечь утечку чувствительной для безопасности государства оборонной информации (п. 12 ст. 8.4 Федерального закона от 29 декабря 2012 г. № 275-ФЗ «О государственном оборонном заказе»). Также логично запрещать в подобной ситуацию и суброгацию. В то же время запрет на преемство в результате реорганизации здесь вряд ли был бы уместен (исключением может являться реорганизация в форме выделения). 11. Требования о взыскании убытков, неустойки или возврате двойного размера задатка в связи с нарушением обязательства

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги