Перемена лиц в обязательстве и ответственность за нарушение обязательства: комментарий к статьям 330–333, 380–381, 382–406.1 Г

Как известно, при переходе требования об исполнении основного обязательства в силу п. 1 ст. 384 ГК РФ к новому кредитору по умолчанию переходят и дополнительные охранительные притязания на уплату неустойки, возврат двойного размера задатка, мораторных убытков или процентов (подробнее см. комментарий к п. 1 ст. 384 ГК РФ).

Но возможен и изолированный переход таких охранительных притязаний. Переход требования о погашении договорных убытков, уплате неустойки, мораторных процентов по ст. 395 ГК РФ и возврата двойного размера задатка как на основании наследственного преемства, так и в случае цессии или суброгации сейчас, согласно устоявшейся судебной практике, допускается. В 1990-е гг. по этому поводу встречались противоположные решения судов (см. постановления Президиума ВАС РФ от 29 октября 1996 г. № 3172/96, от 26 декабря 1996 г. № 2759/96), основанные на странной и совершенно нелепой идее о невозможности уступки отдельных договорных притязаний при условии сохранения участия цедента в остальных договорных правоотношениях с должником. Но в конце 1990-х гг. эти сомнения были отвергнуты (см. Постановление Президиума ВАС РФ от 18 июля 2000 г. № 77/00). В настоящее время возможность изолированной уступки охранительных требований, вытекающих из факта нарушения договора, прямо признается в п. 16 и 17 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120, а также в п. 13 и 14 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54. Никакой неразрывной связи таких требований с личностью кредитора суды более не видят.

При этом, согласно данным разъяснениям, требования о взыскании сумм, реализующих меры гражданско-правовой ответственности, могут быть уступлены или перейти по иным основаниям как в случае, когда взыскание таких сумм подтверждено судебным решением, так и до этого.

Более того, согласно п. 13 и 14 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54 уступка возможна как в отношении уже начисленных штрафных санкций (или возникших убытков), так и в отношении начисляемых в будущем санкций (возникающих в будущем убытков). Последнее означает, что кредитор может остаться обладателем основного требования, но все возникающие у него на фоне просрочки в будущем убытки или начисляемые в связи с просрочкой пени или мораторные проценты будут причитаться цессионарию. Спорным может быть лишь вопрос о том, идет ли здесь речь об уступке будущего права по правилам ст. 388.1 ГК РФ, в рамках которой соответствующее охранительное притязание за соответствующий очередной день просрочки будет вначале возникать в имущественной массе цедента и затем автоматически, через логическую секунду, переноситься в имущественную массу цессионария, либо такое требование будет первоначально возникать в имущественной массе цессионария. Как представляется, логичен первый вариант решения. Модель «уступки шанса» с переносом на цессионария правовой возможности стать первоначальным кредитором по охранительному притязанию без перехода к нему основного требования кажется сомнительной. В ряде случаев этот вопрос может оказаться актуальным (например, в сценарии банкротства цедента). Впрочем, на практике уступка будущих и еще не созревших охранительных притязаний отдельно от основного требования почти не встречается, так что актуальность данного вопроса невысока.

О сохранении за должником возможности выдвижения возражений, основанных на ст. 333, 401 и 404 ГК РФ, против требования цессионария см. комментарий к ст. 386 ГК РФ.

Также нет никаких сомнений в возможности уступки деликтных притязаний о возмещении убытков (об особенной ситуации, возникающей в контексте возмещения убытков, вызванных посягательством на жизнь или здоровье, см. п. 5 комментария к настоящей статье).

С учетом сказанного нет никаких сомнений в том, что подобные охранительные требования могут быть проданы с публичных торгов по долгам кредитора перед третьими лицами, а также переходить и в результате суброгации, реорганизации или наследования. 12. Требования, перешедшие к страховщику в порядке суброгации

В судебной практике ранее вставал вопрос о допустимости уступки, суброгации или перехода по иным основаниям без согласия должника требований, которые ранее перешли к страховым компаниям в порядке суброгации. Поскольку страховщик – специальный субъект, осуществляющий лицензируемую деятельность, в практике иногда высказывались сомнения в том, что требования, перешедшие ранее к страховой компании по суброгации, могут быть далее уступлены страховой компанией лицам, не имеющим лицензию на осуществление страховой деятельности, без согласия должника по такому требованию.

Однако эти сомнения безосновательны. К страховщику, выплатившему возмещение, переходят права требования в рамках деликтного или иного денежного обязательства. Очевидно, что для обладания данными правами и их осуществления не требуется лицензия на осуществление страховой деятельности. Соответственно, нет препятствий к последующей уступке такого требования страховой компанией любым третьим лицам. То же касается и возможной последующей суброгации ранее перешедшего к страховой компании требования (например, при интервенции по п. 5 ст. 313 ГК РФ в ситуации погашения долга делинквента перед страховой компанией третьим лицом).

Указанные выводы о допустимости перехода в формате сингулярного преемства третьим лицам требований, ранее перешедших к страховой компании в результате суброгации, также нашли подтверждение в п. 12 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54. В данном пункте Пленум ВС РФ указал: «Если иное не установлено законом, отсутствие у цессионария лицензии на осуществление страховой… деятельности не является основанием недействительности уступки требования, полученного страховщиком в порядке суброгации…»

Тем более нет сомнений в возможности перехода таких требований в результате их продажи с публичных торгов, а также суброгации или реорганизации. 13. Заработная плата и выходные пособия

Статья 1183 ГК РФ допускает переход требования о выплате заработной плате на случай смерти работника к «проживавшим совместно с умершим членам его семьи, а также его нетрудоспособным иждивенцам независимо от того, проживали они совместно с умершим или не проживали», а в случае отсутствия таковых или непредъявлении ими в оговоренный срок требования – к его наследникам в составе наследства. Иначе говоря, эти требования не являются неразрывно связанными с личностью кредитора.

Что касается цессии и суброгации, следует отметить, что, согласно судебной практике ВС РФ, требования по выплате заработной платы или выходных пособий в условиях банкротства работодателя могут быть уступлены третьим лицам (Определение СКЭС ВС РФ от 8 мая 2019 г. № 306-ЭС18-26294), а также могут переходить к третьим лицам в режиме суброгации (Определение СКЭС ВС РФ от 25 января 2017 г. № 305-ЭС16-15945).

Представляется, что с политико-правовой точки зрения нет убедительной причины, в силу которой такие требования не могли бы перейти на основании цессии или в режиме суброгации и вне контекста ситуации с банкротством работодателя. Так, работодатель может не выплатить сотруднику (например, спортсмену или топ-менеджеру) значительное выходное пособие, и если уволившийся сотрудник решит уступить свое требование третьему лицу, то он должен иметь на это право. То же касается и требования в отношении образовавшейся задолженности по заработной плате.

Впрочем, иногда в качестве возражения указывают на ст. 10 Конвенции Международной организации труда от 1 июля 1949 г. № 95 «Относительно защиты заработной платы», которая ратифицирована СССР и признается в России. Согласно ст. 10 Конвенции заработная плата может явиться объектом цессии лишь в форме и пределах, которые предписаны национальным законодательством. Утверждается, что поскольку ТК РФ не содержит норм касательно уступки подобных требований, то такая уступка незаконна. Поскольку соответствующие законодательные положения отсутствуют, предлагается считать, что в настоящее время уступка права требования невыплаченной (задержанной) заработной платы невозможна. Как представляется, данное положение не должно препятствовать уступке требований о выплате задолженности по заработной плате на основании общих норм ГК РФ о цессии. Эти нормы могут применяться к денежным требованиям, вытекающим из трудовых отношений, по аналогии закона.

Единственное, что, возможно, заслуживает ограничения, – это уступка права на получение заработной платы за будущие периоды работы. Как уже отмечалось, невозможно уступить право на получение причитающихся в будущем алиментов, регулярных выплат в счет возмещения трудоспособности или утраты кормильца либо иных прав на получение содержания. В этих условиях, вероятно, есть определенные основания для блокирования уступки будущей заработной платы, причем здесь, видимо, недопустимо и совершение сделки уступки будущей заработной платы по модели уступки будущего права (ст. 388.1 ГК РФ). Впрочем, и такое ограничение может вызывать сомнения. Если речь идет о гарантии получения работником некоего минимально достаточного для обеспечения нормальной жизни дохода, оно может выглядеть с системной точки зрения логичным. Но не вполне ясно, в силу каких конституционных соображений профессиональный футболист, который зарабатывает в клубе за год десятки миллионов долларов, лишается возможности совершить сделку уступки третьему лицу своего права на получение части начисляемой в будущем зарплаты.

Норма абзаца восьмого ч. 1 ст. 446 ГПК РФ запрещает обращение взыскания на заработную плату в пределах прожиточного минимума. По логике данной статьи, на все, что превышает этот уровень, взыскание может быть обращено. Но речь здесь явно идет об уже начисленной, пусть еще и не выплаченной заработной плате. Обращение взыскание на будущую заработную плату не допускается. 14. Требования об оказании услуг или выполнении работ

На практике уступка требования об оказании услуги или выполнении работ встречается редко. Но теоретически такая уступка, даже при отсутствии согласия должника, может быть допущена, если личность кредитора для должника иррелевантна, и замена кредитора не усложняет положение должника и не подрывает его разумных ожиданий, и при этом требование содержит ярко выраженный имущественный элемент (например, услуги или работы должны были осуществляться в обмен на встречное имущественное предоставление).

Например, лицо, купившее билет в театр, может легально уступить требование об оказании соответствующих услуг третьему лицу путем передачи билета. Театру, как правило, все равно, кто конкретно будет сидеть в зрительном зале, особенно если личность конкретного зрителя в билете не указана, и при этом такой оплаченный билет может представлять собой ценный элемент имущественной массы (например, билет на новую постановку в Большом театре). По крайней мере пока закон не запрещает в принципе оборот ранее приобретенных билетов на спортивные или иные зрелищные мероприятия, а при этом билеты продаются без привязки к персональным данным конкретных зрителей, последующий оборот купленных билетов, развивающийся посредством уступки требований в форме передачи билета, возможен. Такой билет (или абонемент на неоднократное посещение соответствующих мероприятий) может перейти и на основании дарения или даже по наследству. Что касается перепродажи, то здесь следует обратить внимание на ст. 52.1 Основ законодательства Российской Федерации о культуре (утв. ВС РФ 9 октября 1992 г. № 3612-I), которая существенно ограничивает возможные параметры таких сделок по перепродаже купленных билетов. Так, например, согласно этой статье граждане, купившие билеты, могут совершить «однократную» продажу приоб­ретенного им для использования в личных целях билета, абонемента или экскурсионной путевки, но цена данной сделки по «перепродаже» билета не может превышать цену, указанную в билете, абонементе или экскурсионной путевке.

Но во многих случаях личность того, кто будет заказчиком услуг или работ, не волновать подрядчика или исполнителя не может. Процесс оказания услуг или выполнения работ часто носит пролонгированный характер, предполагает тесное взаимодействие между сторонами и значительный объем кредиторских обязанностей. Кроме того, фигура адресата предоставления нередко определяет объем и иные параметры оказываемых услуг. Например, стандарты безопасности могут различаться в зависимости от того, обслуживается ли гражданин или юридическое лицо. Другой пример: абонентская плата по абонентскому договору оказания услуг нередко учитывает ожидаемые объемы потребления, которые часто зависят от индивидуальных характеристик заказчика. Кроме того, применительно к услугам очень часто фигура заказчика определяет подразумеваемое содержание обязательства. Так, например, вряд ли мыслима уступка клиентом психотерапевта своего права на сеанс психоанализа знакомому без согласования с терапевтом или переход такого права по наследству. В целом в большинстве случаев переход требований об оказании консультационных, медицинских и многих других услуг, а равно выполнении строительных, проектно-изыскательских, ремонтных и иных работ без согласия должника может показаться неприемлемым с учетом характера конкретных правоотношений.

В отношении ряда из таких требований, в которых личность кредитора небезразлична должнику, можно применять правила п. 2 ст. 388 ГК РФ о необходимости согласия должника на уступку. Если применять п. 2 ст. 388 ГК РФ и исходить из того, что данное требование об оказании услуги или выполнении работы относится к категории требований, в которых личность кредитора имеет существенное значение, то уступка без согласия должника неправомерна, но при наличии такого согласия может состояться, и при этом в случае реорганизации заказчика или его смерти указанные обязательственные требования переходят к универсальным правопреемникам независимо от согласия должника (в случае наследственного преемства в ряде случаев с возможным предоставлениям сторонам права на отказ от договора (см. комментарий к ст. 418 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса39)).

Но возможны и комбинированные решения, в рамках которых, например, уступка требования (или передача договорной позиции в целом) с согласия должника будет возможна, будет допущено и преемство в свете реорганизации, но в сценарии смерти кредитора мы будем исходить из прекращения обязательства по смыслу ст. 418 и ст. 1112 ГК РФ. Иначе говоря, могут быть ситуации, когда неразрывная связь с личностью кредитора по смыслу ст. 418 и ст. 1112 ГК РФ в сценарии наследования налицо, но в ситуации, когда речь идет об уступке, согласие должника на уступку позволяет эту связь проигнорировать. Все зависит от анализа существа соответствующего требования.

Какой из подходов будет уместным в отношении конкретного обязательства, зависит от толкования, а также анализа существа конкретного обязательства и степени значимости фигуры кредитора для его сохранения. Как представляется, когда кредитором является организация, логично в принципе избегать применения ст. 383 ГК РФ, так как запрет на преемство при реорганизации в большинстве случаев не оправдан, и при существенной значимости фигуры кредитора стоит применять п. 2 ст. 388 ГК РФ. Но даже в тех же случаях, когда кредитором является физическое лицо, логичнее склоняться к применению п. 2 ст. 388 ГК РФ или вышеуказанного комбинированного решения (да – уступке при согласии должника, нет – наследственному преемству). Например, представим, что клиент имеет годовой абонемент на занятие с личным тренером, но в свете долгосрочной командировки не может заниматься и хочет уступить свои права на период до конца срока договора другу (или даже передать договорную позицию в целом); он запрашивает тренера, не против ли он такой замены заказчика, и если тот не против, то к нему на занятия начинает ходить новый спортсмен. Почему мы должны в обязательном порядке видеть здесь субъективную новацию и не можем увидеть правопреемство? Как представляется, основные опасения, которые могут быть выдвинуты в отношении такого преемства, связаны с защитой должника, но если он согласен на замену кредитора, данный аспект теряет свою актуальность. При этом в случае смерти кредитора в такой ситуации с тренировками, видимо, было бы логично исходить из прекращения обязательства.

Или возьмем договор оказания телекоммуникационных услуг: может ли абонент уступить свои права по договору третьему лицу без согласия телекоммуникационной компании? В ряде ситуаций может показаться, что здесь личность абонента может иметь значение, и согласие исполнителя на замену кредитора будет необходимо. Так, подобная уступка может привести к тому, что кредитором оператора связи по абонентскому договору, обеспечивающего абонента безлимитным интернетом, окажется вместо потребителя крупный холдинг, обслуживать потребности в интернет-связи которого оператор не планировал или был готов совсем по иным ценам (с учетом объемов траффика и уровня рисков). Это не вполне нормально. 15. Виндикационное и негаторное требования, реституция и договорное требование о возврате вещи из владения контрагента 15.1. Виндикация и негаторное притязание

Спорным является вопрос об обязательственной природе созревшего и адресованного конкретному незаконному владельцу виндикационного притязания на возврат вещи собственнику или иному лицу, наделенному правом на подачу такого иска, и негаторного притязания собственника (или иного владеющего вещью и наделенного законом правом на подачу такого иска) с целью прекращения нарушения права, не сопряженного с лишением владения.

Как представляется, есть основания рассматривать данные притязания в их активной фазе после созревания оснований для их предъявления в качестве возникших в связи с нарушением абсолютного права на вещь обязательственных охранительных притязаний. Такие иски традиционно считаются вещными, но это означает лишь то, что они связаны с нарушением вещного права и доступны лицу, которому имеет соответствующее вещное право или защищенную «владельческую позицию».

Кредитором по данному обязательственному притязанию выступает собственник, обладатель иного права на вещь, которое может защищаться вещными исками (такая возможность доступна в силу ст. 305 ГК РФ, например, арендатору), а согласно п. 17 Постановления Пленумов ВС РФ и ВАС РФ от 29 апреля 2010 г. № 10/22 указанную защиту получает и давностный владелец. Должником же по такому требованию является либо незаконный владелец вещи, либо лицо, нарушающее право кредитора без лишения владения. Суть обязательства состоит либо в возврате вещи во владение кредитора, либо в прекращении нарушения права, не сопряженного с лишением владения.

Если мы соглашаемся с указанной позицией, должны ли мы признать способность таких притязаний к свободному обороту?

В Германии и некоторых других странах опция уступки виндикационного притязания понимается как своеобразный способ распорядиться вещью, находящейся в незаконном владении третьего лица. Но кажется, что в российском праве в этой сложной модели нет необходимости. Пункт 1 ст. 223 ГК РФ допускает согласование в договоре момента перехода права собственности на вещь, не связанного с передачей владения. И среди различных вариантов право должно признавать и возможность переноса по соглашению сторон права собственности по консенсуальной модели на вещь, которая утеряна, украдена неизвестным лицом или находится в незаконном владении известного третьего лица. При этом такой переход права собственности должен подразумевать и преемство в ранее созревшем виндикационном притязании. В подобного рода случаях в обязанности продавца согласно программе договорных правоотношений в принципе не входит передача владения: продавец просто переносит на покупателя право собственности, например, подав заявление о регистрации перехода права собственности на недвижимость или совершив распорядительное волеизъявление, направленное на перенос собственности на движимую вещь (как это имеет место в случае абандона в страховании), виндикационное требования о возврате вещи переходит автоматически, и далее уже новый собственник при желании атакует незаконного владельца виндикационным иском как собственник либо разре­шает проблему иным образом (например, договаривается о сдаче вещи в аренду незаконному владельцу или переносит на него собственность по консенсуальной модели в обмен на ту или иную компенсацию).

Суждение о возможности согласования договора купли-продажи, в рамках которого в обязанность продавца не входит передача владения, подвергается иногда критике, но эта критика не представляется убедительной. Российский закон не исключает консенсуальной модели переноса собственности с исключением самой обязанности передачи владения в силу отсутствия такового у продавца. Если это так, то уступка виндикационного притязания, придуманная в ряде правопорядков для реализации интереса в отчуждении вещи, находящейся в незаконном владении третьего лица, – избыточное усложнение.

Если виндикационное притязание к конкретному нарушителю – это действительное, обязательственное требование, то оно сопровождает соответствующее абсолютное право на манер реального обязательственного правоотношения: к кому переходит собственность при отчуждении права собственности по консенсуальной модели, а также в рамках наследственного преемства или в результате реорганизации, к тому же автоматически по умолчанию переходит и соответствующее созревшее охранительное обязательственное притязание (о реальных обязательствах в российском праве см. комментарий к ст. 307 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса40).

При таком подходе притязание, направленное на виндикацию вещи, после смены собственника (например, при переходе права собственности по наследству) не возникает первоначальным образом у нового собственника – оно переходит к нему в режиме преемства в обязательственном праве. Это преемство в обязательственном праве привязано к преемству в абсолютном праве на вещь (или позиции давностного владельца). Логика правопреемства в обязательстве позволяет объяснить сохранение у должника, предположительно обязанного к возврату вещи, соответствующих возражений по правилам ст. 386 ГК РФ: например, перенос права собственности не помешает ответчику в ответ на иск нового собственника сослаться на истечение исковой давности по виндикации, приняв в расчет период течения давности до перехода собственности (см. постановления Президиума ВАС РФ от 5 апреля 2011 г. № 12833/10, от 29 сентября 2010 г. № 4720/10). Согласно ст. 201 ГК РФ «[п]еремена лиц в обязательстве не влечет изменения срока исковой давности и порядка его исчисления»: эта норма применяется и к обязательственному притязанию о виндикации. И именно применением данной нормы о течении давности по обязательственному требованию суды обосновывают вышеуказанный вывод о продолжении течения давности по требованию виндикации, несмотря на перенос права собственности (см. Обзор судебной практики по делам, связанным с истребованием жилых помещений от граждан по искам государственных органов и органов местного самоуправления (утв. Президиумом ВС РФ 25 ноября 2015 г.)).

Можно ли в договоре исключить переход виндикационного притязания к новому собственнику, лишив его тем самым эффективного способа защитить свое право собственности? Это кажется сомнительным.

Мыслим ли переход созревшего виндикационного притязания не только в случае отчуждения самого права собственности по консенсуальной модели, но и при наделении правопреемника производным правом на вещь, которое само по себе предоставляет правообладателю возможность заявления вещных исков? Видимо, да. Например, собственник, который был лишен законного владения, может сдать вещь в аренду или в заклад, предоставляя контрагенту возможность получить искомое владение вещью за счет заявления к незаконному владельцу и удовлетворения виндикационного притязания. В данном случае арендатору (залогодержателю) может переходить и созревшее виндикационное притязание. Применительно к залогу это прямо указано в п. 1 ст. 347 ГК РФ. Но здесь может возникать вопрос о том, должен ли в подобной ситуации переход такого притязания подразумеваться в силу одного лишь факта заключения договора заклада или аренды в отношении вещи, находящейся в незаконном владении третьего лица, или факта утери владения собственником после заключения договора, но до передачи владения арендатору или залогодержателю, или речь должна идти об уступке. В случае с закладом закон явно имеет в виду автоматическое срабатывание преемства. Кроме того, не вполне ясно, теряет ли сам собственник в такой ситуации право на заявление виндикационного иска. По логике он терять его не должен. Но тогда возникает вопрос о том, как это соотносится с логикой правопреемства в обязательственном требовании. Возможно, налицо описанный в комментарии к ст. 382 ГК РФ случай преемства в требовании, в результате которого возникает активная солидарная множественность в обязательстве. Впрочем, данная проблематика требует дополнительного исследования.

При этом вряд ли мыслим переход виндикационного притязания без переноса на нового кредитора соответствующего вещного права по консенсуальной модели либо наделения цессионария соответствую­щим производным правом в отношении вещи, дающим обладателю правомочие владения и возможность использования вещных исков. Это притязание обусловлено соответствующим правом на вещь: разрыв статуса обладателя такого абсолютного права на вещь, обуславливающего активную легитимацию на вещный иск, и статуса обладателя созревшего обязательственного требования о виндикации, видимо, допускаться не может.

То же, видимо, касается и созревшего негаторного притязания. Кредитором по такому обязательству является только обладатель соответствующего абсолютного права или правовой позиции, дающей право на вещный иск. Уступить данное требование третьему лицу, которое не обладает и не приобретает абсолютное право или иную правовую позицию, предполагающую доступ к вещным способам защиты, вероятнее всего, невозможно. К тому же лицу, к которому от собственника в результате сингулярного или универсального правопреемства переходит право на саму вещь (или позиция давностного владельца), созревшее ранее негаторное притязание переходит автоматически. Впрочем, сохранение ситуации нарушения предоставляет новому собственнику новое основание для защиты своего права, исковая давность по таким требованиям согласно ст. 208 ГК РФ не течет, а потому аспект правопреемства здесь не столь важен.

При этом следует учесть, что все вышеизложенные тезисы вызывают споры, и в полной мере сложившегося подхода по ним в российском праве нет. Здесь проявляет себя целый веер сложных вопросов вещного права. 15.2. Реституция

Определенные споры вызывал вопрос о возможности уступки или перехода в силу закона по правилам гл. 24 ГК РФ прав на возврат имущества, переданного по недействительной сделке (реституционного требования). В редакции ГК РФ, вступившей в силу с 1 июня 2015 г., в п. 3 ст. 307.1 ГК РФ предусмотрено, что общие положения об обязательствах, если иное не установлено в законе и не следует из существа отношений, применяются к требованиям, связанным с применением последствий недействительности сделки. В поддержку возможности уступки реституционных требований, предметом которых является уплата денег, ранее высказывался и ВАС РФ (см. Постановление Президиума ВАС РФ от 8 февраля 2000 г. № 1066/99). Этот подход поддержал Пленум ВС РФ в п. 13 Постановления от 21 декабря 2017 г. № 54 (см. также: Определение СКГД ВС РФ от 30 июня 2020 г. № 5-КГ20-54-К2; определения СКЭС ВС РФ от 8 октября 2020 г. № 305-ЭС16-13099(79), от 29 марта 2021 г. № 305-ЭС16-20847(11)).

Таким образом, по общему правилу нет препятствий для перехода реституционных требований в соответствии с правилами гл. 24 ГК РФ. Как минимум в контексте ситуации реституции уплаченных денег или денежного эквивалента полученного неденежного предоставления эта возможность не вызывает сейчас особых сложностей и сомнений.

Но если речь идет об обязанности вернуть по реституции индивидуально-определенную вещь, ситуация намного сложнее. Здесь мы имеем обязательство, схожее по своей природе, по мнению некоторых ученых, с «кондикцией владения», а по мнению других, – с виндикацией. В любом случае речь идет об обязательственном притязании.

Реституционное право требования возврата вещи может однозначно перейти в рамках универсального преемства тому лицу, в пользу которого переходит собственность на вещь. Например, если продавцу причитается возврат по реституции вещи в связи с ничтожностью договора по ее продаже, но далее продавец умирает, к тому из наследников, к кому переходит по наследству право собственности на вещь, должно перейти и исходно возникшее у наследодателя реституционное требование о возврате вещи. Если подлежащая реституции вещь была завещана одному наследнику, требование о реституции перейдет только к данному наследнику, а не ко всем наследникам по общим правилам наследования обязательственных прав. То же и с реорганизацией в форме разделения или выделения: к той организации, к которой переходит право собственности на вещь, переходит автоматически и реституционное притязание.

Если право собственности на вещь продавец переносит по консенсуальной модели на третье лицо, к новому собственнику может перейти и реституционное притязание. Впрочем, здесь встает вопрос о том, требуется ли в таком случае отдельная уступка реституционного притязания, либо реституционное притязание перейдет к новому собственнику автоматически. Логично на основании принципа доброй совести восполнять договор об отчуждении вещи условием об автоматическом переходе реституционного требования, но иное может быть оговорено сторонами.

Главный вопрос состоит в том, может ли требование о реституции вещи оборачиваться на основании сделки отдельно от права собственности на данную вещь либо иного абсолютного права или правовой позиции, дающих возможность законно владеть вещью. Например, может ли данное обязательственное право произвольно уступаться третьим лицам, которые не наделяются одновременно правом, дающим возможность законного владения? Как представляется, в принципе, возможна уступка требования о реституции вещи третьему лицу, на которое не переносится право собственности на вещь. Но такая уступка будет подразумевать, что третьему лицу одновременно предоставляется как минимум право владения вещи для себя (например, право аренды) или для исходного кредитора (например, если данная уступка совершается на инкассо лицу, которому поручается отобрать ее у ответчика и далее передать исходному кредитору).

Впрочем, эти вопросы пока в российском праве не прояснены, и в данной области может возникнуть множество деталей, которые требуют проработки. 15.3. Переход договорного требования о возврате вещи собственнику

Та же, по сути, проблема возникает и в отношении вопроса о допустимости свободной уступки или перехода обязательственного договорного требования арендодателя (наймодателя, ссудодателя) о возврате вещи из аренды, найма или ссуды, требования заказчика о возврате переданной подрядчику в ремонт вещи, поклажедателя – о возврате вещи хранителем и тому подобных договорных притязаниях, направленных на возврат ранее переданной во исполнение договора во владение контрагента вещи. Могут ли эти безусловно обязательственные требования о возврате вещи оборачиваться в отрыве от динамики права собственности на вещь или иной абсолютной правовой позиции в отношении вещи, предполагающей возможность законного владения ею (аренды, давностного владения и т.п.)?

Представим, что картина, переданная собственником музею во временное владение в целях экспозиции, была завещана собственником одному из сыновей: перейдет ли обязательственное притязание на возврат данной картины к тому из наследников, к кому по завещанию перешла собственность на данную картину, или это обязательственное притязание, как обычное обязательственное требование, перейдет ко всему коллективу наследников с образованием активной совместной множественности кредиторов? Кажется, что первое решение куда логичнее.

При этом в отношении уступки третьему лицу договорного требования о возврате вещи из владения контрагента при сохранении права собственности за цедентом и иных сценариев разрыва между судьбой вещной позиции и договорным притязанием о возврате вещи возникает тот же вопрос, что и применительно к ситуации с реституцией вещи. Как представляется, эти вопросы должны решаться единообразно. 16. Изолированный переход требований, обусловленных встречным исполнением

Одной из наиболее острых проблем оборота обязательственных требований долгое время была допустимость изолированной уступки и перехода по иным основаниям требований из двусторонне обязывающих синаллагматических договоров, обусловленных еще не осуществленным кредитором встречным исполнением.

Скажем, заключен договор купли-продажи, предусматривающий оплату товара после его поставки. Однако еще до поставки у поставщика может возникнуть желание уступить свое требование к покупателю, сохранив при этом за собой обязанность по поставке. Например, продавцу срочно нужны деньги, он готов уступить третьему лицу свое требование к покупателю, будучи готовым при наступлении срока передать товар покупателю. Допустимо ли такое отделение требования от связанной с ним встречной обязанности?

Суды долгие годы отказывались признавать такие уступки, несмотря на то что правила ст. 386 ГК РФ при их верной интерпретации позволяют вполне эффективно защитить должника, позволяя ему выдвигать против требования цессионария все те возражения, основания для которых у должника были в отношении требования исходного кредитора, и в частности ссылаться на неисполнение встречного обязательства на основании ст. 328 ГК РФ. В середине 1990-х гг. ВАС РФ постоянно говорил о том, что уступка отдельных требований, вытекающих из программы договорных правоотношений невозможна, если цедент остается у участников иных правоотношений с должником по данному договору. Доходило до форменного абсурда: Суд признавал невозможным уступку требования о погашении требования в отношении образовавшейся задолженности за прежние периоды договорного взаимодействия, если цедент продолжает взаимодействовать с должником в отношении иных этапов или периодов (см., например, постановления Президиума ВАС РФ от 27 мая 1997 г. № 584/97, от 18 июля 1998 г. № 6677/97, от 17 ноября 1998 г. № 4735/98). Но затем в конце 1990-х гг. ВАС РФ смягчился и стал допускать изолированную уступку требования в отношении образовавшейся задолженности, несмотря на сохранение цедента в договорных правоотношениях с должником на будущее. Но при этом Суд постоянно указывал на то, что такая изолированная уступка требования возможна, только если уступаемое требование не обусловлено встречным исполнением и представляет собой притязание на погашение долга за уже полученное встречное исполнение. Такая практика была достаточно устойчивой и последовательно поддерживалась на уровне ВАС РФ с конца 1990-х до середины 2000-х гг. (см., например, постановления Президиума ВАС РФ от 9 октября 2001 г. № 4215/00, от 18 декабря 2001 г. № 8955/00, от 25 декабря 2001 г. № 2164/01, от 29 октября 2002 г. № 4554/02, от 30 декабря 2003 г. № 9037/03, от 14 декабря 2004 г. № 11079/04).

Впоследствии стала очевидна беспочвенность и этого запрета, неизвестного зарубежным правопорядкам и не имеющего опору в законе, и в итоге ВАС РФ отказался от данной идеи в п. 8 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120. Как указал ВАС РФ, требование может быть уступлено, даже если цедент остается должен осуществить встречное предоставление должнику, защита должника в такой ситуации обеспечивается наличием у него права выдвинуть против требования цессионария возражения о неисполнении цедентом своего встречного обязательства. Этот же подход стал поддерживаться и в практике ВС РФ (см. Определение СКГД ВС РФ от 6 июня 2017 г. № 46-КГ17-16).

В п. 11 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54 эта абсолютно верная идея также подтверждена: «Возможность уступки требования не ставится в зависимость от того… обусловлена ли возможность его реализации встречным исполнением цедентом своих обязательств перед должником…» Пленум ВС РФ, по сути дела, воспроизвел позицию Президиума ВАС РФ из Информационного письма от 30 октября 2007 г. № 120, подтвердив таким образом общую идею допустимости изолированной уступки требования из двусторонне обязывающего договора, несмотря на сохранение за цедентом долга по осуществлению в пользу должника встречного исполнения.

В то же время допущение такой уступки не отвечает на вопрос о моменте перехода права на осуществление встречного предоставления: переходит ли в нашем примере право на получение постоплаты за еще не поставленный товар в момент уступки, либо речь идет об уступке будущего права, которое в силу п. 2 ст. 388.1 ГК РФ перейдет только после осуществления поставщиком поставки? Этот вопрос может вызывать споры (подробнее см. комментарий к ст. 388.1 ГК РФ).

Не ставится сейчас под сомнение и возможность перехода обусловленных встречным исполнением требований по наследству. При этом переход требований об осуществлении исполнения, обусловленного еще не осуществленным встречным исполнением, по наследству может обладать определенной спецификой. В частности, есть основания думать, что в такой ситуации происходит переход по наследству всей договорной позиции, и не исключено, что здесь пережившей стороне должно быть предоставлено право на отказ от договора, если она не желает осуществлять коммерческое кредитование наследника исходного контрагента (см. комментарий к ст. 418 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса41). 17. Переход требований об осуществлении открывающего исполнения по синаллагматическому договору

Может возникать вопрос о допустимости изолированной уступки требования об осуществлении открывающего предоставления по синаллагматическому договору без передачи всей договорной позиции. Например, может ли заемщик уступить третьему лицу право на получение кредитных траншей по договору кредитной линии, сохранив за собой обязательство по возврату кредита? Допустима ли уступка продавцом третьему лицу права требования к покупателю о внесении 100%-ной предоплаты или уступка покупателем своего требования о передаче недвижимости, которая отчуждается на условиях многолетней рассрочки платежа с сохранением за цедентом встречного обязательства перед должником?

На практике такие цессии, не сопровождающиеся передачей всей договорной позиции, практически не встречаются в условиях, когда возможность принуждения к исполнению «открывающего» обязательства в российской судебной практике либо вовсе заблокирована, либо под большим сомнением (подробнее см. комментарий к п. 3 ст. 328 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса42). Но если такая уступка действительно произойдет и перед судом встанет вопрос о законности такой уступки без согласия должника, какова должна быть реакция суда?

Говорить здесь о неразрывной связи с личностью кредитора (ст. 383 ГК РФ) сложно. Можно теоретически обсуждать применение п. 2 ст. 388 ГК РФ: мыслимо выдвижение идеи о том, что для обязательства по кредитованию (выдача кредита, займа, предоплаты, передача недвижимости с отсрочкой платежа и т.п.) личность кредитора имеет существенное значение, и, соответственно, при наличии согласия должника уступка допустима. Но не вполне очевидно, в чем состоит интерес плательщика аванса или кредитующего банка в сохранении возможности осуществить открывающее исполнение именно исходному контрагенту, а не третьему лицу, если встречное обязательство по поставке товара или возврату кредита остается на исходном контрагенте. Соответственно, вполне можно обсуждать и допустимость свободной цессии таких требований. Впрочем, вопрос не прояснен в практике.

Тот же вопрос возникает и применительно к сингулярному преемству в результате суброгации.

При этом такое право может переходить в результате реорганизации или по наследству, но, как представляется, только в составе всей договорной позиции (т.е. в комплекте со всеми правами и обязанностями соответствующей стороны), если контрагент не откажется от договора (применительно к случаю наследования см. комментарий к ст. 418 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса43). 18. Требование о предоставлении дара

Обязательство по предоставлению дара по консенсуальному договору дарения тесно связано с личностью кредитора. В пользу этого могут свидетельствовать правила п. 1 ст. 581 ГК РФ, согласно которому «[п]рава одаряемого, которому по договору дарения обещан дар, не переходят к его наследникам (правопреемникам), если иное не предусмотрено договором дарения». Если такие права не переходят к наследнику при отсутствии выраженного в договоре дарения согласия на то дарителя, то уж тем более они не могут быть свободно уступлены без согласия дарителя.

Но здесь может обсуждаться вопрос о применимости в этом отношении правил ст. 383 ГК РФ или п. 2 ст. 388 ГК РФ. Указание в п. 1 ст. 581 ГК РФ на то, что договор может предусматривать условие о допустимости наследственного преемства, намекает на то, что абсолютный запрет на правопреемство (ст. 383 ГК РФ) здесь не вполне уместен, так как требования, которые нетрансферабельны в силу неразрывной связи с личностью кредитора, не могут переходить к правопреемнику даже при согласии должника. Как представляется, то же должно касаться и уступки требования: такая уступка должна считаться невозможной, за исключением случаев, когда договор дарения это допускает или даритель дает согласие на нее.

Если это так, то налицо пример комбинированного подхода к преемству: уступка возможна при согласии дарителя, но при смерти одаряемого притязание на получение дара прекращается и к наследникам одаряемого не переходит по смыслу ст. 418 и 1112 ГК РФ. При этом если речь идет о дарении недвижимости и до смерти одаряемого даритель успел передать ему недвижимость во владение, но регистрация перехода права собственности произведена не была, то логично делать исключение и предоставлять наследникам возможность настаивать на регистрации перехода права собственности и при необходимости обращаться в суд за принудительной регистрацией данного перехода. Судебная практика ВС РФ в подобной ситуации удовлетворение такого иска наследников допускает (см. определения СКГД ВС РФ от 11 октября 2016 г. № 78-КГ16-42, от 23 июня 2020 г. № 5-КГ20-38 и от 8 февраля 2022 г. № 58-КГ21-13-К9). 19. Дополнительные права, следующие за основным обязательственным правом

Некоторые обязательственные права, являющиеся дополнительными по отношению к некоему основному обязательственному притязанию, не могут оборачиваться в отрыве от последнего и либо автоматически переходят к приобретателю основного права, либо могут переходить к нему и только к нему на основании отдельной сделки. Процентов, неустоек и убытков это не касается, так как они представляют собой достаточно автономные обязательства, которые хотя и следуют за основным требованием в силу п. 1 ст. 384 ГК РФ по умолчанию, но могут по воле кредитора запускаться в оборот в отрыве от основного обязательственного притязания. Но ряд обеспечительных прав и дополнительных договорных обязанностей организационного характера попадают именно в эту категорию. 19.1. Требование к поручителю или к гаранту, залоговые права

Согласно господствующей позиции, не могут быть уступлены или перейти по наследству, в связи с реорганизацией или по иным основаниям третьему лицу обязательственные требования кредитора к поручителю, если к такому третьему лицу не переходят ранее или одновременно права по основному обеспеченному обязательству. Требование к поручителю в силу акцессорности следования переходит к третьему лицу вместе с переходом основного обеспеченного требования (см. комментарий к п. 1 ст. 384 ГК РФ) либо при согласовании в договоре иного просто прекращается. Судебная практика, как показано в комментарии к п. 1 ст. 384 ГК РФ, допускает исключение для случаев, когда основное обязательственное притязание уже переходит, а само обеспечительное право на некоторое время задерживается за исходным кредитором, с тем чтобы перейти к новому кредитору после выполнения соответствующих условий. Но вариант отчуждения обеспеченного права требования одному цессионарию, а обеспечивающего обязательственного притязания по договору поручительства – другому либо вариант сепаратной уступки требования по поручительству при сохранении за цедентом обеспечиваемого права в судебной практике не признается.

Неотделимы от основного требования и права по независимой гарантии. Они в силу ограниченной акцессорности автоматически не следуют за обеспечиваемым правом по умолчанию; вместо этого в силу п. 1 ст. 372 ГК РФ они могут уступаться, если условия гарантии это допускают. Но при этом уступаться права по гарантии могут только тому цессионарию, которому переходит обеспеченное требование.

Это вполне объяснимо, так как обеспечительные права создаются с особой целью – предоставить кредитору по обеспечиваемому требованию дополнительные возможности для удовлетворения его интереса в получении предоставления. Нарушение данного запрета должно влечь ничтожность изолированной уступки обеспечительных прав (п. 9 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54).

Впрочем, здесь могут возникать некоторые спорные вопросы, анализ которых см. в комментарии к п. 1 ст. 384 ГК РФ. 19.2. Дополнительные организационные обязательства, сопровождающие основное обязательственное правоотношение

Нередко основное договорное или внедоговорное предоставление сопровождается множеством дополнительных организационных обязанностей с позитивным содержанием (по информированию, предоставлению отчетов, тесному сотрудничеству с контрагентом и т.п.) или обязанностей, состоящих в воздержании (неразглашение, эксклюзивность, негативные ковенанты в кредитном договоре и т.п.). Изолированные уступка или переход по иным основаниям таких дополнительных требований в отрыве от прав по основному предоставлению, как правило, немыслимы. Данные права неразрывно связаны с личностью не конкретного кредитора, а фигурой того, кто обладает статусом кредитора в основном обязательственном правоотношении по осуществлению имущественного предоставления. Поэтому, например, если банк в связи со своим банкротством или в результате санации уступает право требования по кредиту другому банку, к новому кредитору переходят и права требовать соблюдения ограничительных условий, запрещающих заемщику, скажем, повышать уровень своей задолженности выше определенного уровня, менять место регистрации, отчуждать основные активы и т.п. Но эти дополнительные организационные требования банка не могут быть уступлены или перейти по иным основаниям к правопреемнику, если тому же правопреемнику не переходит основное притязание на возврат кредита. 20. Права, оборот которых возможен исключительно в формате передачи или перехода договорной позиции

Некоторые договорные обязательственные права одной из сторон договора настолько тесно увязаны с обязанностями той же стороны, что переход прав на основании сделки возможен только в формате перевода всей договорной позиции при наличии согласия на то контрагента (а в указанных в законе или в заключенном с должником договоре случаях – и без такого согласия), а наследственное преемство или преемство в результате реорганизации возможны, но влекут либо комплексный переход договорной позиции, либо трансформацию исходной программы договорных отношений в чистый денежный долг и преемство в таком долге. 20.1. Права клиента или вкладчика по договорам банковского счета и вклада

Спорным является вопрос о допустимости уступки вкладчиком или клиентом своего требования к банку по договору вклада или банковского счета, суброгации или наследственного преемства по таким требованиям.

После того как у банка отзывается лицензия, уступка требования о погашении денежного долга о выплате суммы вклада или остатка по счету с накопленными процентами не вызывает у ВС РФ сомнений (см. п. 23 Обзора судебной практики ВС РФ № 1 (2019) (утв. Президиумом ВС РФ 24 апреля 2019 г.)). То же, видимо, касается и суброгации.

Но возможна ли уступка до отзыва у банка лицензии?

Ранее в практике ВАС РФ признавалась недопустимость уступки требований клиента об исполнении банком его обязательств по договору банковского счета (см. Постановление Президиума ВАС РФ от 29 апреля 1997 г. № 1435/97), но применительно к договору банковского вклада ВАС РФ высказывался о допустимости уступки (см. Постановление Президиума ВАС РФ от 29 февраля 2000 г. № 6041/97).

Сейчас в этой сфере колоссальное значение имеют законодательство о противодействии легализации преступных доходов и финансированию терроризма, возлагающее на банк требования по идентификации своих клиентов, а также множество организационных и информационных обязанностей, которые возлагаются на клиента. Времена, в которые для банка фигура клиента не имела особого значения, если тот приносит «живые деньги», давно миновали. Поэтому может быть выдвинута идея о недопустимости произвольного навязывания банку новой фигуры клиента, которого банк не проверил на предмет соблюдения требований Федерального закона от 7 августа 2001 г. № 115-ФЗ «О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, и финансированию терроризма».

В этой области возникает выбор между двумя возможными решениями.

Во-первых, такие требования можно на основании ст. 383 ГК РФ считать неразрывно связанными с личностью кредитора, а следовательно, не способными к переходу не только в силу уступки, но и по любому иному основанию, и признавать их а) прекращающимися в случае смерти вкладчика или клиента с закрытием соответствующих счетов и трансформацией долга банка в отношении остатка по счету или суммы вклада с накопившимися процентами в обычный денежный долг, который и будет переходить в режиме наследственного преемства; б) не переходящими в порядке суброгации (например, при погашении третьим лицом просроченного долга банка по выплате остатка по счету на основании ст. 313 ГК РФ) и при этом в) не способными к переходу в порядке уступки даже при согласии банка.

Во-вторых, можно предположить, что такие требования не являются неразрывно связанными с личностью кредитора, и считать их способными к наследственному преемству, но исходить из того, что здесь личность кредитора имеет для банка существенное значение. В этом случае согласно п. 2 ст. 388 ГК РФ для уступки требуется согласие банка, а при смерти клиента-гражданина или реорганизации клиента-организации отношения по договору счета или вклада сохраняются (например, проценты продолжают начисляться в изначально оговоренном размере).

В-третьих, можно исходить из абсолютно свободной трансферабельности таких требований и отсутствии каких-либо законодательных ограничений для уступки без ущерба для реализации банками прав, установленных в Федеральном законе от 7 августа 2001 г. № 115-ФЗ «О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, и финансированию терроризма». Ведь ничто не мешает банку просто приостановить обслуживание счета, если новый навязанный ему клиент его не устраивает с точки зрения правил о противодействии легализации преступных доходов и финансированию терроризма.

Но более корректным представляется дифференцированный подход. Если речь идет о банковском счете – договоре синаллагматическом, в рамках которого клиент оплачивает услуги банка, следует признать невозможным субъектное расщепление прав и обязанностей клиента. Услуги по банковскому обслуживанию в виде исполнения платежных распоряжений не могут оказываться не тому лицу, на имя которого открыт банковский счет. Уступить же сам банковский счет, не производя передачу договора, невозможно. Иначе говоря, возможен лишь комплексный переход договорной позиции. Передача же договора (ст. 392.3 ГК РФ) требует согласия банка и без такового ничтожна. Суброгация также оказывается невозможной. В случае реорганизации или наследования договорная позиция переходит правопреемнику, если договор не оговаривает его прекращение при наступлении таких обстоятельств, но банк должен иметь право на отказ от договора, если личность правопреемника такова, что договор счета данного типа с таким лицом банк мог бы отказаться открывать. При отказе произойдет трансформация отношений в «чистый долг» банка в отношении остатка. Также можно обсуждать автоматическое прекращение договора в случае смерти и реорганизации клиента с трансформацией в «чистый денежный долг».

В то же время в Определении СКЭС ВС РФ от 13 декабря 2018 г. № 305-ЭС18-14111 Суд указал, что действующее законодательство не содержит положений, препятствующих передаче прав по договору банковского счета, в частности, ввиду отсутствия как неразрывной связи прав по такому обязательству с личностью кредитора, так и существенного значения личности кредитора для должника (банка) в рамках названной договорной конструкции (ст. 383, п. 2 ст. 388, ст. 845 ГК РФ), а потому такая уступка действительна. В данном деле речь шла о банкротстве банка и трансформации прав клиента в требование в отношении возврата остатка по счету, поэтому вывод Суда в контексте такого сценария уместен. Но его перенос в сценарий сохранения у банка лицензии вряд ли возможен.

Что же касается банковского вклада, вопрос, видимо, должен решаться иначе. Личность кредитора здесь может также иметь значение для банка, но вряд ли это значение личности вкладчика настолько велико, чтобы сделать права вкладчика не способными к обороту. Как представляется, права вкладчика вполне могут переходить по наследству без трансформации в очищенный от условий вклада денежный долг. А вот уступка таких прав, видимо, требует согласия банка по п. 2 ст. 388 ГК РФ.

Впрочем, все эти вопросы в полной мере в российском праве не прояснены. 20.2. Переход прав арендатора, нанимателя, лицензиата в отношении владения и пользования или только пользования соответствующего объекта абсолютного права

Может ли арендатор уступить третьему лицу требование о передаче предмета аренды во владение или права в отношении обеспечения спокойного владения и пользования, вытекающие из договора аренды, а также само правомочие владеть и пользоваться (либо только пользоваться) соответствующей вещью, не переводя на цессионария обязательства по данному договору?

Российская судебная практика считает, что это невозможно. Закон в п. 2 ст. 615 ГК РФ допускает с согласия собственника комплексную передачу договорной позиции арендатора, включающую как уступку прав, так и перевод обязанностей (перенаем). Передача третьему лицу права арендатора на владение и пользование (либо только пользование) вещью, как представляется, в принципе не является уступкой обязательственного притязания, а представляет собой преемство в производном абсолютном праве, но вопрос о такой квалификации спорен. Как бы ни квалифицировали указанные права арендатора, их изолированная уступка не становится возможна. То же касается и бесспорно обязательственных по своей природе требований арендатора о передаче самой вещи во владение, об осуществлении капитального ремонта, обеспечении охраны, осуществлении арендодателем иных дополнительных предоставлений, направленных на обеспечение условий владения и пользования (только пользования). Вытекающие из таких обязательств обязанности арендодателя тесно связаны с наделением арендатора производным абсолютным правом владения и (или) пользования, функционально обеспечивают реализацию арендатором этих правомочий и не могут быть оторваны от комплексной программы договорных правоотношений и оборачиваться отдельно. Уступка всех этих прав возможна только с согласия арендодателя, если из закона или договора не следует отсутствие необходимости получения такого согласия, и в любом случае только вместе с переводом обязательств арендатора, т.е. в режиме перенайма (о недопустимости изолированной уступки прав арендатора без перевода обязанностей см.: п. 16 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 11 января 2002 г. № 66; п. 6 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 28 января 2005 г. № 90; постановления Президиума ВАС РФ от 28 февраля 2012 г. № 14850/11 и от 1 октября 2013 г. № 3914/13; Определение СКГД ВС РФ от 8 декабря 2015 г. № 83-КГ15-16).

Если арендатор желает передать вещь во владение и пользование (только пользование) третьему лицу, оставаясь вместе с тем обязанным лицом по договору аренды перед арендодателем, для этого используется конструкция субаренды, на которую согласно п. 2 ст. 615 ГК РФ требуется согласие арендодателя. Но субаренда не представляет собой уступку требования арендатора к арендодателю в пользу субарендатора. Субарендатор не получает прямых обязательственных требований к арендодателю: возникающее у субарендатора право владения и пользования (либо только пользования) вещью, как отмечалось в комментарии к ст. 307 ГК РФ, является не классическим обязательственным правом на поведение должника, а производным абсолютным правом, и сопровождающий такое право субаренды «обязательственный эскорт» (например, обязательства арендатора о проведении текущего ремонта, оказании тех или иных услуг субарендатору, обеспечении спокойного владения и т.п.) представляет собой обязательственные требования субарендатора к арендатору, а не к арендодателю.

Думается, здесь уместно говорить о неразрывной связи самого права владения и (или) использования и стандартных обязательственных требований арендатора к арендодателю с личностью арендатора и невозможности сепаратного, изолированного перехода таких прав третьему лицу на основании ст. 383 ГК РФ.

Иное может касаться обязательств арендодателя уплатить штраф или убытки за нарушение договора: требования в отношении таких обязательств могут быть арендатором свободно уступлены третьим лицам.

В принципе, эти выводы применимы и к договору найма жилья, а также к лицензионному договору.

То же касается и перехода прав арендатора в связи с реорганизацией или наследованием – возможен лишь комплексный переход договорной позиции арендатора, нанимателя, лицензиата. Применительно к наследованию см. комментарий к ст. 418 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса44. 20.3. Переход прав из предварительного договора

Вытекающее из предварительного договора право одной из сторон требовать заключения основного договора в большинстве случаев не может перейти изолированно. Возможен лишь переход всей договорной позиции.

Уступка такого права невозможна в контексте двустороннего предварительного договора без перевода на третье лицо обязанности заключить основной договор в ответ на требование партнера, поскольку существо договора не предполагает (если иное в нем прямо не указано), что одна из сторон будет нести обязанность заключить основной договор по требованию одного лица, а при этом последнее будет нести встречную обязанность заключить аналогичный основной договор с неким третьим лицом. Здесь возможна лишь передача предварительного договора третьему лицу с согласия всех его сторон (ст. 392.3 ГК РФ). Естественно, в отступление от общего правила в самом предварительном договоре может быть согласована возможность такой уступки. Такая позиция отражена и во многих европейских странах (например, в немецком праве).

Но даже если речь идет об одностороннем предварительном договоре, уступка управомоченной на заключение договора стороной своего права востребовать заключение основного договора третьему лицу невозможна при отсутствии согласия обязанной стороны, выраженного абстрактно и заранее или ad hoc. Если бы такая уступка без согласия другой стороны предварительного договора была возможна, то требование о заключении основного договора к данной стороне могло бы предъявить незнакомое ей лицо, а удовлетворение данного требования судом приводило бы к вступлению основного договора в силу и возникновению у ответчика встречных требований по исполнению этого основного договора в отношении такого незнакомого лица. Иначе говоря, подобная уступка фактически создает условия для возникновения ситуации, мало отличимой от перевода будущего долга. Это естественным образом могло бы существенно нарушить права стороны предварительного договора, чье согласие на уступку и замену потенциального должника не было испрошено, примерно в той же степени, в которой нарушает права контрагента перевод уже существующего долга без его согласия. Соответственно, такая уступка без согласия обязанной стороны одностороннего предварительного договора должна признаваться ничтожной. Обосновать данный вывод можно, применяя по аналогии закона норму п. 2 ст. 391 ГК РФ о ничтожности перевода долга без согласия кредитора. Это представляется куда более логичным решением, чем применение режима оспоримости такой уступки.

Иначе говоря, поскольку возможна лишь комплексная замена стороны предварительного договора в целом с переходом к третьему лицу и прав, и обязанностей по предварительному договору (ст. 392.3 ГК РФ), такая замена стороны предварительного договора (передача договора) по общему правилу возможна только с согласия контрагента, а при его отсутствии – ничтожна. Это согласие может быть выражено и заранее в самом предварительном договоре.

Исключением может быть лишь экзотический случай, когда заключен односторонне обязывающий предварительный договор, направленный на заключение односторонне обязывающего основного договора, права требования из которого в случае его заключения будут принадлежать той стороне предварительного договора, которая совершает уступку.

Что касается наследственного преемства прав из предварительного договора или преемства при реорганизации, то здесь также возможен лишь комплексный переход договорной позиции (подробнее о некоторых спорных ситуациях, которые здесь могут возникнуть, см. комментарий к ст. 418 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса45). 20.4. Иные случаи 20.4.1. Обязательства, направленные на совершение сделочных волеизъявлений в рамках корпоративного договора

Вряд ли мыслим изолированный переход согласованных в корпоративном договоре требований голосовать на общем собрании участников общества тем или иным образом. Такие требования не могут быть оторваны от программы договорных правоотношений и могут переходить к правопреемнику только в сценарии передачи всего договора по общему правилу лишь с согласия контрагента либо в режиме универсального преемства. 20.4.2. Требования по взаимным основным негативным обязательствам

Крайне сомнительна идея о возможности перехода требований, вытекающих из взаимных обязательств по неконкурированию или неразглашению. Как минимум в большинстве мыслимых случаев изолированный переход требования одной из сторон к другой противоречит природе вещей. Это касается как цессии, так и наследственного преемства или реорганизации. Переходит только вся договорная позиция в целом. В ряде случаев договор может быть неразрывно связан с личностью соответствующего умершего контрагента, и тогда в силу ст. 418 ГК РФ обязательства прекратятся. 20.4.3. Требования из договора участия в долевом строительстве

Согласно ч. 1 ст. 11 Закона об участии в долевом строительстве «[у]ступка участником долевого строительства прав требований по договору допускается только после уплаты им цены договора или одновременно с переводом долга на нового участника долевого строительства в порядке, установленном Гражданским кодексом Российской Федерации».

В соответствии с данной нормой, если договор предусматривает отсрочку или рассрочку уплаты цены участником долевого строительства, уступка прав на получение помещения до уплаты всей цены возможна только в режиме передачи договорной позиции (ст. 392.3 ГК РФ), т.е. с согласия застройщика, и без такого согласия ничтожна (ст. 391 ГК РФ). Изолированную уступку требований о передаче помещения по итогам строительства третьему лицу с сохранением за исходным покупателем долга по уплате цены (т.е. опцию, которая как минимум с 2007 г. считается вполне возможной в контексте обычного договора купли-продажи) закон в контексте договора долевого участия в строительстве, таким образом, запрещает, что не представляется бесспорным.

Универсальное преемство в данной ситуации, конечно же, возможно, но и оно, видимо, будет касаться всей договорной позиции.

Если цена по договору участия в долевом строительстве уже полностью уплачена, согласно закону возможна уступка без согласия застройщика. Но и в этом случае речь пойдет о переходе всей договорной позиции. После такой уступки исходный покупатель, уплативший ранее всю цену, полностью выбывает из договорных правоотношений. Поэтому, если договор предусматривал условие о повышении или понижении цены в случае, когда по итогам строительства площадь помещения оказывается выше или ниже той, которая оговорена в договоре, соответствующие возникшие обязательства по возврату или доплате соответствующей части цены будут возникать между застройщиком и новым участником долевого строительства. Требовать доплаты в случае корректировки цены в сторону увеличения от исходного участника долевого строительства застройщик не вправе. По сути, когда закон в отношении этой ситуации говорит об уступке прав покупателя по договору участия в долевом строительстве, он имеет в виду передачу всей договорной позиции покупателя, причем согласно закону, если цена уже уплачена, такая передача оказывается возможной независимо от согласия или несогласия застройщика. 21. Права страхователя или выгодоприобретателя до и после наступления страхового случая 21.1. Реорганизация и наследственное и иное преемство на случай смерти

Применительно к ситуации смерти или реорганизации страхователя (выгодоприобретателя) следует различать судьбу требований о выплате страхового возмещения в контексте имущественного и личного страхования, а также учитывать то, происходит ли преемство до или после наступления страхового случая.

В рамках договоров имущественного страхования универсальное преемство (при наследовании или реорганизации) в правах страхователя (выгодоприобретателя) по общему правилу возможно, если такое преемство происходит после наступления страхового случая. Здесь речь идет о преемстве в созревшем денежном требовании, и работают общие правила универсального преемства на случай смерти или реорганизации кредитора. Спорный вопрос возникает в случае страхования имущества и наступления до реорганизации или смерти страхователя страхового случая в виде повреждения вещи: перейдет ли созревшее требование о выплате страхового возмещения в связи с повреждением имущества строго тому из универсальных правопреемников страхователя, к кому в результате реорганизации или наследования перешло право собственности на данное имущество (ст. 960 ГК РФ), или здесь работают обычные правила преемства в созревших денежных требованиях (например, переход такого требования ко всем наследникам в равных долях)? С учетом применимой в страховании концепции страхового интереса первый вариант ответа видится предпочтительным.

Если наступил страховой случай в виде повреждения вещи и договором страхования предусмотрено исполнение страховщика своей обязанности в натуральной форме (например, в виде организации и оплаты ремонта), преемство в правах страхователя (выгодоприобретателя) возможно лишь одновременно с переходом прав на поврежденное имущество.

Если реорганизация или смерть страхователя (выгодоприобретателя) происходят до наступления страхового случая, вопрос куда более сложен. Речь здесь идет о переходе позиции активной стороны не в обязательстве по выплате страхового возмещения, а в правоотношении по несению риска. Вопрос о допустимости такого преемства зависит от множества факторов и существа соответствующего договора страхования. Подробный разбор этой проблематики здесь приводить нет смысла, обратим лишь внимание на некоторые иллюстрации.

Так, в случае страхования имущества в пользу страхователя правопреемником последнего в случае его смерти или реорганизации будет тот из универсальных правопреемников исходного страхователя, к которому перейдет право собственности на застрахованное имущество (ст. 960 ГК РФ). При этом речь идет о переходе в порядке наследования или реорганизации не только прав, но и обязанностей по договору страхования (например, обязанностей уплачивать очередные страховые взносы, предоставлять информацию и т.п.); преемство происходит во всей договорной позиции. По сути, здесь преемство в данной договорной позиции не подчиняется обычной логике наследственного преемства.

Если по договору страхования имущества назначено в качестве выгодоприобретателя третье лицо, имеющее страховой интерес, и до наступления страхового случая умирает или реорганизуется такой выгодоприобретатель, вопрос о переходе правовой позиции выгодоприобретателя к его универсальным преемникам может ставиться, только если у них сохраняется страховой интерес. Например, если собственник застраховал недвижимость в пользу арендатора, который по условиям договора аренды несет риск случайной гибели или повреждения вещи, а далее арендатор реорганизуется в форме присоединения к другой организации, и права и обязанности арендатора переходят к правопреемнику, логично допускать переход к последнему и позиции выгодоприобретателя по договора страхования. Если страхового интереса у универсальных преемников нет (например, договор аренды прекращается в связи со смертью арендатора или его реорганизацией), то позиция выгодоприобретателя к ним не перейдет.

Если после наступления страхового случая по договору личного страхования (за исключением страхования жизни), в котором не назначен другой выгодоприобретатель, застрахованное лицо умирает после наступления страхового случая, созревшее право требования переходит к наследникам. Если застрахованное лицо умирает до того, как наступил страховой случай по такому полису личного страхования (например, страхование утраты трудоспособности), договор страхования прекращается, поскольку отпадают перспектива наступления страхового случая и страховой риск (п. 1 ст. 958 ГК РФ). К наследникам может перейти лишь право потребовать возврата части страховой премии на основании п. 3 ст. 958 ГК РФ.

Если был оформлен договор страхования жизни, в котором выгодоприобретателями указаны те или иные третьи лица (например, близкие родственники), в случае смерти страхователя логика наследственного преемства не работает, и право на получение страхового возмещения созревает «в руках» только тех выгодоприобретателей, которые были указаны в полисе, независимо от того, являются они наследниками или нет. Если в полисе страхования жизни такие выгодоприобретатели не указаны, выгодоприобретателями считаются наследники (п. 2 ст. 934 ГК РФ). Но если, в свою очередь, после смерти застрахованного лица умирает и указанный в полисе выгодоприобретатель, его права из полиса переходят к его наследникам. 21.2. Сингулярное преемство при отчуждении застрахованного имущества

Законом установлен автоматический перевод прав и обязанностей по договору страхования имущества при переходе прав на застрахованное имущество (ст. 960 ГК РФ). По сути, здесь переход договорной позиции происходит не в режиме передачи договора на основании сделки, а в режиме автоматического следования договорной позиции страхователя за абсолютным правом на застрахованное имущество. В этой ситуации, согласно данной норме, согласия страховщика на такой переход договорной позиции не требуется.

При этом, согласно позиции ВС РФ, если право собственности на вещь переходит после наступления страхового случая, к новому собственнику переходит и созревшее требование о выплате страхового возмещения (п. 32 Обзора судебной практики по спорам, связанным с договором финансовой аренды (лизинга) (утв. Президиумом ВС РФ 27 октября 2021 г.)). 21.3. Цессия

После наступления страхового случая требование к страховщику о выплате страхового возмещения созревает и является стандартным денежным требованием. По общему правилу препятствий для его уступки нет (например, п. 68 Постановления Пленума ВС РФ от 26 декабря 2017 г. № 58).

Если договор заключен в пользу третьего лица (выгодоприобретателя), право на получение возмещения возникает после наступления страхового случая у него и им же может быть уступлено. Ранее такая уступка в практике ВАС РФ не допускалась (см. постановления Президиума ВАС РФ от 21 мая 1996 г. № 717/96, от 29 октября 1996 г. № 3172/96, от 6 января 1998 г. № 1386/96). Но сейчас эта позиция отвергнута. Согласно судебной практике ВС РФ, выгодоприобретатель после наступления страхового случая получает возможность свободно уступить требование после того, как он выполнил какую-либо из обязанностей по договору страхования или предъявил страховщику требование о выплате страхового возмещения или страховой суммы (п. 10 Обзора по отдельным вопросам судебной практики, связанным с добровольным страхованием имущества граждан (утв. Президиумом ВС РФ 27 декабря 2017 г.); п. 7 Обзора практики рассмотрения судами дел, связанных с обязательным страхованием гражданской ответственности владельцев транспортных средств (утв. Президиумом ВС РФ 22 июня 2016 г.); Определение СКГД ВС РФ от 4 октября 2016 г. № 18-КГ16-148).

Более сложная ситуация возникает в отношении возможности уступки требования к страховщику до наступления страхового случая. Например, представим, что собственник застраховал вещь, а далее сдал ее в долгосрочную аренду с условием о переносе риска случайного повреждения или гибели вещи на арендатора. Оснований для автоматического перехода договорной позиции страхователя по правилам ст. 960 ГК РФ здесь нет, так как фигура собственника не меняется. Но арендатор может договориться с арендодателем об уступке ему прав из договора страхования. Допустимо ли это?

Здесь необходимо учитывать, что у страхователя имеются как права, так и обязанности (например, информационные обязанности). Безусловно, законна передача прав и обязанностей по договору с согласия страховщика (ст. 392.3 ГК РФ), если у правопреемника будет иметься страховой интерес. Но возможна ли стандартная цессия условного права на получение страхового возмещения на случай будущего наступления страхового случая без перевода на правопреемника обязанностей страхователя и без согласия страховщика?

Речь может идти об уступке будущего права, при которой страхователь (выгодоприобретатель) заключает с третьим лицом договор, в силу которого в случае наступления страхового случая и созревания обязательства по выплате страхового возмещения, это созревшее притязание в начале возникнет в имущественной массе цедента и затем через логическую секунду автоматически перейдет к цессионарию (ст. 388.1 ГК РФ). В рамках такой модели до наступления страхового случая кредитором страховой компании остается страхователь (выгодоприобретатель). Например, компания, застраховавшая свой предпринимательский риск на случай изменения экономической конъюнктуры или введения санкций, может заключить с третьим лицом договор залога в отношении такого отлагательно обусловленного будущего притязания или «запродать» такие будущие возможные притязания к страховой компании в обмен на денежное встречное предоставление (так же как может быть продано будущее право на получение возмещения убытков за возможный в будущем деликт).

Но мыслима ли такая уступка с немедленной заменой фигуры кредитора страховой компанией? Многое в ответе на этот вопрос зависит от типа страхования.

В контексте страхования имущества, если у того лица, на которое планируется немедленный перевод прав на получение в будущем страхового возмещения при наступлении страхового случая, имеется страховой интерес (как в вышеописанном примере с арендой), видимо, может использоваться механизм назначения третьего лица в качестве выгодоприобретателя по правилам ст. 956 ГК РФ. Напомним, что данная статья дает страхователю по договору имущественного страхования право без согласия страховщика заменить выгодоприобретателя, указанного в договоре страхования, другим лицом. Этот механизм, судя по всему, может использоваться не только тогда, когда договор изначально был заключен в пользу третьего лица, но и в тех случаях, когда изначально договор был заключен без назначения выгодоприобретателя. Такое волеизъявление страхователя трансформирует ординарный договор страхования имущества в договор в пользу третьего лица. Если подобная опция допустима, то, по сути, под ней будет скрываться аналог уступки условного права в период до наступления условия с переносом на цессионария права ожидания: когда и если наступит страховой случай, притязание на выплату страхового возмещения непосредственно возникнет в имущественной массе нового выгодоприобретателя. Даже если не применять здесь ст. 956 ГК РФ, такая модель уступки не должна, видимо, исключаться, если у цессионария имеется страховой интерес. Если у третьего лица нет страхового интереса, назначение его в качестве выгодоприобретателя противоречит п. 2 ст. 930 ГК РФ.

В принципе, та же модель может быть помыслена и в контексте личного страхования. Правила ст. 934, 956 ГК РФ допускают замену выгодоприобретателя по таким полисам без согласия страховщика, если на то выражает свое согласие застрахованное лицо. Например, если гражданин заключил ранее со страховой компанией договор страхования на случай утраты трудоспособности и в рамках этого договора фигуры страхователя, застрахованного лица и выгодоприобретателя совпадают, он в связи с заключаемым договором кредита может в одностороннем порядке назначить в качестве выгодоприобретателя по этому полису банк.

По смыслу ст. 934 ГК РФ согласие застрахованного лица на назначение (замену) выгодоприобретателя по договору личного страхования, оформленного по модели некомпенсационного страхования (например, страхование на случай утраты трудоспособности, страхование от несчастного случая, «страхование на дожитие» и т.п.), заменяет требование о наличии у этого выгодоприобретателя страхового интереса. Буквальное прочтение данной нормы предполагает вывод о возможности назначения с согласия застрахованного лица в качестве выгодоприобретателя лица, не имеющего никакого отношения к жизни застрахованного, – как изначально, так и путем замены исходного выгодоприобретателя. Проверка объективного наличия страхового интереса у выгодоприобретателя в таком случае исключается. Если двигаться по пути буквального толкования, страхователь, являющийся одновременно и застрахованным лицом, может заменить себя в качестве выгодоприобретателя, в одностороннем порядке назначив на эту роль любое третье лицо. Например, представим, что кто-то готов заплатить страхователю цену за приобретение еще не созревшего условного притязания на получение страховой выплаты, а страхователю срочно нужны средства и он готов обменять свой полис на фиксированный и гарантированный платеж от третьего лица здесь и сейчас.

Впрочем, исходя из существа такого договора личного страхования, в котором объектом является жизнь, здоровье или благополучие застрахованного лица, возможность подобной неконтролируемой уступки в форме назначения страхователем (и застрахованным лицом, если ли эти фигуры не совпадают) любого произвольно выбранного выгодоприобретателя может быть признана дискуссионным вопросом. Когда у нового выгодоприобретателя имеется страховой интерес (как в вышеописанном примере с обеспечением банковского кредита), особых сомнений в законности такой сделки нет. Но некоторые иные варианты (например, назначение в качестве выгодоприобретателя по полису страхования от несчастных случаев абсолютно постороннего лица, не имеющего никакого интереса в благополучии застрахованного лица) иногда в зарубежном праве ставятся под сомнение из опасений по поводу возможных злоупотреблений. Если российское право исключает жесткое ограничение свободы назначения выгодоприобретателей, суды должны быть готовы пресекать злоупотребления и выявлять скрытые пороки воли (например, в случае назначения в качестве выгодоприобретателя по страхованию жизни сиделки, медицинской сестры и т.п.).

Применительно к изначально договору личного или имущественного страхования, заключенному в пользу третьего лица, замена выгодоприобретателя в период до исполнения им любой из обязанностей по договору или предъявления им к страховой компании требования о выплате страхового возмещения осуществляется путем замены выгодоприобретателя в результате волеизъявления страхователя на основании ст. 956 ГК РФ. По сути, это означает право на одностороннее изменение условия договора в пользу третьего лица в части условия о фигуре выгодоприобретателя. Как известно, в силу п. 2 ст. 430 ГК РФ не допускается изменение договора, заключенного в пользу третьего лица, без согласия такого третьего лица после того, как тот выразил свое намерение воспользоваться своими правами, но до этого момента такое изменение вполне возможно и без согласия исходного выгодоприобретателя. Преемства в обязательственном праве от исходного выгодоприобретателя к новому здесь, видимо, не возникает.

Впрочем, следует иметь в виду, что данная проблематика требует более глубокой проработки на уровне доктрины страхового права. 21.4. Суброгация

Так как возможна свободная уступка требования о выплате страхового возмещения после наступления страхового случая, допустима и суброгация. Например, если третье лицо погашает за страховщика его просроченный долг в режиме интервенции по п. 2 ст. 313 ГК РФ, в силу п. 5 ст. 313 ГК РФ к третьему лицу перейдет и право требования страховщика к выгодоприобретателя о выплате страхового возмещения. 22. Переход требования по натуральному обязательству или требования, по которому истек срок давности

Требование, вытекающее из натурального обязательства, не подлежащего в принципе судебной защите (например, требование, вытекающее из игры или пари), может уступаться третьему лицу или переходить по иным основаниям без согласия должника. Но такая уступка ничего не меняет в плане природы данного требования: цессионарий не сможет защитить перешедшее к нему право в судебном или ином принудительном порядке.

То же, видимо, касается и перехода указанного требования по наследству или по иным основаниям.

Нет препятствий и для перехода требований, по которым истек срок исковой давности и которые могут быть заблокированы возражением должника о пропуске срока давности. Такой переход не помешает должнику в силу ст. 386 ГК РФ противопоставить новому кредитору возражение о пропуске срока давности. 23. Некоторые итоги

Как мы видим, абсолютная оборотоспособность обязательственных прав (предполагающая свободный переход требования в режиме универсального правопреемства, изолированную уступку без согласия должника или суброгацию) на самом деле достаточно ограниченна. Относительно свободно без согласия должника может отчуждаться и переходить по иным основаниям большинство денежных требований и требований о передаче имущества в собственность. Возможность изолированного перехода без согласия должника и в отрыве от встречных обязанностей многочисленных видов иных обязательственных притязаний в той или иной форме ограниченна.

Но при этом тотальный запрет на оборотоспособность требований, который установлен в ст. 383 ГК РФ, также применим только в редчайших случаях.

Большинство же обязательств не подпадает под действие обоих вышеуказанных крайних решений и испытывает на себе действие тех или иных, но не тотальных ограничений на преемство.