3. Уступка требования (цессия)
Статья 388. Условия уступки требования
1. Уступка требования кредитором (цедентом) другому лицу (цессионарию) допускается, если она не противоречит закону.
2. Не допускается без согласия должника уступка требования по обязательству, в котором личность кредитора имеет существенное значение для должника.
3. Соглашение между должником и кредитором об ограничении или о запрете уступки требования по денежному обязательству не лишает силы такую уступку и не может служить основанием для расторжения договора, из которого возникло это требование, но кредитор (цедент) не освобождается от ответственности перед должником за данное нарушение соглашения.
4. Право на получение неденежного исполнения может быть уступлено без согласия должника, если уступка не делает исполнение его обязательства значительно более обременительным для него.
Соглашением между должником и цедентом может быть запрещена или ограничена уступка права на получение неденежного исполнения.
Если договором был предусмотрен запрет уступки права на получение неденежного исполнения, соглашение об уступке может быть признано недействительным по иску должника только в случае, когда доказано, что другая сторона соглашения знала или должна была знать об указанном запрете.
5. Солидарный кредитор вправе уступить требование третьему лицу с согласия других кредиторов, если иное не предусмотрено соглашением между ними.
Комментарий 1. Общий принцип допустимости уступки требования
Пункт 1 комментируемой статьи закрепляет общий принцип свободы оборота обязательственных прав: они могут быть отчуждены третьим лицам на основании сделки уступки, если в законе не установлен запрет.
Но это лишь общее правило. Закон в ряде случаев может запрещать цессию. Следует выделить два принципиально разных вида законодательных запретов. 1.1. Абсолютные законодательные запреты на преемство или только цессию
Первый тип запрещает свободное распоряжение правами даже при наличии согласия должника (абсолютный запрет на уступку). У этой категории запретов есть две подкатегории.
Во-первых, уступка противоречит закону в тех случаях, когда требование неразрывно связано с личностью кредитора и в принципе не может быть предметом преемства – в силу уступки или в силу иного основания – согласно ст. 383 ГК РФ. Например, уступка прав на получение будущих алиментов, причитающихся за период после уступки, ничтожна, равно как данное требование не может перейти и в рамках наследственного преемства. Согласие должника никак такую уступку не легализует.
В п. 9 Постановления от 21 декабря 2017 г. № 54 Пленум ВС РФ в качестве случая, когда уступка запрещена законом, указывает на ничтожность уступки прав бенефициара по независимой гарантии без одновременной уступки тому же лицу прав по основному обязательству (п. 1 ст. 372 ГК РФ). Даже согласие гаранта не позволит подобную уступку легализовать. Но такое право требования к гаранту не способно к автономному обороту и по иным основаниям преемства. Оно неразрывно связано с обладанием бенефициаром основного требования к принципалу по смыслу ст. 383 ГК РФ. Например, при реорганизации юридического лица – бенефициара в форме разделения невозможно требование к принципалу перевести на одну организацию-правопреемника, а требование к гаранту – на другую. Так что здесь корректнее говорить об ограничении преемства в целом, включая преемство в рамках цессии.
Иногда в силу закона или его толкования некоторые договорные требования, согласно судебной практике, можно уступать только вместе с переводом долга, т.е. в режиме передачи договора (например, требования арендатора к арендодателю, направленные на обеспечение спокойного владения и пользования предметом аренды). Не могут оборачиваться такие права отдельно от договорной позиции и по иным основаниям.
Подробнее см. комментарий к ст. 383 ГК РФ.
Во-вторых, речь может идти о специальных запретах именно и только на уступку, действующих императивно, независимо от наличия между должником и цедентом соглашения об обратном или отдельного согласия должника. В таких ситуациях право может перейти в результате реорганизации или по наследству, в силу суброгации и по иным основаниям, но не может перейти на основании сделки цессии, несмотря на наличие согласия должника. Например, это запрет уступки неденежных требований из договора, заключение которого в силу закона возможно только в результате проведения торгов (п. 7 ст. 448 ГК РФ). Другим примером является запрет уступки денежных требований о погашении задолженности по коммунальным платежам; этот запрет установлен с одним исключением в п. 18 ст. 155 ЖК РФ без ограничения по субъектному составу должников, но истолкован в Определении СКЭС ВС РФ от 15 марта 2022 г. № 308-ЭС21-22821 как относящийся только к требованиям, должниками по которым являются физические лица. Также стоит обратить внимание на п. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе), который запрещает целый ряд вариантов уступки требований к потребителю-заемщику.
По логике такие абсолютные запреты должны устанавливаться в тех случаях, когда имеются политико-правовые основания для блокирования свободного распоряжения правом требования в целях защиты публичных интересов или интересов третьих лиц, но не должника либо невозможность свободного оборота требования вытекает из патерналистских соображений защиты исходного кредитора или должника от последствий собственного поведения. Согласие должника по общему правилу не может исцелить такой порок сделки. Но данная логика соблюдается далеко не всегда, и в целом далеко не со всеми прямо выраженными в законе абсолютными запретами на уступку можно согласиться.
Например, непонятно, почему запрет на уступку требований о погашении коммунальных платежей установлен абсолютным образом и не зависит от согласия должника, ведь очевидно, что запрет установлен в целях защиты должника. То же с запретом уступки требований к потребителю-заемщику. Также сомнительна политико-правовая база для запрета на уступку неденежных требований, вытекающих из договора, который был ранее заключен на обязательных торгах. Цель нормы состояла, видимо, в охране каких-то публичных интересов, но таковые попросту неочевидны.
Как представляется, в тех ситуациях, когда перед нами запрет на уступку, который выглядит как абсолютный, и он представляется в принципе необоснованным с политико-правовой точки зрения или теряет основания на фоне согласия должника, могут открываться основания для телеологического истолкования соответствующего запрета в качестве запрета относительного, действие которого исключается при наличии предварительного согласия должника. 1.2. Запрет на уступку без согласия должника (относительный запрет)
Часто закон запрещает уступку требования при отсутствии согласия должника. Здесь запрет обусловлен защитой интересов должника, а потому наличие согласия должника отменяет основание для ограничения оборота.
Этот запрет может быть дезавуирован условием соглашения между должником и цедентом, допускающим такую уступку, или отдельным согласием должника на уступку, выраженным как абстрактно, так и в отношении конкретной предстоящей или уже совершенной сделки цессии.
В такого рода случаях налицо ситуация, когда запрет обусловлен тем, что личность кредитора имеет существенное значение для должника, но если должник выражает согласие на уступку, уступка правомерна. Этому виду запретов посвящен п. 2 ст. 388 ГК РФ.
Прежде всего следует упомянуть уступку неденежного требования, в результате которой исполнение обязательства становится для должника существенно более обременительным (п. 4 ст. 388 ГК РФ): такая уступка требует согласия должника.
В силу п. 2 ст. 829 ГК РФ, если денежное требование было уступлено на основании договора обеспечительного факторинга или инкассо-факторинга финансовому агенту (фактору), последующая уступка фактором денежного требования третьему лицу не допускается, если договором факторинга не предусмотрено иное. По логике нормы, если договор такую уступку не допускает, то это не препятствует должнику дать на нее согласие позднее. Если это произойдет, уступка правомерна.
Согласно п. 7 ст. 871 ГК РФ получатель средств по аккредитиву не вправе уступить полностью или частично право (требование) по аккредитиву, если иное не предусмотрено условиями аккредитива. Опять же, при отсутствии такого указания в условиях аккредитива отдельного согласия на уступку тоже будет вполне достаточно для того, чтобы цессия оказалась правомерной.
Другой пример: на основании п. 2 ст. 372 ГК РФ по общему правилу требуется согласие гаранта на уступку бенефициаром требования из трансферабельной независимой гарантии третьему лицу, к которому переходит основное требование.
В силу закона некоторые требования могут быть уступлены третьим лицам только при наличии согласия должника, выраженного в отношении конкретной уступки (т.е. согласие не может выражаться абстрактно) или после наступления определенного условия (например, начала просрочки). Так, согласно п. 1 ст. 12 Закона о потребительском кредите (займе) кредитор по договору потребительского кредита или займа может уступить свое требование физическому лицу, только если после начала просрочки им получено письменное согласие должника-потребителя на уступку. Получается, если до начала просрочки требование о возврате потребительского кредита уступается цессионарию, являющемуся физическим лицом, такая уступка противоречит абсолютному запрету и даже согласие заемщика не сделает ее правомерной, а аналогичная уступка, совершенная после начала просрочки, будет нарушать относительный запрет, и отдельно выраженное согласие заемщика исключает претензии к такой уступке. По сути, природа запрета меняется в момент начала просрочки.
Об относительном запрете на уступку, исключаемым за счет согласия должника, см. подробнее комментарий к п. 2 настоящей статьи. 1.3. Последствия уступки в нарушение запрета: общие замечания
Как поясняет Пленум ВС РФ в п. 9 Постановления от 21 декабря 2017 г. № 54, уступка обязательственного права, совершенная в нарушение законодательного запрета, как вытекающего из ст. 383 ГК РФ (тотальный запрет на любое преемство), так и специальных норм, направленных на запрет именно уступки, является ничтожной (п. 2 ст. 168 ГК РФ). На ничтожность уступки в нарушение законодательного запрета указывает и п. 75 Постановления Пленума ВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25. Правовым основанием для ничтожности является не только п. 2 ст. 168 ГК РФ в той его интерпретации, которая закреплена в п. 75 Постановления Пленума ВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25, но и п. 1 ст. 174.1 ГК РФ, согласно которому сделка, совершенная с нарушением запрета или ограничения распоряжения имуществом, вытекающих из закона, ничтожна в той части, в какой она предусматривает распоряжение таким имуществом (ст. 180).
Речь здесь идет о ситуациях, когда нарушается абсолютный законодательный запрет, и переход права в принципе или только в результате уступки запрещены, независимо от отсутствия или наличия согласия должника.
Там же, где законодательный запрет на уступку детерминирован соображениями защиты должника в силу существенного значения личности кредитора и поэтому дезавуируется при наличии согласия должника, при совершении цессии без согласия должника из закона при его буквальном прочтении следует оспоримость цессии (ст. 173.1 ГК РФ). Но это не самое удачное решение (подробнее см. п. 2.3 комментария к настоящей статье). 1.4. Какой правовой эффект признается ничтожным при нарушении абсолютного запрета?
Если цессия нарушает абсолютный запрет, возникает вопрос о том, идет ли речь о ничтожности распорядительной сделки цессии, совершаемой во исполнение того или иного обязательственного договора (распорядительного эффекта договора, на основании которого происходит уступка), или о ничтожности самого договора, на основании которого происходит уступка, вместе с его распорядительным эффектом.
Как представляется, речь должна идти о ничтожности не только распорядительного эффекта, но и всего договора, на основании которого совершалась уступка, во-первых, в случаях, когда приобретатель, заключая договор, точно знал или со всей очевидностью не мог не знать о применимости запрета на уступку к данной сделке, либо, во-вторых, когда цель запрета закона состояла не только в блокировании распоряжения, но и в запрете принятия стороной обязательств по отчуждению.
В большинстве ситуаций, когда закон запрещает уступку абсолютно, цель закона – запретить лишь распоряжение. В то же время с учетом того, что все участники оборота презюмируются знающими позитивное право, в большинстве случаев недействительным будет как распорядительный эффект, так и сам обязательственный договор. Но если применимость запрета закона к данному договору была сокрыта от приобретателя на момент заключения договора, на основании которого должна была произойти уступка, или основания для применения запрета проявились после заключения обязательственного договора, но до совершения отдельной распорядительной сделки цессии во исполнение такого договора (например, при впадении продавца требования в банкротство после заключения договора, обязывающего совершить распорядительную сделку), признавать недействительным обязательственный эффект договора неправильно, поскольку это лишит цессионария прав привлечь цедента к договорной ответственности по правилам ст. 390 ГК РФ за неспособность совершить уступку.
Таким образом, в ситуации субъективной добросовестности цессионария на момент заключения договора, на основании которого должна была произойти уступка, ничтожной следует признавать только уступку как распорядительную сделку (распорядительный эффект договора), что не затронет обязательственные последствия заключения договора и не помешает покупателю заявить к цеденту требование о возмещении договорных убытков в связи с неисполнением обязательства совершить распорядительную сделку цессии или нарушением гарантии наличия у цедента распорядительной власти по смыслу ст. 390 ГК РФ.
В случае если сделка цессии была совершена под отлагательным условием или отсрочивала автоматический переход права и применимость запрета на распоряжение открывается после совершения сделки, но до срабатывания распорядительного эффекта, нет оснований говорить о ничтожности цессии как распорядительной сделки – просто распорядительный эффект не наступит. Например, если заключено распорядительное соглашение о цессии будущего права, но после заключения такого соглашения цедент впадает в банкротство, сама сделка не ничтожна, поскольку не порочна, но срабатывание распорядительного эффекта цессии не происходит и право требования из конкурсной массы цедента не выходит (подробнее об этом примере см. комментарий к ст. 388.1 ГК РФ).
Если бы суд признавал ничтожным весь договор, на основании которого происходит уступка, субъективно добросовестный цессионарий мог бы рассчитывать лишь на привлечение цедента к преддоговорной ответственности по правилам ст. 434.1 ГК РФ, что не позволило бы цессионарию рассчитывать на взыскание убытков по модели защиты позитивного договорного интереса и ограничивало бы ответственность цедента только негативным договорным интересом (см. комментарий к п. 3 ст. 434.1 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса61). Политико-правовые соображения подталкивают к выводу о том, что в такого рода ситуациях адекватным решением является взыскание в пользу субъективно добросовестного цессионария договорных убытков, рассчитанных по модели защиты позитивного интереса (т.е. в режиме договорной, а не деликтной ответственности).
На реализацию данного подхода указывают и нормы ст. 390 ГК РФ, согласно которым цедент отвечает перед цессионарием, если переход права не произошел по причине отсутствия у цедента распорядительной власти.
При этом при квалификации цессионария в качестве субъективно добросовестного в указанных выше целях (для обоснования сохранения обязательственного эффекта договора и права на взыскание позитивного интереса), видимо, логично применять пониженный стандарт субъективной добросовестности. Для сохранения права на взыскание договорных убытков достаточно того, что цессионарий не знал точно на момент заключения договора о том, что он идет на нарушение законодательного запрета на уступку. Если цессионарий лишь мог знать об этом, прояви он обычную осмотрительность, но положился на уверения цедента о наличии у него распорядительной власти и законности распоряжения, баланс интересов сторон подталкивает к предоставлению цессионарию защиты по модели защиты позитивного договорного интереса.
Впрочем, следует признать, что данный вопрос в российском праве однозначно не прояснен, а суды при обнаружении того, что договор обязывал совершить распоряжение имуществом вопреки абсолютному законодательному запрету, часто не мудрствуют лукаво и признают недействительным весь договор, включая его обязательственные эффекты, лишая при этом приобретателя права на взыскание позитивного договорного интереса и не погружаясь в анализ его субъективной добросовестности (например, при продаже самовольной постройки вопреки законодательному запрету, установленному в п. 2 ст. 222 ГК РФ, субъективно добросовестному покупателю). Такое толкование закона не является удачным (подробнее см. комментарий к п. 1 ст. 174.1 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса62). 1.5. Применимость абсолютного запрета к случаям обращения взыскания на право требования
Если уступка запрещена законом независимо от согласия должника, то эти ограничения по общему правилу должны действовать и при обращении взыскания на соответствующее право по требованиям третьих лиц. Данный вывод справедлив, если исходить из того, что обращение взыскания влечет переход права не в силу закона, а в силу сделки по отчуждению права, совершаемой от имени кредитора уполномоченными органами.
Как минимум нет никаких сомнений в том, что не может продаваться с торгов требование, которое в принципе абсолютно необоротоспособно по смыслу ст. 383 ГК РФ.
В то же время в контексте ситуаций, когда закон установил абсолютный запрет на одну лишь цессию, могут быть обнаружены исключения. Многое зависит от цели введения соответствующего запрета и баланса интересов сторон. Если из телеологического толкования запрета цессии следует, что цель нормы состояла в ограничении распоряжения правом по произвольному усмотрению кредитора и интерес, стоящий за этим ограничением оборота, уступает по своей значимости интересам третьих лиц, имеющих притязания к кредитору и желающих реализовать их путем обращения взыскания на имущественные права кредитора, то такое обращение взыскания должно быть признано допустимым. Так, например, представляется, что законодательный запрет уступки прав из договора, заключение которого в силу закона возможно только в результате проведения торгов, не может ограничивать возможность обращения взыскания на такое право (см. комментарий к п. 7 ст. 448 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса63). 2. Уступка требования по обязательству, в котором личность кредитора имеет существенное значение для должника
В п. 2 комментируемой статьи содержится правило о необходимости получения согласия должника в тех случаях, когда личность кредитора имеет для должника существенное значение.
Данное ограничение применимо и к случаям перевода права по судебному решению во исполнение обязательства совершить уступку. 2.1. Соотношение с правилами ст. 383 и п. 1 ст. 388 ГК РФ
Обратим внимание на то, что согласно ст. 383 ГК РФ требования, которые неразрывно связаны с личностью кредитора, в принципе абсолютно необоротоспособны. Такое требование не может быть уступлено даже при наличии согласия должника; оно не переходит не только в рамках уступки, но и в рамках суброгации или универсального преемства (это, например, требование о выплате алиментов за период после планируемого перехода права). Уступка требования в нарушение ст. 383 ГК РФ ничтожна (п. 2 ст. 168, п. 1 ст. 174.1, ст. 383, п. 1 ст. 388 ГК РФ).
Когда само существо требования не противоречит возможности перехода права, но закон в специальной норме запрещает именно и только уступку по тем или иным политико-правовым основаниям, независимо от наличия или отсутствия согласия должника, уступка требования в нарушение таких запретов тоже ничтожна (п. 2 ст. 168, п. 1 ст. 174.1, п. 1 ст. 388 ГК РФ). В качестве примера можно привести запрет на уступку неденежного требования, вытекающего из договора, который был заключен на обязательных в силу закона торгах (п. 7 ст. 448 ГК РФ) (подробнее о таких абсолютных запретах на уступку см. комментарий к п. 1 настоящей статьи, а также к ст. 383 ГК РФ).
Комментируемая же норма п. 2 ст. 388 ГК РФ говорит о ситуациях, когда оснований для применения ст. 383 и п. 1 ст. 388 ГК РФ нет, требование теоретически оборотоспособно, а уступка как таковая не запрещена, но в силу существа обязательства или положений закона личность кредитора имеет существенное значение, а потому для уступки требуется согласие должника. Наличие такого согласия позволяет совершить уступку. Цессия будет противоречить закону только при отсутствии согласия должника. Поэтому всякая норма закона, которая устанавливает необходимость согласия должника для уступки, подразумевает, что в контексте такой уступки личность кредитора имеет существенное значение для должника.
С формальной точки зрения отграничить сферу применения п. 2 ст. 388 ГК РФ от случаев, когда закон абсолютно запрещает уступку (п. 1 ст. 388 ГК РФ), можно по следующему критерию: если закон запрещает уступку, не указывая на то, что этот запрет применим к ситуациям отсутствия согласия должника, речь идет о применении п. 1 ст. 388, п. 2 ст. 168 и п. 1 ст. 174.1 ГК РФ и ничтожности уступки; если же закон запрещает уступку без согласия должника или требует такое согласие на уступку (что одно и то же), следовательно, он считает, что личность кредитора для должника имеет существенное значение, и речь идет о применении п. 2 ст. 388 ГК РФ. Впрочем, не исключены ситуации, когда закон запрещает уступку, не ставя действие этого запрета под условие отсутствия согласия должника, но телеологическое толкование запрета будет подталкивать к выводу о том, что согласие должника исключает порочность уступки.
Более сложно нередко отделить сферы применения п. 2 ст. 388 ГК РФ и ст. 383 ГК РФ: обе нормы используют оценочный критерий («существенное значение личности кредитора» в п. 2 ст. 388 ГК РФ и «неразрывная связь обязательства с личностью кредитора» по ст. 383 ГК РФ). Как было показано в комментарии к ст. 383 ГК РФ, могут возникать непростые случаи «дифференцированной квалификации».
О конкретных примерах дифференцированной квалификации см. комментарий к ст. 383 ГК РФ.
Практическое значение этого различия сводится не только к тому, что при нарушении абсолютного запрета цессия ничтожна даже при наличии согласия должника. Если при нарушении абсолютного запрета на уступку или переход требования совершенная цессия является ничтожной, то последствием уступки без требуемого согласия должника буквальное прочтение закона в системном единстве комментируемой нормы и п. 1 ст. 173.1 ГК РФ наводит на мысль об оспоримости уступки, но эта санкция не кажется оптимальной с политико-правовой точки зрения, и возможно обосновать иное прочтение закона, которое выведет нас на ту же самую ничтожность цессии (п. 2.3 комментария к настоящей статье). 2.2. Критерий существенного значения личности кредитора
Ключевым параметром при применении п. 2 данной статьи является выражение «существенное значение личности кредитора для должника».
В ряде случаев закон может прямо указывать на необходимость получения согласия должника. Так, согласно п. 4 настоящей статьи право на получение неденежного исполнения не может быть уступлено без согласия должника, если уступка делает исполнение его обязательства значительно более обременительным для должника. По сути, это частный случай ситуации, урегулированной в комментируемом пункте. Другие подобные примеры – п. 2 ст. 372, п. 2 ст. 829, п. 7 ст. 871 ГК РФ.
В остальных случаях от судов требуется самостоятельный анализ существа конкретных требований. То или иное требование может быть признано судом не подлежащим цессии без согласия должника в силу существенного значения личности кредитора для должника на основе анализа существа обязательства и отношений сторон.
Критерий существенного значения личности кредитора имеет сугубо оценочный характер. Пока не сформировалась устойчивая практика применения этой нормы и не выявлены исчерпывающим образом критерии, позволяющие определить наличие или отсутствие существенного значения личности кредитора для должника. Впрочем, последнее, видимо, в принципе невозможно. В таких условиях многие сделки уступки требования находятся в зоне риска.
Пленум ВС РФ на сей счет указал лишь то, что судам при применении п. 2 ст. 388 ГК РФ необходимо исходить из существа обязательства (п. 10 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54). Пленум ВС РФ здесь ориентирует суды на поиск наличия объективных характеристик связи обязательства и личности кредитора. Субъективное восприятие должника само по себе решающего значения не имеет. Иначе говоря, если должник просто заявит в суде, что нового кредитора он на дух не переносит, существенность значения личности кредитора в силу существа обязательства суд здесь вполне может не увидеть. Впрочем, это достаточно очевидный вывод.
Развивая данную мысль об объективности критерия существенного значения личности кредитора, дополнительно Пленум ВС РФ указал, что простое упоминание в договоре между должником и кредитором, что личность кредитора имеет существенное значение для должника, само по себе не является основанием для применения п. 2 комментируемой статьи. Если суд не придет к выводу о существенности личности кредитора исходя из существа обязательства и иных объективных особенностей отношений сторон, упомянутое договорное условие следует квалифицировать как обычный договорный запрет уступки со всеми вытекающими из него последствиями (абзац второй п. 10 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54).
Стоит добавить, что существо обязательства следует оценивать объективно, но не абстрактно, а с учетом существа конкретных отношений между должником и кредитором, правового режима обязательства, иных условий договора и т.п.
В Принципах УНИДРУА предлагается, по сути, аналогичный оценочный критерий. Так, согласие должника необходимо получить, если обязательство в конкретных обстоятельствах носит существенно личный характер (п. 2 ст. 9.1.7). Модельные правила европейского частного права в ст. III.–5:109 указывают на то, что не допускается без согласия должника уступка права на получение исполнения, если в силу существа исполнения или отношений с должником и кредитором от должника нельзя разумно требовать предоставления исполнения кому-либо, помимо кредитора. Как мы видим, степень неопределенности здесь не меньше, чем в контексте формулировки комментируемого пункта.
Самый очевидный пример – это ситуация, когда замена кредитора по неденежному обязательству в результате цессии может сделать для должника исполнение значительно более обременительным, но о нем специально говорит абзац первый п. 4 ст. 388 ГК РФ: в соответствии с данной нормой, подобная уступка требует согласия должника. В остальных ситуациях правовые основания для ограничения свободного оборота следует искать в комментируемой норме. Так, если речь идет о денежном требовании, но его исполнение в адрес нового кредитора крайне затруднено или в принципе невозможно без нарушения публично-правовых предписаний (например, в свете санкций или валютных ограничений), уступка потребует согласия должника на основании комментируемой нормы.
Другой пример: нередко из соглашения цедента с должником, норм закона или применения восполняющей функции принципа доброй совести следует, что на кредиторе лежат обязанности по обеспечению конфиденциальности, нарушение которых неминуемо произойдет в случае уступки требований (например, уступка требования об оплате оказанных медицинских услуг, поставленного секретного военного оборудования и т.п.). В подобной ситуации, даже если в самом таком договоре запрет на цессию не отражен, могут открываться условия для квалификации таких требований по п. 2 ст. 388 ГК РФ.
Разбор иных примеров см. в комментарии к ст. 383 ГК РФ. 2.3. Согласие на уступку
В соответствии с общими правилами ГК РФ о требуемом в силу закона согласии третьего лица (ст. 157.1 ГК РФ) согласие должника на уступку может быть выражено до совершения цессии (предварительное согласие) или после нее (последующее одобрение).
Согласие является односторонней сделкой (п. 50 Постановления Пленума ВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25). Поэтому к нему применяются общие правила о форме сделки, и, кроме того, согласие может быть признано недействительным по общим правилам о недействительности (п. 57 Постановления Пленума ВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25).
Предварительное согласие может быть ограничено отлагательным или отменительным сроком (например, согласие может быть распространено на возможные будущие уступки, которые будут совершены до наступления того или иного срока) либо поставлено под отлагательное или отменительное условие (например, в согласии может быть указано на то, что оно утрачивает свою силу в случае заявления кредитором иска в суд, и в этом случае уступка требования в ходе процесса будет считаться несогласованной).
Предварительное согласие должника может касаться конкретной уступки требования в пользу определенного цессионария. Но также допустимо и абстрактное предварительное согласие, в рамках которого должник соглашается на уступку требования любому цессионарию. В нем могут быть оговорены и ограничения по субъектному составу потенциальных цессионариев (например, указано на то, что согласие распространяется только на уступки требования юридическим лицам), а также иные требования к параметрам тех сделок цессии, на которые должник готов распространить свое предварительное согласие (например, исключено распространение согласия на частичную уступку). Эта гибкость допускается в практике ВС РФ (п. 56 Постановления Пленума ВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25).
Предварительное согласие может быть выражено в виде отдельного волеизъявления должника. Обычно такое согласие дается в ответ на запрос кредитора. Но предварительное согласие может изначально быть закреплено в договоре должника и кредитора, являющегося основанием для того требования, возможная уступка которого таким образом согласовывается.
По общему правилу предварительное согласие должника может быть, согласно практике ВС РФ, отозвано до совершения распорядительной сделки цессии (п. 57 Постановления Пленума ВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25). В судебной практике пока не вполне прояснен вопрос о возможности выдачи безотзывного согласия или согласия, которое по прямому указанию в предварительном согласии не может быть отозвано в течение оговоренного срока. Как представляется, односторонний отказ должника от осуществления права на отзыв предварительного согласия по смыслу п. 6 ст. 450.1 ГК РФ возможен, как минимум если дающим такое согласие лицом является предприниматель. Но применительно к согласию на уступку кажется логичным допускать выдачу безотзывного согласия любым должником, независимо от его статуса.
Если такое предварительное согласие было зафиксировано в условиях того договора с цедентом, из которого проистекало уступаемое право, отзыв согласия приводил бы к неприемлемому одностороннему изменению условий договора и подрыву разумных ожиданий кредитора. Согласие должника на уступку могло быть тем параметром, без наличия которого кредитор бы не вступил в договор или вступил бы на иных условиях. Поэтому в данном случае отзыв согласия по общему правилу невозможен, если иное не оговорено в соглашении (в отношении похожей проблемы отзыва отраженного в условиях договора аренды предварительного согласия на сдачу имущества в субаренду указанный вывод закреплен на уровне практики ВС РФ в Определении СКЭС от 22 января 2018 г. № 303-ЭС17-13540).
Последующее согласие (одобрение), которое должник дает уже после уступки, лишает совершенную сделку порока и должно вносить в отношения сторон правовую определенность. Поэтому оно не может быть осложнено отменительным условием. Включение же в такое одобрение отлагательного условия возможно только тогда, когда условие зависит от поведения обеих сторон цессии или находится в сфере их информационного контроля. В ином случае свобода включения подобных отлагательных условий навязывала бы сторонам цессии правовую неопределенность, что не вполне приемлемо. Если же проблема навязывания неопределенности не выявлена, одобрение может быть условным. Например, должник, узнав о не согласованной с ним предварительно цессии требования, может выразить последующее одобрение, которое исключит порочность уступки, но поставить это одобрение под условие выплаты должнику обеими сторонами цессии в течение оговоренного срока некоей суммы в покрытие будущих дополнительных расходов, которые должнику придется нести в свете изменения кредитора. Включение такого условия в последующее согласие не навязывает сторонам цессии правовую неопределенность.
Подробнее о согласии на совершение сделки см. в комментарии к ст. 157.1 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса64. 2.4. Последствие уступки без согласия должника
Напомним, что если требование в принципе необоротоспособно в силу неразрывной связи с личностью кредитора (ст. 383 ГК РФ) или абсолютно запрещена специальной нормой закона именно цессия, то речь идет о ничтожности цессии. Но что, если уступка в принципе возможна, однако в силу специального указания в законе или объективного существенного значения личности кредитора уступка требует согласия должника, и такое согласие не было получено к моменту совершения цессии?
Можно было бы обсуждать следующие варианты реакции на данное нарушение закона:
а) установление режима оспоримости такой уступки с правом должника в течение ограниченного срока оспорить уступку не в судебном порядке, а внесудебным односторонним заявлением (с ретроактивным эффектом аннулирования65); либо
б) признание согласия должника элементом фактического состава распорядительного соглашения (сделка цессии в принципе не будет считаться совершенной, если волеизъявление должника на санкционирование такого изменения субъектного состава обязательственного правоотношения отсутствует); либо
в) признание согласия должника в качестве условия права, до наступления которого переход права просто не происходит (если предварительное согласие не получено, сделка цессии считается совершенной, но ее правовой эффект наступит только после получения такого согласия); либо
г) то же, что и «в», но с ретроактивным эффектом последующего одобрения (последующее одобрение цессии приведет к признанию цессии произошедшей в момент совершения самой сделки уступки); либо
д) признание цессии при отсутствии согласия должника произошедшей, но не противопоставимой должнику (цессия без согласия должника считается произошедшей и действительной, но должник может исполнить обязательство в пользу исходного кредитора и может возражать против взыскания с него долга цессионарием).
Возможны и некоторые иные варианты.
Но ни одно из этих решений в российском законе не отражено. К сожалению, буква российского закона применительно к подобным ситуациям, когда на совершение сделки в силу закона требуется согласие третьего лица, указывает в качестве общего правила на оспоримость сделки при наличии субъективной недобросовестности контрагента (ст. 173.1 ГК РФ). Оспоримость же, согласно российскому закону, – в отличие от немецкого права и основных актов международной унификации частного права – предполагает судебный порядок аннулирования сделки (п. 1 и 2 ст. 166 ГК РФ) с риском пропустить относительно короткую исковую давность (ст. 181 ГК РФ).
Это решение, выбранное авторами ст. 173.1 ГК РФ, относительно удачно сочетается с корпоративными основаниями оспаривания сделки, когда порочность вытекает из отсутствия требуемого в силу закона согласия органов управления организации, совершившей сделку (например, оспаривание крупной сделки общества, совершенной без необходимого в силу закона согласия общего собрания участников). Но оно не вполне удачно в контексте большинства случаев, когда закон требует согласования сделки с третьими лицами, чьи права и интересы напрямую затрагиваются совершением сделки, или государственными (муниципальными) органами власти. Применение режима оспоримости к ситуации с уступкой требования при отсутствии требуемого в силу закона согласия должника возлагает на должника, чьи охраняемые законом права и интересы цинично нарушаются кредитором и, как правило, субъективно недобросовестным цессионарием, бремя возбуждения судебного процесса для аннулирования цессии. А это представляется в корне неверным.
Инициирование судебного иска – затратное предприятие. Кредитор может уступать свое требование, в нарушение закона не спрашивая должника, хоть каждый день, и должнику придется каждый раз обращаться в суд с иском об аннулировании очередной сделки цессии и нести литигационные издержки. Это просто несправедливо и экономически неэффективно.
В принципе, в ст. 173.1 ГК РФ указано на то, что вопреки общему правилу об оспоримости несогласованной сделки в ряде случаев из закона может следовать ничтожность не согласованной с должником уступки или ее непротивопоставимость лицу, чье согласие требуется («не влечет правовых последствий для лица, управомоченного давать согласие»). Есть основания думать, что речь необязательно должна идти о прямом указании закона на эти иные, отличные от оспоримости последствия. В ряде случаев ничтожность или непротивопоставимость несогласованной сделки может вытекать из существа отношений и целей законодательного регулирования. С учетом того, что вариант с внесудебным оспариванием реализовать de lege lata проблематично, было бы логично в условиях действующего законодательства двигаться по одному из остальных альтернативных путей, которые в принципе допускает ст. 173.1 ГК РФ в отношении любых сделок, совершенных при отсутствии необходимого в силу закона согласия третьего лица или органа публичной власти. Таким образом, следовало бы предельно сузить сферу применения общего правила об оспоримости до случаев, когда совершена сделка при отсутствии корпоративного одобрения. И интересующий нас случай уступки требования при отсутствии согласия должника, требуемого в силу закона, – это явный претендент на то, чтобы в отношении него осуществить телеологическую редукцию общего правила ст. 173.1 ГК РФ об оспоримости цессии. Такая уступка прямо нарушает права должника, и возлагать на него бремя возбуждения судебного процесса несправедливо и неразумно, тем более когда цессионарий субъективно недобросовестен.
Но какую из альтернатив той самой оспоримости следует выбрать? Этот вопрос может вызывать дискуссии. Возможно, оптимальным было бы решение, в силу которого согласие должника является условием права для срабатывания распорядительного эффекта, и переход права в принципе не происходит до получения согласия должника. Если цессия совершена при отсутствии предварительного согласия, сделка должна находиться в состоянии «подвешенной недействительности» и ожидать наступления условия права в виде последующего одобрения со стороны должника. При этом вызывает сомнения уместность идеи ретроактивного характера такого последующего одобрения, в рамках которой в случае данного одобрения цессия может считаться произошедшей «задним числом», с момента соответствующих волеизъявлений цедента и цессионария (по аналогии с правилами ст. 183 ГК РФ о ратификации сделки, заключенной неуполномоченным лицом).
Также спорной кажется универсальность отраженной в п. 2 ст. 173.1 ГК РФ идеи о том, что сделку, совершенную без необходимого согласия третьего лица или органа публичной власти, можно оставить в силе при субъективной добросовестности контрагента. В отношении ряда случаев совершения сделки при отсутствии требуемого по закону согласия субъективная добросовестность контрагента действительно может исключить недействительность (например, при отсутствии корпоративного одобрения). Но когда речь идет о совершении сделки с нарушением прав третьего лица, чье требуемое по закону согласие на сделку не было испрошено, или нарушении публичных интересов при совершении сделки без необходимого согласия органа публичной власти, защита добросовестного контрагента – не всегда удачное решение. Случай с цессией, совершенной при отсутствии требуемого по закону согласия должника, как представляется, именно такой. Да, в ряде редких случаев цессионарий мог не знать об отсутствии согласия должника (например, согласие могло быть сфальсифицировано цедентом), но непонятно, почему в результате обмана, который в отношении цессионария совершает цедент, страдать должен должник, чьи закрепленные в законе права такая цессия нарушает. Обманутый цессионарий должен предъявлять свои претензии цеденту. Иначе говоря, даже если цессионарий не знал об отсутствии требуемого в силу закона согласия должника, цессия должна считаться порочной.
Судебная практика постепенно начинает осознавать ошибочность самого регулирования, закрепленного в ст. 173.1 ГК РФ и поспешно индуцировавшего на уровень общего правила идеи оспоримости и защиты субъективно добросовестного контрагента, которые ранее укоренились в отношении случаев нарушения правил корпоративного одобрения. Пока ВС РФ не решился кардинально отвергнуть применение в контексте несогласованной с должником цессии общих правил об оспоримости из ст. 173.1 ГК РФ, но нащупывает некоторые паллиативные решения. В п. 15 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54 указано, что «[в] случае, когда осуществленная без согласия должника уступка требования неденежного исполнения… делает для должника исполнение его обязательства значительно более обременительным, должник вправе исполнить обязательство цеденту (пункт 3 статьи 384, пункт 4 статьи 388 ГК РФ)». Как уже отмечалось, упомянутая в п. 4 ст. 388 ГК РФ ситуация, когда цессия делает исполнение для должника более обременительным, является частным случаем того критерия существенного значения личности кредитора, который регулируется комментируемым пунктом. Если ВС РФ допустил право должника игнорировать извещение о переходе права и исполнять в адрес исходного кредитора, несмотря на отсутствие решения суда об аннулировании уступки, в контексте ситуации, описанной в п. 4 ст. 388 ГК РФ, то очевидно, что тот же подход может быть генерализирован и применен в контексте любых уступок, для совершения которых требовалось согласие должника.
По сути, ВС РФ здесь закрепил идею непротивопоставимости должнику неправомерной цессии, совершенной без согласия должника, причем данное разъяснение не ограничено случаями, когда цессионарий субъективно недобросовестен.
Впрочем, судя по некоторым определениям, ВС РФ не идет здесь настолько далеко, чтобы закрепить тотальную относительную недействительность цессии. Должник просто не теряет возможность исполнить обязательство в адрес исходного кредитора. Но данное разъяснение не означает возможность для должника возражать против удовлетворения иска цессионария о принуждении к исполнению, если должник добровольно не исполнил обязательство в адрес цедента и не оспорил уступку в пределах соответствующего срока давности. В таком случае он должен быть готов к тому, что суд удовлетворит иск цессионария. По крайней мере в похожей ситуации уступки денежного требования в нарушение договорного запрета без согласия должника, в отношении которой в рамках применения дореформенного законодательства суды приходили к выводу об оспоримости уступки (см. п. 3 комментируемой статьи), ВС РФ высказывался в пользу того, что без оспаривания уступки встречным иском добиться отклонения иска цессионария о принуждении к исполнению нельзя (см. Определение СКГД ВС РФ от 8 июня 2021 г. № 11-КГ21-12-К6). Видимо, такой же подход Суд готов применять и в ситуации уступки, совершаемой без согласия должника, которое требуется в силу закона.
Если двигаться по этому пути, то при уступке без предварительного согласия должника изменение фигуры кредитора все-таки происходит: само требование будет считаться перешедшим в имущественную массу цессионария; на него будут претендовать кредиторы цессионария в случае его банкротства; цессионарий вправе заявить должнику зачет, представив к зачету свой долг перед должником; именно с ним должнику надо будет договариваться об отсрочке или прощении долга и т.п. Но у должника остается право осуществить при желании исполнение в адрес цедента. В этом случае то, что цедент получил в такой ситуации от должника, он должен будет передать цессионарию. Видимо, Суд имеет в виду, что цедент остается управомоченным принять на имя цессионария предоставление от должника, причем ни он, ни цессионарий не могут данное правомочие аннулировать, и должник имеет выбор между осуществлением предоставления цеденту или цессионарию. Если он пытается осуществить предоставление в адрес цедента, а тот уклоняется от принятия исполнения, кто будет отвечать за просрочку кредитора? Видимо, цессионарий как истинный кредитор, отвечающий за поведение своих агентов, которым, судя по позиции Суда, стал цедент, однако это неточно.
Вместе с тем, возможно, практика двинется дальше и от частичной перейдет к тотальной непротивопоставимости и в принципе даст должнику возможность игнорировать переход права не только в аспекте права на добровольное исполнение в адрес цедента, но и в остальных аспектах (включая право защищаться против иска цессионария).
В целом данное решение, безусловно, является движением в верном направлении, но не оптимально. Куда проще было бы пойти в более решительную атаку на идею оспоримости не согласованной с должником цессии и перейти к идее признания согласия должника в качестве условия права, наступление которого требуется для срабатывания распорядительного эффекта. Так же как перевод долга в силу ст. 391 ГК РФ не считается произошедшим при отсутствии согласия кредитора, то же и с уступкой требования в ситуации, когда в силу характера личность кредитора имеет существенное значение для должника. 2.5. О недействительности какой сделки идет речь в п. 2 ст. 388 ГК РФ?
Встает вопрос, должен ли при отсутствии согласия должника признаваться недействительным или иным образом блокироваться только распорядительный эффект договора, направленного на уступку (распорядительная сделка), либо лишаться силы будет договор, на основании которого происходит уступка?
При оспаривании только распорядительной сделки (распорядительного эффекта договора, на основании которого совершается уступка) цедент будет нести договорную ответственность перед цессионарием за то, что он не смог обеспечить переход права (ст. 390 ГК РФ). При аннулировании договора, на основании которого происходит уступка, вместе с его распорядительным эффектом ответственность цедента по ст. 390 ГК РФ исключается, и в ряде случаев возможна лишь деликтная ответственность за недобросовестное ведение переговоров в форме обмана или введения в заблуждение (ст. 434.1 ГК РФ) либо ответственность за недостоверные заверения, если цедент давал заверения об отсутствии необходимости получения согласия или наличии такого согласия (ст. 431.2 ГК РФ).
Согласно комментируемой норме согласие требуется на совершение сделки цессии, т.е. сделки, непосредственно направленной на перенос обязательственного права на цессионария. Поэтому согласно закону именно срабатывание распорядительного эффекта цессии блокируется при отсутствии согласия должника. Если должник узнает о заключении между кредитором и цессионарием договора, предполагающего обязательство кредитора совершить в будущем уступку тех или иных требований кредитора к должнику, должнику оспаривать нечего, поскольку такой договор создает лишь угрозу нарушения прав должника.
Если договор, на основании которого происходит уступка, содержит распорядительное волеизъявление, не весь правовой эффект договора, а лишь его распорядительный эффект должен блокироваться. Если и последующего одобрения не последует, цессионарий должен сохранить возможность привлечь цедента к ответственности по правилам ст. 390 ГК РФ.
Впрочем, следует признать, что договорная ответственность цедента на основании ст. 390 ГК РФ будет возникать только в случае добросовестности цессионария. В то же время если суд аннулировал цессию, значит, он, следуя не вполне удачной норме ст. 173.1 ГК РФ, установил субъективную недобросовестность цессионария по стандарту «знал или должен был знать». Если установлено, что цессионарий знал или должен был знать об отсутствии необходимого в силу закона согласия должника на цессию, имеются ли основания защищать его позитивный договорный интерес путем взыскания с цедента убытков за неспособность обеспечить переход права? В ряде случаев да. То, что цессионарий мог знать об отсутствии согласия должника, прояви он достаточную степень заботливости, достаточно для блокирования перехода права, но может быть недостаточно для отклонения иска о привлечении цедента к договорной ответственности. Если, например, цедент представил копию сфальсифицированного согласия, а цессионарий поверил цеденту на слово, не стал запрашивать оригинал или направлять запрос должнику, возможно, суд не признает, что поведение цессионария соответствует стандарту должной осмотрительности, и тогда аннулирование распорядительной сделки уступки становится возможным. Но в такой ситуации цедент должен отвечать перед цессионарием за нарушение договора по ст. 390 ГК РФ. Иначе говоря, в контексте спора об оспаривании сделки цессионарий проигрывает спор, даже если он не знал о порочности уступки в силу простой неосторожности, но в контексте спора о взыскании договорных убытков с цедента цессионарий теряет возможность рассчитывать на возмещение убытков по модели позитивного договорного интереса, только если цессионарий точно знал о порочности цессии или со всей очевидностью не мог не знать об этом, и его поведение представляет собой сговор, направленный на нарушение прав и интересов должника.
Впрочем, следует признать, что этот вопрос в российской судебной практике в полной мере не прояснен. 2.6. Применимость относительного запрета к продаже требований с торгов
Спорным является вопрос о возможности обращения взыскания по долгам кредитора перед третьими лицами на его право требования, вытекающее из обязательства, в котором личность кредитора имеет существенное значение для должника и уступка требует согласования с должником. Без согласия должника цессия такого требования в силу закона неправомерна. Означает ли это, что и продать его с торгов (например, при банкротстве кредитора) нельзя при отсутствии согласия должника?
Как представляется, здесь требуется комплексный анализ конкретной ситуации и баланса интересов сторон. Возможно, как минимум в сценарии банкротства кредитора интересы пополнения конкурсной массы могут оказаться более значимыми, чем интерес конкретного должника банкрота не иметь дело с правопреемником кредитора, особенно если его интерес может быть защищен путем возмещения возрастающих в связи с уступкой затрат. 2.7. Применимость к иным основаниям перехода права
Поскольку п. 2 комментируемой статьи расположен в подпараграфе, посвященном переходу прав кредитора на основании цессии, ограничение оборота прав по обязательствам, в которых личность кредитора имеет существенное значение для должника, не распространяется на случаи перехода прав при универсальном правопреемстве в сценарии реорганизации в форме слияния, присоединения и, видимо, разделения, а также наследственного преемства, т.е. в ситуациях, когда преемство сочетается с прекращением существования исходного кредитора. Интерес должника в такой ситуации, видимо, должен защищаться взысканием с нового кредитора возрастающих расходов на исполнение по п. 4 ст. 382 ГК РФ.
Но, как представляется, в силу п. 2 ст. 387 ГК РФ ограничение на цессию требований без требуемого в силу закона согласия должника применимо по аналогии к случаям перехода права при реорганизации в форме выделения, так как эта форма преемства на основании передаточного акта сущностно неотличима от сингулярного преемства в результате сделки. Та часть передаточного акта, которая переносит соответствующее обязательственное право выделяемой организации, просто не должна влечь преемство при отсутствии согласия должника.
Кроме того, есть основания думать, что обсуждаемое ограничение на цессию без согласия должника по аналогии применимо также в отношении суброгации требования. Если нет признаков того, что соглашение, заключенное между новым кредитором и текущим кредитором и дающее основание для суброгации, заключалось с согласия должника или того, что интервенция по правилам п. 2 и п. 5 ст. 313 ГК РФ совершалась третьим лицом при наличии согласия должника, суброгация должна блокироваться, так как сущностно этот вариант перехода права мало отличается от уступки, поставленной под условие уплаты третьим лицом суммы, равной сумме долга должника. При аффилированности третьего лица, учиняющего исполнение, с должником наличие согласия должника должно подразумеваться. Но если, скажем, не связанное с должником третье лицо решает перехватить требование, осуществив погашение долга должника на основании п. 2, 5 ст. 313 ГК РФ, или речь идет о соглашении о кумулятивной интерцессии (ст. 391 ГК РФ), заключенном кредитором и третьим лицом без согласия должника, и последующем погашении новым должником долга, то вряд ли подобный вариант структурирования сингулярного преемства может позволить обойти необходимость получения согласия должника, если таковое требовалось на уступку в силу существенного значения личности кредитора.
Впрочем, ясности в отношении вопроса о том, каковы должны быть последствия исполнения обязательства третьим лицом при отсутствии согласия должника на суброгацию, нет. Логичным представляется блокирование суброгации при отсутствии согласия должника ipso iure: это решение наиболее удачно. 3. Договорный запрет уступки денежного требования
Пункт 3 комментируемой статьи является, пожалуй, одной из наиболее значимых новелл из тех, которые появились в рамках реформы гл. 24 ГК РФ 2014–2018 гг.
Судебная практика ВАС РФ до 2014 г. придерживалась идеи, согласно которой уступка денежного требования в нарушение договорного запрета в пользу субъективно недобросовестного цессионария является оспоримой сделкой. Суд выводил основания для оспаривания из расширительного толкования или применения по аналогии нормы ст. 174 ГК РФ об оспоримости сделки, совершенной представителем в рамках своих полномочий, но с нарушением «внутренних» договорных ограничений, установленных в договоре между представляемым и представителем (Постановление Президиума ВАС РФ от 13 декабря 2011 г. № 10900/11). То, что в тот период в силу судебного правотворчества действовал подобный режим, подтверждается и в более новых актах ВС РФ, в которых разбирались споры в отношении обстоятельств, имевших место до реформы 2014–2015 гг. (см.: Определение СКЭС ВС РФ от 21 января 2019 г. № 301-ЭС18-16086; Определение СКГД ВС РФ от 8 июня 2021 г. № 11-КГ21-12-К6).
В 2013 г. в рамках реформы ГК РФ принимается комментируемая норма, которая вступает в силу в 2014 г. В своей исходной редакции она была изложена следующим образом: «Соглашение между должником и кредитором об ограничении или о запрете уступки требования по денежному обязательству, связанному с осуществлением его сторонами предпринимательской деятельности, не лишает силы такую уступку и не может служить основанием для расторжения договора, из которого возникло это требование, но кредитор (цедент) не освобождается от ответственности перед должником за данное нарушение соглашения». Тем самым было предложено двигаться по пути, известному ряду европейских стран (абсолютная защита должника-некоммерсанта и сугубо компенсационная защита должника-коммерсанта).
Но затем в 2015 г. данная новелла вновь подвергается правке и излагается в действующей до сих пор редакции. Суть этой правки в том, что из нормы была удалена фраза о связи обязательства с предпринимательской деятельностью. Теперь, даже если речь шла о долге должника, для которого обязательство не было связано с его предпринимательской деятельностью, уступка денежного требования в нарушение договорного запрета в пользу субъективно недобросовестного цессионария не позволяет оспаривать цессию.
Суть данного подхода в том, денежное требование переходит цессионарию вопреки договорному запрету, однако цедент отвечает перед должником за нарушение договорного запрета (эта ответственность может выражаться, в частности, во взыскании убытков и (или) неустойки). Такое же решение закреплено с 1996 г. в ст. 828 ГК РФ применительно к цессии денежного требования во исполнение договора факторинга.
Одновременно, согласно введенным в рамках той же реформы ГК РФ положениям, в случае уступки неденежного требования вопреки договорному запрету должник помимо права привлечь кредитора к ответственности за нарушение договора обладает также правом и оспорить цессию (п. 4 ст. 388 ГК РФ).
Как мы видим, законодатель недвусмысленно дифференцировал юридическое значение договорных запретов на уступку в зависимости от предмета обязательства должника по уступаемому требованию.
В целом в последние годы допущение уступки денежных требований вопреки договорному запрету стало распространяться во многих зарубежных правопорядках. Россия здесь не осталась в стороне. Практически дословно совпадающие с комментируемой статьей формулировки содержатся в международных источниках (п. 1 ст. 9.1.9 Принципов УНИДРУА, ст. III.–5:108 Модельных правил европейского частного права, п. 1 ст. 6 Конвенции УНИДРУА по международным факторинговым операциям (Оттава, 28 мая 1988 г.)).
В договоре между должником и цедентом запрет на уступку без согласия должника может быть сформулирован по-разному, а именно: а) тотальный запрет уступки; б) необходимость получения отдельного согласия должника на уступку или в) некие иные ограничения (например, могут быть введены ограничения в отношении персоналий возможных цессионариев, темпоральные границы допустимых уступок и т.п.). Последствия нарушения цедентом таких условий во всех этих случаях будут одинаковы.
Исходя из формулировки и телеологического толкования комментируемой нормы, следует сделать вывод о том, что она является императивной, т.е. должник и кредитор не могут договориться о том, что в рамках их взаимоотношений договорный запрет цессии будет иметь абсолютный характер, т.е. его нарушение будет приводить к ничтожности или оспоримости уступки денежного требования. 3.1. Обоснованность выбора в пользу действительности цессии денежных требований
Вопрос о политико-правовой оправданности исключения возможности заблокировать уступку денежных требований вопреки договорному запрету в ситуации, когда цессионарий субъективно недобросовестен и точно знал или со всей очевидностью не мог не знать о том, что приобретение требования провоцирует цедента нарушить свои обязательства перед должником (а такое знание налицо в большинстве случаев), может вызывать и вызывает споры. Нельзя сказать, что закон в принципе легализует сговор цедента и цессионария с целью нарушения договорных прав должника (поскольку такая уступка все равно будет означать нарушение прав должника и влечь привлечение цедента к ответственности), но лишает данный договорный запрет способности быть противопоставленным цессионарию, и это несмотря на то, что в силу базовых принципов преемства в обязательстве цессионарию противопоставляется содержание обязательства и вытекающие из программы обязательства возражения должника. Должник и кредитор сформировали программу обязательственного правоотношения, в рамках которой отчуждение требования не допускается, и, казалось бы, не в силах цедента в одностороннем порядке навязать должнику отступление от этого созданного сторонами содержания самого обязательства.
Почему же законодатель пошел по пути поощрения уступки денежных требований? Ключевым аргументом в пользу такого решения, которое провоцирует ряд правопорядков, разработчиков некоторых международных актов унификации и, как мы видим, российского законодателя встать на такую позицию, оказывается желание интенсифицировать оборот денежных требований, повысить их ликвидность.
Здесь наиболее ярко проявляется конфликт между классической идеей обязательства как личной правовой связи конкретных сторон и заявляющей о себе все активнее в последние годы идеей обязательственного требования как элемента имущественной массы кредитора. Если обязательственное требование – это прежде всего имущество, то вполне логична свобода распоряжения, и в принципе может быть обсуждаема идея придания этому правилу о свободе цессии значения императивного решения. Недопущение противопоставимой цессионарию договорной блокировки цессии может показаться актуальным в свете того, что у кредитора могут быть свои кредиторы, заинтересованные в обращении взыскания на такие имущественные права. Интерес должника в сохранении строго персональной обязательственной связи сторонникам данной точки зрения кажется уступающим интересам оборота. Если же обязательство – это прежде всего личная связь, то переход в последние столетия к идее о свободе цессии без согласия должника выглядит как некая уступка потребностям оборота, за которой отнюдь не обязательно должна следовать еще бо́льшая уступка в виде недопущения права сторон отступить от общего правила. Свобода цессии оказывается в рамках такой концепции лишь диспозитивным решением, которое должник и кредитор могут своим соглашением «отключить».
Если бы договорный запрет на уступку блокировал саму уступку, при банкротстве кредитора потенциально крайне ценные обязательственные права невозможно было бы продать с торгов и удовлетворить за счет полученных средств кредиторов. Их невозможно было бы заложить или уступить факторинговой компании, привлекая ликвидность. Сильные контрагенты повально бы включали в свои договорные проформы запреты на уступку требований, по которым они являются должниками, блокируя тем самым возможности своих кредиторов по привлечению финансирования за счет продажи или залога таких требований.
В то же время очевидно, что допущение цессии в нарушение договорных запретов поощряет циничное, оппортунистическое поведение цедента и цессионария, навязывает должнику необходимость взаимодействия с незнакомцем, раскрытие конфиденциальной информации, утечку персональных данных должника и другие последствия, которые стороны своим соглашением вроде бы пытались предотвратить.
Как мы видим, здесь возникает крайне сложный конфликт интересов и политико-правовых соображений.
Законодатель решил пойти по компромиссному пути, в отношении денежных требований лишив договорные запреты на уступку способности быть противопоставленными цессионарию, но применительно к неденежным требованиям допустив оспаривание. Это значит, что, по мысли законодателя, денежные требования – это прежде всего имущество, причем такое, оборот которого следует максимально поощрять, пусть и вопреки договоренностям должника и кредитора об обратном, и закрывая на глаза на откровенную недобросовестность цедента и цессионария, осознанно идущих соответственно на нарушение обязательства и интервенцию в чужие договорные правоотношения. Данное решение законодателя имеет как сторонников, так и убежденных противников. Вопрос об оправданности такого шага до сих пор вызывает споры в российской и зарубежной науке. 3.2. Исключение из общего правила
Казалось бы, вопрос о последствиях нарушения договорного запрета или ограничения уступки денежного требования вполне однозначно решен в п. 3 комментируемой статьи. Однако разъяснения Пленума ВС РФ существенно пошатнули уверенность в этом. А именно в п. 17 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54 указано, что, если цедент и цессионарий, совершая уступку вопреки названному договорному запрету, действовали с намерением причинить вред должнику, такая уступка может быть признана недействительной (ст. 10 и 168 ГК РФ). Иначе говоря, уступка денежного требования, совершенная вопреки договорному запрету, может быть в отступление от общего правила все-таки признана судом недействительной, если суд обнаружит основания для применения запрета на злоупотребление правом (ст. 10 ГК РФ) и будет установлено, что стороны такой сделки действовали с намерением причинить вред должнику.
В какой ситуации суд придет к выводу о наличии у цедента и цессионария намерения причинить вред интересам должника? В подавляющем большинстве случаев цессионарий знает о наличии договорного запрета уступки, а значит, субъективно недобросовестен и осознанно идет на вторжение в чужие договорные правоотношения и провоцирует нарушение цедентом прав должника. При этом законодатель, видимо, имел в виду, что такого знания цессионария о нарушении договорного запрета недостаточно. Иначе п. 3 ст. 388 ГК РФ можно было бы признать фактически не действующей нормой, поскольку практически во всех сделках цессии денежных требований, противоречащих договорному запрету, цессионарий субъективно недобросовестен (ведь он не мог не изучить договор, опосредующий долг должника перед цедентом и не увидеть там запрет на уступку). Следует признать, что, как бы ни относились к политико-правовой оправданности самого отраженного в п. 3 ст. 388 ГК РФ решения, такой поворот судебной практики противоречил бы самой цели комментируемой нормы – максимально интенсифицировать оборот денежных требований, использовать их в качестве залога, повысить их ликвидность, обеспечить их способность выступать в качестве элемента имущественной массы, которая будет отвечать по долгам кредитора перед третьими лицами.
Судя по всему, ВС РФ, упоминая возможность признания цессии недействительной, подобное решение contra legem не имел в виду. Ничтожность цессии Суд увязывает не просто с формальным знанием цессионария о нарушении договорного запрета, а с сочетанием такого реального (или вменяемого по самому высокому стандарту «со всей очевидностью не мог не знать») знания и обнаружения направленности воли сторон на причинение объективного ущерба должнику. Если этот ущерб существенен, баланс интересов сторон может склонить суд к отступлению от общего правила и признанию сделки цессии денежного требования недействительной путем применения ст. 10 и ст. 168 ГК РФ.
В ряде случаев значительность ущерба интересам должника может действительно быть выражена достаточно ярко.
В некоторых из таких случаев налицо объективное существенное значение личности кредитора для должника, и уступка потребует согласия должника в силу п. 2 ст. 388 ГК РФ, независимо от наличия или отсутствия договорного запрета на цессию. Например, подобная ситуация может быть обнаружена, если медицинская организация уступает частному лицу требование об оплате пациентом медицинских процедур, что неминуемо приводит к раскрытию медицинской тайны о характере оказанных пациенту услуг, или российское оборонное предприятие уступает зарубежной компании требование об оплате поставленной в российские воинские части военной техники. Но в ряде иных ситуаций цессия не считалась бы порочной, если бы не был согласован договорный запрет цессии, но наличие такого запрета меняет ситуацию.
Например, представим, что цедент из желания «насолить» должнику, действуя из личной неприязни, уступает требование о возврате займа недавно освободившемуся из тюрьмы преступнику.
Другой пример: уступка денежного требования, которое имеется у одной коммерческой компании к другой и вытекает из сложного корпоративного договора, в пользу физического лица вопреки договорному запрету на уступку de facto лишает силы соглашение сторон исходного договора о подсудности спора конкретному арбитражному суду, а также может существенно подорвать разумные ожидания должника, так как стороны, согласовывая договор, могли иметь в виду практику толкования норм закона, закрепившуюся в арбитражных судах, а неожиданный перевод спора в суд общей юрисдикции может разрушить все эти ожидания (не секрет, что сейчас одни и те же нормы ГК РФ нередко применяются разными ветвями судебной власти по-разному). Могут быть и иные ситуации, когда замена кредитора по денежному требованию не просто существенно подрывает основанные на договорном условии о запрете уступки ожидания должника, а объективно причиняет ущерб его интересам и влечет значительные неудобства. Если интерес должника, стоящий за запретом на уступку, существенен, цессионарию очевидно, что договорный запрет не произвольно включен в договор, а направлен на охрану такого легитимного существенного интереса должника, и при этом данный интерес явно более значим, чем интерес, стоящий за легализацией свободного оборота, речь может пойти о недействительности. Например, вряд ли интерес должника может пересилить интерес кредиторов впавшего в банкротство обладателя такого требования обратить взыскание на данное требование. Но в некоторых случаях баланс интересов сложится в пользу защиты должника.
Анализ практики применения п. 3 комментируемой статьи нижестоящими судами с учетом разъяснений Пленума ВС РФ показывает, что суды применяют ст. 10 и ст. 168 ГК РФ в таком контексте достаточно осторожно. 3.2.1. Применение правила ст. 10 ГК РФ: оспоримость или ничтожность?
Использованная ВС РФ формулировка «может быть признана недействительной» намекает на то, что речь идет о применении ст. 10 ГК РФ в сочетании с п. 1 ст. 168 ГК РФ и оспоримости сделки (возможность обоснования режима оспоримости на основании сочетания ст. 10 и ст. 168 ГК РФ прямо указана в п. 7 Постановления Пленума ВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25).
В то же время режим ничтожности уступки, совершенной в нарушение договорного запрета, может на первый взгляд показаться более логичным (ведь сделка нарушает интересы третьего лица, что, скорее, подталкивает к применению ст. 10 ГК РФ в сочетании именно с п. 2 ст. 168 ГК РФ). Более того, в контексте применения ст. 10 и ст. 168 ГК РФ как основания для недействительности в целях противодействия недобросовестной интервенции в чужие договорные или иные обязательственные отношения российская судебная практика во многих других случаях склоняется именно к ничтожности (см. комментарий к п. 3 ст. 308 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса66).
В то же время в контексте системного толкования в пользу варианта с оспоримостью имеются серьезные аргументы. Ведь именно оспоримость предписана на случай уступки в нарушение договорного запрета на уступку неденежного требования (п. 4 ст. 388 ГК РФ). Более того, в ряде иных ситуаций, когда именно закон предписывает недействительность на случай недобросовестной интервенции в чужие договорные правоотношения, он говорит также именно об оспоримости (например, п. 1 ст. 174, абзац третий п. 6 ст. 67.2 ГК РФ).
Действительно, когда речь идет не о нарушении закона, а о недобросовестной интервенции в чужие договорные отношения, оспаривание выглядит как вполне разумное решение. Но в целом вопрос о ничтожности или оспоримости сделки, совершенной недобросовестным интервентом с одной из сторон другого договора с целью причинить ущерб второй его стороне, в российском праве не вполне прояснен. Следует признать, что текст указанного разъяснения ВС РФ о цессии все-таки оставляет некоторую свободу интерпретации. Но, как представляется, нет причин небуквально толковать указание на то, что цессия в сценарии заведомо недобросовестных интервенции и провоцирования нарушения договорного запрета именно «может быть признана недействительной», т.е. носит оспоримый характер. 3.2.2. Ответственность цессионария при наличии признаков злоупотребления правом
Если допустима опция аннулирования уступки денежного требования на основании правил ст. 10 и ст. 168 ГК РФ, должник вместо аннулирования или наряду с последней вправе ставить вопрос о взыскании возникшего ущерба с недобросовестного цессионария за вторжение в чужие договорные отношения посредством деликтного иска. Дело в том, что в ряде случаев в оспаривании может просто не быть смысла (например, если требование переуступлено третьему лицу, который о существенном ущербе для должника не знал) (подробнее о деликте интервенции см. комментарий к п. 3 ст. 308 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса67).
Так как ответственность за нарушение договорного запрета несет и цедент, возникает солидарная ответственность цедента и цессионария: первый обязан к возмещению убытков по правилам гл. 25 ГК РФ за нарушение договора, второй – на основании правил гл. 59 ГК РФ о деликтной ответственности. Но оба требования направлены на покрытие одних и тех же потерь, а посему объединены единством погашающего эффекта, что открывает путь для объединения обоих требований в рамках режима пассивной солидарной множественности. 3.3. Ответственность цедента и «экстернализация» санкций при отсутствии оснований для аннулирования цессии на основании ст. 10 и ст. 168 ГК РФ
Согласно комментируемой норме должник, столкнувшийся с нарушением кредитором запрета на уступку денежного требования, может взыскать убытки с кредитора, а также воспользоваться теми средствами защиты, которые будут согласованы прямо в договоре с изначальным кредитором. Это может быть, в частности, неустойка. Если нет оснований для недействительности цессии на основании правил ст. 10 и ст. 168 ГК РФ, требовать возмещения убытков или выплаты неустойки должник будет от цедента, и не вправе заявить эти требования цессионарию.
В силу прямого указания в п. 3 ст. 388 ГК РФ должник по общему правилу не может расторгать договор в случае нарушения договорного запрета на уступку денежного требования. Иначе говоря, по умолчанию у него нет права на отказ от договора или инициацию иска о расторжении договора в такой ситуации. Законодатель считает, что такое нарушение по умолчанию не является достаточно существенным, чтобы оправдать такую реакцию. Эта норма, мягко говоря, небесспорна. Но в любом случае закон прямо не запрещает сторонам договариваться о возможности совершения такого отказа. Подобная интерпретация нормы, при которой признается законным условие договора о праве должника отказаться от договора на случай нарушения договорного запрета на уступку денежного требования, закреплена в п. 16 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54.
Возникает вопрос в отношении того, может ли реализация должником оговоренного в контракте с цедентом права на расторжение договора (в судебном или внесудебном порядке) в связи с нарушением запрета на уступку так или иначе сказаться на цессионарии. Например, в ряде случаев реализация согласованного в договоре права на отказ от договора может привести к прекращению уступленного требования, что лишит всякого смысла приобретение таких требований вопреки договорному запрету на уступку. Подобная оговорка о праве на отказ от договора превращается в своего рода «отравленную пилюлю», которую цессионарий будет вынужден невольно принять, приобретая требование в нарушение договорного запрета на уступку, и инструмент косвенной превенции нарушения договорного запрета.
Кроме того, теоретически возможно согласование в договоре отменительного условия об автоматическом прекращении долга должника в целом или в части на случай уступки. Такой вариант «отравленной пилюли» в случае признания его законности тоже неминуемо предотвратит нарушение договорного запрета на уступку.
Другой пример: наш закон не запрещает предъявление должником своего требования о взыскании убытков или штрафа за нарушение договорного запрета уступки к зачету против требования цессионария на основании правил ст. 412 ГК РФ. К моменту, когда должник получит уведомление о переходе права, не только возникнет правовое основание для взыскания таких убытков или неустойки, но и созреют все условия для такого взыскания, а значит, в силу ст. 412 ГК РФ должник может предъявить такое требование к зачету против требования цессионария. Подобная перспектива тоже может лишить цессионария желания приобретать требование в нарушение договорного запрета.
Формально вышеуказанные варианты «экстернализации» защиты прав должника и ее противопоставления цессионарию ГК РФ не противоречат. Но здесь следует быть честным. Многое в оценке законности таких условий, направленных на превенцию случаев нарушения договорного запрета на уступку и отбивающих у потенциальных недобросовестных цессионариев желание приобретать денежные требования в нарушение прав должника, зависит от общего отношения к самой норме п. 3 ст. 388 ГК РФ. Если считать, что идея оставить в силе уступку денежного требования, совершенную в нарушение договорного запрета, ради упрощения оборота денежных требований и повышения их ликвидности правильна по своей сути с политико-правовой точки зрения, то открывается путь для расширительного толкования закона и блокирования любых попыток закрепить в договоре или реализовать механизмы, нацеленные на устрашение цессионария и предотвращение случаев приобретения третьими лицами денежных требований вопреки договорному запрету. Все варианты той самой «отравленной пилюли» должны быть запрещены, как направленные на обход закона (за счет расширительного телеологического толкования комментируемой нормы или применения запрета на обход закона по смыслу п. 1 ст. 10 ГК РФ). Если же исходить из критического отношения к данной новелле, то логично воздерживаться от расширительного толкования или применения доктрины обхода закона и спокойно относиться ко всем подобным вариантам защиты должника (включая возможность согласования права отказа от договора, способного прекратить перешедшее к цессионарию требование, или отменительного условия о снижении размера долга при уступке, а также право предъявления своих требований о взыскании неустойки или убытков в связи с нарушением запрета на цессию к зачету против требования цессионария и т.п.). 3.4. Действие договорного запрета на уступку в отношении требований, вытекающих из расторжения договора
Определение СКЭС ВС РФ от 13 декабря 2018 г. № 305-ЭС18-14111 закрепляет идею о том, что договорный запрет уступки денежных требований распространяется и на требования, проистекающие из расторжения договора (например, о возврате остатка денег на банковском счете после расторжения договора). Когда требование изначально входило в программу договорных правоотношений, а расторжение лишь приводит к досрочному созреванию долга, этот вывод бесспорен. Но, видимо, тот же подход логично распространять и на требования, которые при отсутствии расторжения не возникали бы (например, о возврате предоплаты при расторжении), если иное не следует из толкования договорного запрета. Данный тезис можно объяснить, прибегая к концепции ликвидационной стадии договорных правоотношений, согласно которой реверсивные обязательства по возврату полученного при расторжении носят договорную, а не кондикционную природу, а применение к ним в силу п. 4 ст. 453 ГК РФ норм гл. 60 ГК РФ представляет лишь юридико-технический прием легализации аналогии закона, а не доказательство внедоговорной природы таких требований (подробнее о данной проблеме см. комментарий к п. 4 ст. 453 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса68).
Соответственно, если в договоре был согласован запрет на уступку денежного требования, он был расторгнут и далее требование по реверсивному обязательству было уступлено, эта уступка будет подпадать под действие договорного запрета и влечь ответственность цедента перед должником, а в некоторых случаях при наличии признаков не простого нарушения договора, а причинения явного ущерба интересам должника – недействительность уступки. 3.5. Действие договорного запрета на уступку в отношении принудительной цессии в результате продажи с торгов и перехода требований в силу закона
Итак, договорный запрет на уступку денежного требования влечет возможность привлечения первоначального кредитора к ответственности в случае цессии, а в ряде исключительных случаев и недействительности уступки на основании норм ст. 10 и ст. 168 ГК РФ. Касается ли этот режим принудительной уступки и перехода требований в силу закона? 3.5.1. Принудительная уступка
Этот запрет касается и принудительного перевода обязательственного права судом во исполнение обязательства цедента таким правом распорядиться: цедент будет привлечен к ответственности, а в некоторых случаях сам переход права, совершенный в судебном порядке, может быть заблокирован по правилам ст. 10 и ст. 168 ГК РФ (причем, вероятнее всего, суд просто откажет в иске о переводе права на истца и не будет вводить в действие оспоримую распорядительную сделку). Иное прочтение приводило бы к абсурду: получалось бы, что кредитору стоит заключить соглашение, по которому он обязуется уступить требование, а далее оперативно и без особого сопротивления проиграть спор по иску цессионария о переводе права, чтобы избежать ответственности за нарушение договорного запрета на уступку.
Требует внимания вопрос о возможности привлечения цедента к договорной ответственности перед цессионарием за нарушение договорного запрета на уступку денежного требования и о возможности оспаривания цессии при наличии признаков явного злоупотребления правом с причинением явного ущерба должнику в сюжете с обращением взыскания на денежное требование. В силу прямого указания в п. 2 ст. 382 ГК РФ договорные запреты на уступку не препятствуют продаже требования с публичных торгов в ходе исполнительного производства или банкротных торгов. Видимо, из этого следует вывод о том, что такое право может быть продано с торгов даже в тех случаях, когда добровольно совершенная цессия могла бы быть оспорена из-за отсутствия согласия должника. Как минимум когда речь идет о банкротстве, интерес конкурсных кредиторов может начать перевешивать проявленный в соответствующем договорном запрете интерес должника в сохранении персональной связи с исходным кредитором.
Но означает ли такая продажа, что договорный запрет нарушен? Видимо, да: запрет на уступку нарушен, и это объективный факт. То, что это произошло невольно, может обсуждаться в контексте применения оснований для освобождения от ответственности (п. 1–3 ст. 401 ГК РФ), но в большинстве случаев здесь будет сложно говорить об отсутствии вины, если кредитор, не исполняя свои обязательства перед бюджетом или третьими лицами, создал условия для обращения взыскания на его имущество. 3.5.2. Переход требования в силу закона
Что, если требование действительно переходит к новому кредитору в силу закона?
На основании п. 2 ст. 387 ГК РФ правила о цессии могут применяться к переходу требования на основании закона, если иное не вытекает из существа отношений. Касается ли это и правил, установленных в отношении последствий нарушения договорного запрета на уступку денежного требования?
Безусловно, должник и кредитор могут договориться о том, что кредитор обязуется не заключать с третьими лицами договоры, способные стать основанием для суброгации прав из данного договора (например, поручительство, кумулятивный перевод долга), или производить реорганизацию. В таком случае при нарушении этой обязанности кредитор обязан возместить должнику возникшие у того убытки. Также они могут согласовать, что при интервенции третьего лица, решившего погасить долг должника и «перехватить» требование на основании правил п. 2 и п. 5 ст. 313 ГК РФ, исходный кредитор возместит должнику все имущественные потери, вызванные суброгацией (ст. 406.1 ГК РФ). Не исключено и согласование в договоре, что наследник кредитора обязан возместить должнику имущественные потери в случае наследственного преемства.
Но если договор содержит лишь запрет на цессию, можно ли толковать данный запрет расширительно и привлекать кредитора к ответственности в случае перехода права по иным основаниям (например, в сюжете с суброгацией или реорганизацией)? Безусловно, это вопрос толкования.
Очевидно, что подобные договорные запреты и ограничения по умолчанию не работают в случае перехода денежных требований по наследству, так как здесь ни о каком неправомерном поведении кредитора речь не идет, и первоначального кредитора, которого можно было бы привлечь к ответственности за нарушение договора, просто не остается.
Сомнения могут возникать в случае с реорганизацией в форме выделения, когда по передаточному акту соответствующее требование было передано выделяемой организации. Эта ситуация сущностно мало чем отличается от выделения организации без перевода соответствующего права по передаточному акту с немедленной последующей уступкой права вновь созданной путем выделения организации. Было бы странно, что в первом случае ответственность не наступает, а во втором наступает. Ведь в обоих случаях переход права есть результат сделочного волеизъявления исходного кредитора, причем самостоятельно определяющего, что именно данное требование перейдет или не перейдет к правопреемнику. По сути, речь идет о ситуации, практически идентичной сингулярному преемству в конкретном требовании на основании сделки цессии. Возможно, есть основания толковать договорный запрет на уступку таким образом, что он будет охватывать и подобный случай преемства.
Случай с реорганизацией кредитора в форме разделения, слияния или присоединения к другой организации может оказаться более спорным. Сходство с цессией здесь меньше, чем в сценарии с выделением (особенно в контексте слияния и присоединения), но несложно заметить, что переход требования происходит также в результате сделок, направленных на реорганизацию (т.е. по воле исходного кредитора), а в случае с разделением и личность правопреемника произвольно определяется по воле кредитора, выраженного в передаточном акте. Может быть выдвинут тезис о том, что правопреемник в сценарии присоединения или слияния, а в случае с разделением – все организации, образовавшиеся в результате реорганизации, будут отвечать перед должником за нарушение запрета. Этот вывод может быть обоснован восполнением на основании п. 3 ст. 1 и п. 3 ст. 307 ГК РФ программы договорных правоотношений, содержащей прямо выраженный запрет на цессию, еще и подразумеваемым запретом на переход требований по таким основаниям. Впрочем, вопрос спорный и в практике не вполне проясненный.
В ситуации перехода требования в результате суброгации по причине исполнения обязательства должника посторонним третьим лицом при интервенции по п. 2 и п. 5 ст. 313 ГК РФ применять ответственность за нарушение запрета на уступку нельзя, так как здесь нет никакого сделочного или иного волеизъявления исходного кредитора, которое приводило бы к переходу права. Стороны могут согласовать, что исходный кредитор возместит должнику потери, возникшие в результате самочинной интервенции третьего лица путем исполнения долга должника и суброгации (ст. 406.1 ГК РФ). Но вряд ли без прямого регулирования в договоре данного вопроса мы можем обосновать ответственность первоначального кредитора путем расширительной интерпретации оговорки о запрете уступки. Исключением могут быть случаи, когда будет установлено, что модель интервенции была использована в целях недобросовестного обхода запрета на цессию и что на самом деле третье лицо осуществило интервенцию по согласованию с исходным кредитором, а выбор в пользу интервенции вместо стандартной цессии был осуществлен именно в целях уйти от ответственности за нарушение запрета уступки.
Более спорный случай – это суброгация на основании исполнения, произведенного третьим лицом в рамках отношений по договорам страхования, поручительства, межкредиторского соглашения, соглашения кредитора и нового должника о кумулятивном переводе долга и т.п. Суброгация в таких ситуациях практически не отличается от цессии, поставленной под условие уплаты цены приобретаемого требования, равной его номиналу долга. Ведь правовым основанием для перехода права будет заключенное между кредитором и третьим лицом соглашение, задающее основание для платежа с переходом права, как и в случае, когда договор купли-продажи права привязывает распорядительный эффект к уплате цены. Если договор с должником прямо запрещает уступку, неужели кредитор может избежать ответственности за нарушение такого запрета, если, не согласовав с должником, оформит с третьим лицом соглашение о кумулятивном переводе долга, на следующий день получит от третьего лица платеж, что в силу ст. 391 ГК РФ приведет к переходу требования к третьему лицу? Отказ от привлечения цедента к ответственности в подобной ситуации легализовал бы элементарный прием обхода договорных ограничений уступки и исключения ответственности кредитора за их нарушение. Кредитору было бы достаточно вместо соглашения об уступке заключить с третьим лицом, намеревающимся приобрести требование к должнику, договор поручительства или соглашение о кумулятивном переводе долга по правилам ст. 391 ГК РФ. В таком случае выплата поручителем или новым должником была бы, по сути, равнозначна уплате цены за уступаемое право, после чего поручитель (новый должник) мог бы рассчитывать на приобретение права в порядке суброгации в обход запрета на уступку.
Мыслимо обсуждение этого подхода: при наличии в договоре с должником запрета на уступку программа данного договора должна восполняться в силу п. 3 ст. 1 и п. 3 ст. 307 ГК РФ запретом на заключение кредитором не согласованных с должником соглашений с третьими лицами, которые могут повлечь суброгацию требования к такому третьему лицу. Например, нет оснований привлекать текущего кредитора к ответственности за заключение договора поручительства с третьим лицом, реализация которого повлечет суброгацию, если поручитель привлечен с согласия должника, как это и происходит в большинстве случаев. Но в случае привлечения поручителя без согласия должника или в сюжете с интерцессией по модели кумулятивного перевода долга без согласия должника ответственность кредитора на случай суброгации может наступать. Впрочем, вопрос предельно дискуссионный. Во избежание сомнений данный расширенный запрет следует оговаривать в договоре прямо.
В любом случае с точки зрения системной согласованности закона блокирование самой суброгации по общему правилу, если отсутствуют условия для применения ст. 10 ГК РФ, недопустимо. Речь может идти только об обосновании ответственности исходного кредитора. 3.6. Действие во времени
Согласно позиции ВС РФ, вступившая в силу 1 июля 2014 г. норма ст. 388 ГК РФ, в соответствии с которой уступка денежного требования вопреки договорному запрету не влечет признание уступки недействительной, на основании ст. 422 ГК РФ не может применяться к случаям, когда происходит уступка требования, возникшего из договора, который, в свою очередь, был заключен до вступления в силу этой новой нормы. Тот факт, что сама уступка происходит уже после вступления в силу данной новеллы, не меняет указанный вывод: ключевое значение имеет дата заключения договора, требование из которого уступается. Соответственно, к такой уступке, не подпадающей под действие новой редакции ст. 388 ГК РФ, применяется старое содержание норм Кодекса в той их интерпретации, которая доминировала в судебной практике в момент заключения договора. Из этого следует, что уступка денежного требования, вопреки договорному запрету может быть оспорена должником по правилам ст. 174 ГК РФ, поскольку именно такой подход был закреплен в то время на уровне практики Президиума ВАС РФ по конкретным делам (Постановление Президиума ВАС РФ от 13 декабря 2011 г. № 10900/11). Данный подход к действию комментируемого нового правила во времени отражен в Определении СКЭС ВС РФ от 21 января 2019 г. № 301-ЭС18-16086 и Определении СКГД ВС РФ от 8 июня 2021 г. № 11-КГ21-12-К6. 3.7. Возможность аннулирования цессии при отсутствии согласия не должника, а иного лица
Комментируемая норма говорит о невозможности оспаривания уступки денежного требования, совершенной в нарушение договорного запрета, который был включен в соглашение исходного кредитора и должника. Но подобные ограничения могут вытекать из договора, заключенного цедентом или цессионарием с третьими лицами.
Иначе говоря, договорные запреты на уступку могут быть согласованы не только с должником. Они могут быть, например, установлены в договоре между цедентом и предыдущим обладателем права. Например, исходный кредитор может уступить требование на условиях инкассо и согласовать с цессионарием, приобретающим требование на фидуциарной основе, запрет на последующую уступку. В равной степени и сам потенциальный цессионарий может быть связан с неким третьим лицом договорным запретом на приобретение права. При нарушении таких договорных ограничений соответствующая сторона будет нести договорную ответственность перед третьим лицом, выступающим в качестве кредитора по обязательству не совершать уступку. В некоторых исключительных случаях возможно и признание недействительности цессии на основании правил ст. 10 и ст. 168 ГК РФ, если будет установлено не только нарушение соответствующей стороной сделки цессии принятого ею на себя негативного обязательства, но и явное злоупотребление правом в поведении другой стороны сделки цессии, квалифицируемое как заведомо недобросовестная интервенция в чужие обязательственные отношения (подробнее см. комментарий к п. 3 ст. 308 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса69). 4. Ограничения уступки неденежного требования 4.1. Необходимость согласия должника в ситуации, когда уступка неденежного требования делает исполнение значительно более обременительным
Пункт 4 комментируемой статьи устанавливает, что уступка неденежного требования должна совершаться с согласия должника, если в результате уступки исполнение для должника становится значительно более обременительным (например, повлечет для должника существенные дополнительные расходы на предоставление исполнения цессионарию).
Данная норма является частным случаем более общего запрета, указанного в п. 2 ст. 388 ГК РФ, согласно которому требует согласования с должником уступка требования по обязательству, где личность кредитора имеет существенное значение. Одна из причин, по которой личность кредитора может иметь существенное значение для должника, состоит в том, что замена кредитора может сделать исполнение обязательства для должника значительно более обременительным.
Какие неудобства для должника, вызванные сменой кредитора, носят значительный (существенный) характер? Очевидно, что тривиальные беспокойства значения здесь не имеют. Доведя ситуацию до абсурда, можно утверждать, что любая уступка неудобна для должника хотя бы тем, что он вынужден налаживать коммуникацию с новым, незнакомым лицом. Но это само по себе не препятствует уступке неденежного требования.
Также очевидно, что несущественное возрастание издержек на исполнение в случае смены кредитора не лишает кредитора права уступить неденежное требование третьему лицу без согласия должника. В подобной ситуации в силу п. 4 ст. 382 ГК РФ интерес должника защищается путем выплаты ему первоначальным и новым кредиторами возмещения суммы, покрывающей возрастание расходов (подробнее см. комментарий к п. 4 ст. 382 ГК РФ).
Значительное возрастание степени обременительности налицо прежде всего в тех случаях, когда исполнение обязательства новому кредитору потребует от должника значительно более высокого уровня издержек по сравнению с тем, на что он был вправе рассчитывать. Если сумма, на которую вырастают издержки, значительна в сопоставлении с ценой самого предоставления, можно говорить о необходимости согласования такой уступки, причем подлежит учету возрастание как чисто финансовых, так и альтернативных (в виде упущенных возможностей иначе использовать ресурсы и время) издержек, а также значительное возрастание рисков столкнуться с выросшими издержками.
Кроме того, существенное возрастание степени обременительности исполнения обязательства может быть предопределено тем, что уступка сталкивает должника в существенной мере с негативными имущественными последствиями любого иного рода (например, изменит налоговый режим сделки, повлечет применение публичной ответственности в связи с переходом права подсанкционному лицу и т.п.).
В практике не сформированы ни исчерпывающий перечень тех обременений для должника, которые могут признаваться значительными, ни конкретные критерии и ориентиры для оценки существенности возрастания обременений.
Нельзя сказать, что комментируемая норма является изобретением российского законодателя. Аналогичное правило содержится, например, в ст. 9.1.3 Принципов УНИДРУА. 4.1.1. Последствия уступки неденежного требования без согласия должника
Итак, согласно комментируемой норме для уступки неденежного требования, которая сделает исполнение обязательства для должника значительно более обременительным, требуется согласие должника. Каковы последствия уступки при отсутствии такого согласия?
Видимо, здесь должны применяться общие правила ст. 173.1 ГК РФ о нарушении запрета на совершение сделки без согласия третьего лица, требуемого в силу закона. А это при буквальном прочтении ст. 173.1 ГК РФ может означать оспоримость сделки, причем оспаривается распорядительная сделка цессии, что позволяет цессионарию при отсутствии своей заведомой недобросовестности рассчитывать на привлечение цедента к договорной ответственности по ст. 390 ГК РФ. Субъективная добросовестность цессионария может быть, например, налицо в случае, когда цедент сфальсифицировал согласие и цессионарий был введен на этот счет в заблуждение.
Впрочем, следует напомнить, что сама идея оспоримости сделки, совершенной без необходимого в силу закона согласия третьего лица, крайне неудачное решение с учетом действующего в Российской Федерации судебного порядка оспаривания. Более корректным было бы признание того, что цессия просто не происходит, пока согласие должника не получено. Такое решение можно примирить со ст. 173.1 ГК РФ, поскольку в норме указано на то, что из закона могут следовать и иные последствия совершения сделки без требуемого в силу закона согласия третьего лица (а значит, и из телеологического толкования соответствующей нормы). Но пока данный вывод в судебной практике не закреплен. В то же время следует обратить внимание на п. 15 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54, согласно которому «[в] случае, когда осуществленная без согласия должника уступка требования неденежного исполнения… делает для должника исполнение его обязательства значительно более обременительным, должник вправе исполнить обязательство цеденту (пункт 3 статьи 384, пункт 4 статьи 388 ГК РФ)». По сути, ВС РФ дает должнику право игнорировать переход права и добровольно исполнять в адрес цедента даже без оспаривания самой сделки цессии. Впрочем, данное право должника проигнорировать уведомление о переходе права, видимо, не означает, что цессионарий не сможет принудить должника к исполнению, если тот не осуществит исполнение ни в адрес цедента, ни цессионарию (подробнее см. комментарий к п. 2 ст. 388 ГК РФ). 4.1.2. Применимость к иным основаниям перехода права
О возможности применения комментируемого ограничения к иным основаниям перехода права см. комментарий к п. 2 ст. 388 ГК РФ. 4.2. Договорный запрет на уступку неденежного требования и последствия его нарушения
Согласно п. 4 комментируемой статьи уступка неденежного требования может быть запрещена договором, как и уступка требования денежного, но последствия принципиально отличаются. Если при нарушении договорного запрета на уступку денежного требования по общему правилу должник не может оспорить уступку и может лишь привлечь к договорной ответственности цедента, то при нарушении договорного запрета цессии неденежного требования, во-первых, никто не отменял ответственность цедента за нарушение договорного запрета, но, во-вторых, сама цессия может быть оспорена и будет признана недействительной при доказанной субъективной недобросовестности цессионария.
Договорный запрет цессии неденежного требования по умолчанию распространяется на требования, вытекающие из данного договора. Логично распространять этот запрет и на реверсивные обязательства по возврату имущества на случай расторжения договора по смыслу п. 4 ст. 453 ГК РФ (если иное не следует из толкования запрета).
В силу п. 2 ст. 382 ГК РФ договорный запрет на уступку неденежного требования не сможет заблокировать уступку требования путем его продажи с публичных торгов в исполнительном производстве или с банкротных торгов. Иначе говоря, договорный запрет может привести к аннулированию цессии, только если речь идет о добровольном распоряжении цедентом своим правом, и не касается случаев, когда квалификации требования в качестве имущества, вовлечения в оборот и извлечения из него продажной стоимости требуют кредиторы цедента.
Договор может как просто запрещать уступку неденежного требования, так и требовать получения согласия должника на такую уступку. Но в любом случае наличие согласия должника исключает недействительность цессии и возможность привлечь цедента к ответственности за нарушение.
Цель нормы состоит, во-первых, в обеспечении повышенной защиты должника от не согласованного с ним изменения субъектного состава обязательственных отношений, а во-вторых, в противодействии недобросовестному поведению потенциального цессионария и лишении его стимулов побуждать кредитора к нарушению условий его договора с должником. Если не согласованная с должником цессия может быть оспорена, то это de facto дает должнику право вето на отчуждение кредитором прав по договору (с учетом того, что в большинстве случаев знание цессионария о наличии в договоре таких ограничений на уступку доказать будет достаточно легко).
Решение российского законодателя установить режим оспоримости нарушающей договорный запрет уступки неденежного требования нельзя назвать бесспорным. Проблема связана с тем, что в российском праве оспаривание осуществляется в судебном порядке. Получается, что цедент может уступать право в нарушение запрета хоть каждый день, а должник вынужден будет постоянно инициировать судебные иски об оспаривании, неся сопряженные с этим издержки. Если закон выбрал вариант с недействительностью уступки неденежного требования в нарушение договорного запрета, то при доказанной недобросовестности цессионария и отсутствии согласия должника такую уступку разумно было бы de lege ferenda признавать не порождающей распорядительный эффект до получения согласия должника. Так, согласно Принципам УНИДРУА уступка неденежного требования не имеет силы, если в момент уступки цессионарий знал или должен был знать о договорном запрете (ст. 9.1.9). Другая альтернативная опция, которую можно было бы рассмотреть de lege ferenda, состоит в том, чтобы предоставить должнику право на внесудебное оспаривание цессии путем направления одностороннего волеизъявления.
При этом, как и в случае с оспариванием уступки, для которой в силу п. 2 и абзац первый п. 4 настоящей статьи согласие требовалось в силу закона, при совершении сделки цессии неденежного требования в нарушение договорного запрета аннулируется отдельная распорядительная сделка цессии, если таковая представляет собой отдельное волеизъявление, совершаемое во исполнение соответствующего обязательственного договора, либо распорядительный эффект договора, на основании которого осуществлялась уступка. Комментируемая норма говорит об оспаривании соглашения об уступке (т.е. распорядительной сделки), а не договора, на основании которого происходит уступка.
Наконец, остается заметить, что в случае нарушения договорного запрета на уступку должник должен иметь право добровольно исполнить обязательство цеденту, проигнорировав уведомление о переходе права, но не оспаривая саму уступку. Эта идея, напомним, отражена в п. 15 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54 в отношении случая, когда уступка требования совершается без согласия должника, необходимого в силу того, что переход требования делает исполнение для должника существенно более обременительным. Но право игнорировать уведомление и исполнять исходному кредитору должно быть доступно должнику и в том случае, когда уступка неденежного требования нарушает договорный запрет. Схожая модель отражена в ст. III.–5:108 Модельных правил европейского частного права.
Иначе говоря, должник может выбрать между оспариванием цессии, совершенной в нарушение договорного запрета на уступку, и правом игнорировать уведомление и исполнять в адрес исходного кредитора, который должен будет передать полученное от должника исходному кредитору. Естественно, должник может воспользоваться последним правом, если он осуществляет исполнение добровольно. Если он впадает в просрочку, привлекать его к ответственности и требовать принудительного исполнения будет уже новый кредитор. И если должник не заявит встречный иск об оспаривании и при этом не осуществит предоставление в пользу цедента, суд удовлетворит иск цессионария (Определение СКГД ВС РФ от 8 июня 2021 г. № 11-КГ21-12-К6).
Впрочем, следует признать, что вопрос о пределах применения упомянутого разъяснения ВС РФ о праве должника игнорировать уведомление и учинить исполнение в адрес исходного кредитора пока в российском праве плохо проработан. 4.2.1. Критерий субъективной недобросовестности цессионария
И в комментируемой норме, и в п. 16 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54, к сожалению, повторяется неточность: здесь говорится, что условием для аннулирования уступки неденежного требования, совершенной в нарушение договорного запрета на уступку, является доказанное реальное или вмененное знание цессионария об этом запрете. Но дело в том, что нередко цессионарий может знать о наличии запрета, но быть субъективно добросовестным, поскольку мог разумно верить, что должник такое согласие давал. Например, представим, что цессионарий, увидев запрет на уступку без согласия должника в договоре должника и цедента, запросил данное согласие, получил его и, положившись на это, совершил сделку цессии с цедентом, но потом выяснилось, что подпись должника на согласии была подделана или сделка выдачи такого согласия недействительна. В подобной ситуации цессионарий субъективно добросовестен, хотя и знал о запрете. Иначе говоря, корректнее говорить о доказанном реальном или вменяемом знании цессионария о нарушении договорного запрета на уступку.
В описываемой ситуации мы имеем оспаривание, основанное не на нарушении законодательного запрета, а на частном случае интервенции в чужие договорные отношения. Потому может показаться логичным вменяемое знание цессионария о нарушении договорного запрета определять не по стандарту должной осмотрительности (в рамках которого простой неосторожности цессионария будет достаточно для обоснования оспаривания), а по более высокому стандарту «знал точно или со всей очевидностью не мог не знать», как это принято применительно к иным ситуациям оспаривания сделок с недобросовестным интервентом. Но могут быть выдвинуты аргументы и в пользу вменения стандарта должной осмотрительности с учетом того, что данный случай интервенции поименован в законе не случайно, а все-таки сущностно несколько отличается от ряда иных подобных ситуаций (интервенция цессионария не просто провоцирует цедента на нарушение договора, но влечет навязывание должнику изменения программы обязательства в виде замены фигуры кредитора помимо прямо выраженной должником воли). Аргументы в пользу последнего подхода кажутся убедительными.
Более того, сама идея учета субъективной добросовестности цессионария в такой ситуации может быть поставлена de lege ferenda под сомнение. Договорный запрет на уступку есть часть программы обязательства, а сама эта программа в силу п. 1 ст. 384 и ст. 386 ГК РФ противопоставляется цессионарию в целом, независимо от того, знал ли цессионарий о тех или иных ее элементах или должен ли был он о них знать. Впрочем, вопрос может быть предметом дискуссий. 4.2.2. Убытки и иные санкции
Цедент, нарушивший договорный запрет уступки неденежного требования, независимо от оспаривания сделки обязан возместить должнику убытки. Также стороны могут согласовать неустойку за подобное нарушение.
Если данное нарушение носит существенный характер, возможно расторжение договора по правилам п. 2 ст. 450 ГК РФ.
Важное разъяснение дано во втором предложении п. 16 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54. Здесь указано, что соглашением должника и кредитора могут быть установлены иные последствия отсутствия необходимого в соответствии с договором согласия на уступку: в частности, данное обстоятельство может являться основанием для одностороннего отказа от договора, права (требования) по которому были предметом уступки. Этот отказ может как не повлечь прекращение уступаемого права, так и повлечь такое прекращение. В последнем случае перешедшее к цессионарию требование просто прекратится. Например, в договоре купли-продажи будущей недвижимости может быть установлен запрет на уступку требования покупателя о передаче помещения по итогам строительства третьим лицам, и в качестве санкции за нарушение может быть согласовано право продавца (должника) отказаться от договора и вернуть уплаченный аванс.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги