Перемена лиц в обязательстве и ответственность за нарушение обязательства: комментарий к статьям 330–333, 380–381, 382–406.1 Г

Статья 389.1. Права и обязанности цедента и цессионария

1. Взаимные права и обязанности цедента и цессионария определяются настоящим Кодексом и договором между ними, на основании которого производится уступка.

2. Требование переходит к цессионарию в момент заключения договора, на основании которого производится уступка, если законом или договором не предусмотрено иное.

3. Если иное не предусмотрено договором, цедент обязан передать цессионарию все полученное от должника в счет уступленного требования.

Комментарий 1. Принцип разделения обязательственной и распорядительной сделки

Уступка (цессия) как сделка сугубо распорядительная может совершаться во исполнение внедоговорного обязательства, вытекающего из закона (например, кондикционного), но в подавляющем большинстве случаев речь идет об уступке требования в рамках реализации программы тех или иных договорных правоотношений.

Пункт 1 комментируемой статьи закрепляет важнейший для регулирования отношений, связанных с цессией, принцип разделения договора, на основании которого происходит уступка, и распорядительной сделки цессии. Комментируемый пункт достаточно четко различает «договор, на основании которого производится уступка» и саму уступку (цессию) как распорядительное соглашение, непосредственно направленное на перевод права с цедента на цессионария. Этот принцип был сформулирован применительно к гл. 24 ГК РФ еще в п. 1 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120, а также применялся в практике Президиума ВАС РФ (см., например, Постановление от 11 июня 2013 г. № 18431/12). Он также нашел подтверждение в п. 1 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54.

Многие зарубежные правопорядки и акты унификации частного права также базируются на идее разделения обязательственного соглашения, задающего каузу уступки, и самой распорядительной сделки уступки. При этом, естественно, допускаются как возможность технического объединения договора, на основании которого осуществляется уступка, и распорядительной сделки уступки в одном документе, так и возможность их раздельного оформления (п. 3 ст. III.–5:104 и п. 1 ст. III.–5:118 Модельных правил европейского частного права).

В тех случаях, когда сам перевод требования из имущественной массы цедента в имущественную массу цессионария осуществляется во исполнение договора, на основании которого происходит уступка, отдельным распорядительным волеизъявлением сторон, налицо бесспорная отдельная распорядительная сделка, и разъединение сделок никем не ставится под сомнение. Применительно же к случаям, когда сам договор-основание (например, договор купли-продажи или дарения требования, факторинга и т.п.) содержит распорядительное волеизъявление, срабатывающее немедленно или автоматически в будущем при наступлении условия и (или) срока, в науке высказываются две разные точки зрения.

Согласно одной, в таком случае сам договор, на основании которого происходит уступка, содержит отдельную распорядительную сделку, и то, что технически волеизъявления сторон, направленные на порождение обязательственных эффектов (например, обязательства по осуществлению встречного предоставления и т.п.) и распорядительного эффекта, содержатся в одном документе, не мешает нам видеть в последнем два разных сделочных волеизъявления.

Согласно второй, здесь мы говорим об одной сделке, порождающей как обязательственные, так и распорядительный правовые эффекты, а при недействительности или отсутствии у цедента уступаемого требования ничтожным оказывается лишь распорядительный эффект договора без поражения обязательственного (ст. 180 ГК РФ).

Серьезных практических различий в реализации двух указанных взглядов – «две сделки в одном документе» или «одна комплексная сделка с обязательственными и распорядительными последствиями» – не наблюдается (подробнее о данной проблеме см. комментарий к ст. 153 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса73). 1.1. Правовая квалификация соглашения, на основании которого производится уступка требования

Договор, на основании которого осуществляется уступка требования, представляет собой договор, определяющий взаимные права и обязанности цедента и цессионария, включающий нередко порядок перехода права требования, сроки оплаты при возмездной уступке, процедуру передачи документов, удостоверяющих уступаемое требование, меры ответственности, обеспечения и т.п., но важнее то, что такой договор определяет каузу (цель, основание) цессионного распоряжения.

Как правило, воля сторон соглашения, задающего основание для уступки требования, направлена на создание правовой основы для бесповоротного распоряжения правом на возмездных или безвозмездных началах. Это могут быть, как уже отмечалось в комментарии к ст. 382 ГК РФ, и договор купли-продажи обязательственного права, и договор об обмене одного обязательственного права на другое обязательственное право или иное неденежное встречное предоставление, и договор дарения обязательственного права, и договор факторинга, предполагающий возмездное отчуждение права (о проблеме соотношения которого с обычной куплей-продажей права см. комментарий к ст. 824 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса74), и другие подобные договоры.

Но возможны и более сложные правовые основания уступки.

Например, требование может уступаться и во исполнение условий договора комиссии. Так, согласно п. 2 ст. 993 ГК РФ комиссионер обязан по требованию комитента уступить комитенту права по заключенным им в интересах комитента договорам в случае нарушения контрагентом своих обязательств.

Уступка требования, согласно ГК РФ, может иметь в том числе и обеспечительный характер. В этом случае одно лицо (цедент) передает другому лицу (цессионарию) обязательственное требование к конкретному должнику в целях обеспечения своего обязательства перед цессионарием. Такой вариант уступки прямо признается правилами ГК РФ о договоре факторинга (п. 2 ст. 829, п. 2 ст. 831 ГК РФ). По сути, в данном случае имеет место один из вариантов так называемого титульного обеспечения (обеспечительной передачи права собственности, обеспечительной фидуции), когда в обеспечение своего долга должник не предоставляет кредитору право залога в отношении своего имущества, а передает ему свое имущество в собственность с тем расчетом, что в случае погашения им обеспечиваемого таким образом долга (обычно заемного) кредитор осуществит обратное распоряжение и вернет полученное имущество. В данном контексте уступка требования представляет собой не осуществление основного договорного предоставления, а исполнение обязанности предоставить обеспечение. Допустимость уступки права в целях обеспечения обязательства также признается Принципами УНИДРУА (ст. 9.1.1) и Модельными правилами европейского частного права (п. 1 ст. III.–5:103). В то же время как титульное обеспечение в целом, так и данная его форма порождают множество острых правовых вопросов (включая и важные аспекты, связанные с последствиями банкротства участников таких сделок), которые в российском праве пока недостаточно разработаны. В науке раздаются голоса и в пользу запрета обеспечительной передачи права собственности (в том числе обеспечительной цессии) и исключения из ГК РФ норм об обеспечительном факторинге; вместо этого предлагается допускать в указанных целях только залог (в данном случае – залог обязательственных прав). Анализ этой проблематики выходит за рамки настоящего комментария (подробнее см. комментарий к п. 1 ст. 824 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса75).

Другой пример – уступка требования для целей взыскания (так называемая инкассо-цессия). Она обычно бывает привативной, но нередко встречается и кумулятивный формат такой уступки (о кумулятивном переходе права см. комментарий к п. 1 ст. 382 ГК РФ). Инкассо-цессия признается в практике ВАС РФ и ВС РФ (см.: определения СКЭС ВС РФ от 24 декабря 2018 г. № 306-ЭС18-16762, от 11 февраля 2019 г. № 306-ЭС18-16390, от 1 марта 2019 г. № 306-ЭС18-19885; п. 22 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 17 ноября 2004 г. № 85; абзац четвертый п. 1 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54). Речь идет о заключении сторонами фидуциарного договора, согласно условиям которого цессионарий вовсе не платит за уступаемое право, но обязуется предпринять усилия к взысканию долга с должника и перечислить цеденту полученные средства за вычетом определенной части взысканного, остающейся у цессионария в качестве вознаграждения. Воля сторон такого договора направлена не на возмездное отчуждение права, а на оказание услуг по взысканию долга; для обеспечения возможности оказания данной услуги цедент и уступает цессионарию полноценное право на фидуциарных началах. Здесь уступка реализует исполнение кредиторской обязанности цедента. В п. 22 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 17 ноября 2004 г. № 85 закреплено положение о том, что такой договор вполне законен, но не является договором комиссии, а представляет собой законный непоименованный договор. Аналогичный подход закреплен в абзаце четвертом п. 1 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54. Это исключает возможность автоматического применения к названной договорной конструкции правил о комиссии или агентировании по модели комиссии. В то же время правовая природа такого договора, как и сама верность сделанного Президиумом ВАС РФ, а потом и Пленумом ВС РФ вывода в отношении исключения его комиссионной интерпретации, до сих пор является вопросом, требующим дополнительного обсуждения. Как минимум может обсуждаться применение некоторых норм о комиссии по аналогии закона.

Более того, как справедливо указано в том же п. 1 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54, в силу ст. 421 ГК РФ договор, на основании которого происходит уступка, между цедентом и цессионарием может являться также и смешанным или непоименованным. Например, когда материнская компания безвозмездно уступает дочернему обществу право требования, судебная практика отказывается видеть договор дарения в силу отсутствия animus donandi, и такой договор, структурирующий вертикальное перераспределение активов внутри холдинга, рассматривается как непоименованный безвозмездный договор.

Правовой режим договора, на основании которого происходит уступка, может накладывать сильный отпечаток на порядок совершения, санкции на случай несовершения, а также последствия совершения распорядительной сделки цессии. Например, как отметил ВС РФ в п. 1 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54, если уступка требования производится на основании предусмотренных ГК РФ договора продажи имущественного права (п. 4 ст. 454 ГК РФ) или договора дарения (п. 1 ст. 572 ГК РФ), к таким правоотношениям применяются правила гражданского законодательства об отдельных видах договоров. В частности, при продаже права требования применяется п. 1 ст. 460 ГК РФ, по смыслу которого в случае неисполнения продавцом (цедентом) обязанности передать требование свободным от прав третьих лиц покупатель (цессионарий) вправе требовать уменьшения цены либо расторжения договора, если не будет доказано, что он знал или должен был знать об этих правах. Очевидно, что право потребовать уменьшения цены неприменимо в сценарии дарения права или инкассо-цессии. Другие примеры: к дарению права применимы правила ст. 575 ГК РФ о запретах дарения; если требование уступается на основании договора дарения, правила ст. 390 ГК РФ о гарантиях цедента не подлежат по общему правилу применению (п. 2 ст. 576 ГК РФ); в ситуации обеспечительной уступки нарушение таких гарантий дает цессионарию в силу ст. 813 ГК РФ право потребовать акселерации заемного долга, обеспечение которого осуществлялось за счет уступки. Список таких особенностей регулирования отношений, связанных с уступкой права, которые предопределяются каузой уступки, можно продолжать. 1.2. Модели перехода права на основании договора

Вопрос о соотношении договора, на основании которого происходит уступка, и самой распорядительной сделки уступки может быть решен сторонами по-разному. Мыслимы следующие варианты.

Во-первых, стороны могут выразить волеизъявление на немедленное распоряжение непосредственно в договоре, на основании которого происходит уступка. В таком случае распорядительное волеизъявление содержится в самом договоре-основании, и при этом момент заключения договора-основания и момент перехода прав совпадают.

Во-вторых, распорядительное волеизъявление на распоряжение, как и в предыдущем варианте, может быть зафиксировано в самом договоре, на основании которого происходит уступка, но правовой эффект распоряжения может быть поставлен под отлагательное условие. Например, договором может быть предусмотрено, и на практике очень часто предусматривается, что право перейдет в момент внесения цессионарием платы за уступаемое право в полном объеме. Эта опция признается в практике высших судов (см., например, Постановление Президиума ВАС РФ от 30 марта 2010 г. № 16283/09; п. 5 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54). Такая возможность следует из общих правил ГК РФ об условных сделках (ст. 157 ГК РФ): в данном случае под условие ставится не весь договор в целом, а закрепленное в нем распорядительное волеизъявление. Могут быть согласованы и иные отлагательные условия (например, направление или доставка должнику уведомления об уступке, впадение должника в просрочку в исполнении уступаемого требования и т.п.). Например, стороны договора купли-продажи права требования могут согласовать, что уступленное право автоматически считается перешедшим обратно цеденту, если должник не погасил долг и признан банкротом.

В-третьих, стороны могут выразить волеизъявление на распоряжение в самом договоре, на основании которого происходит уступка, но поставить правовой эффект распоряжения в зависимость от наступления срока (например, календарная дата, истечение какого-то периода времени после заключения договора и т.п.). Возможность отсрочить распорядительный эффект сделки уступки следует из общих правил ГК РФ о сроке (ст. 190 ГК РФ), принципа свободы договора, а также признается в практике ВС РФ (п. 5 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54) и в международных актах унификации частного права (п. 1 ст. III.–5:114 Модельных правил европейского частного права).

В-четвертых, волеизъявление на распоряжение может быть закреплено в самом договоре, на основании которого происходит уступка, но распорядительный эффект поставлен под отлагательное условие, осложненное сроком. Например, стороны могут договориться о том, что переход права произойдет по истечении какого-то периода времени после наступления условия (например, право перейдет по истечении 10 дней с момента уплаты стоимости уступаемого права), либо о том, что право перейдет при наступлении определенного условия, но в любом случае по прошествии оговоренного срока. Такие комбинации условия и срока являются допустимым проявлением идеи свободы договора и достаточно распространенным приемом договорной практики.

В-пятых, стороны могут не включать распорядительное волеизъявление в договор, на основании которого происходит уступка, но договориться о том, что право перейдет в будущем в момент совершения сторонами отдельной двусторонней распорядительной сделки, а цедент обязуется к совершению такой сделки по требованию цессионария. В данном случае распорядительная сделка оформляется отдельно путем заключения соответствующего соглашения. Если в ранее описанных ситуациях распорядительное волеизъявление сторон технически включалось в текст договора-основания, но откладывалось срабатывание распорядительного эффекта, то здесь такой договор лишь обязывает такое распорядительное соглашение заключить путем оформления отдельного соглашения. Данная опция прямо признана в п. 5 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54. В этом случае мы будем иметь не предварительный договор, обязывающий к заключению основного договора купли-продажи, обмена права, факторинга и т.п., а сам основной договор, обязывающий к совершению договорного предоставления в форме распорядительного волеизъявления.

Вместе с тем, если в момент заключения договора-основания, обязывающего совершить распорядительную сделку, самого права у цедента нет, стороны, заключая такой договор, могли иметь в виду, что цедент обязуется а) приобрести или сформировать само требование (или приложить необходимые усилия для этого) и затем уступить его цессионарию, либо б) как минимум не препятствовать приобретению (формированию) требования, которое он в случае возникновения или приобретения обязан уступить, либо в) уступить требование, если удастся его приобрести или сформировать, без обязанностей способствовать и даже не препятствовать возникновению права (например, в случае договора, обязывающего к уступке будущего, возможного к возникновению требования о выплате возмещения вреда в связи с гибелью своего имущества). Если право так и не возникло или не было приобретено цедентом и при этом он нарушил свою обязанность обеспечить возникновение (приобретение), приложить разумные усилия к достижению этого результата или не препятствовать ему, цедент будет нести ответственность за нарушение договора. Нередко в договоре стороны четко не фиксируют выбор в пользу соответствующей модели, и тогда суды сталкиваются со сложными вопросами толкования и восполнения договора.

Наконец, в-шестых, стороны могут договориться о том, что распорядительная сделка будет совершена впоследствии путем совершения одной из сторон одностороннего волеизъявления. Иначе говоря, цессионарий, например, таким соглашением может быть наделен секундарным (преобразовательным) правом своим односторонним волеизъявлением перевести на себя уступаемое право. Закон (п. 2 ст. 154 ГК РФ) наделяет стороны договора свободой предоставить одной из сторон право совершить одностороннюю сделку, и теоретически данная односторонняя сделка может иметь и распорядительный характер. Но, как представляется, проще смотреть на эту ситуацию как на предоставление в соглашении, на основании которого совершается уступка, цедентом цессионарию безотзывной оферты на заключение распорядительного соглашения путем акцепта такой оферты. В таком случае волеизъявление цессионария будет являться не особой односторонней распорядительной сделкой, а акцептом, совершение которого будет порождать непосредственный распорядительный эффект, а просто акцептом оферты на заключение распорядительного соглашения.

На практике вариант с подписанием отдельного документа, фиксирующего совершение распорядительной сделки уступки, иногда встречается. Но в большинстве случаев распорядительное волеизъявление сторон содержится в самом исходном договоре, на основании которого происходит уступка, и либо, по задумке сторон, срабатывает немедленно, либо автоматически с некоторой отсрочкой (чаще всего в момент внесения цены за уступаемое право). Как показывает п. 2 комментируемой статьи, законодатель в качестве базовой модели, действующей по умолчанию, установил вариант с немедленным срабатыванием распорядительного эффекта. 1.3. Сохранение в силе договора, на основании которого происходит уступка, при несрабатывании распорядительного эффекта

Принцип разделения (разъединения) – разграничение договора, на основании которого происходит уступка, и распорядительного волеизъявления, направленного на непосредственный перенос имущественного права (либо распорядительного эффекта соглашения), имеет ряд важнейших практических последствий.

Представим, что стороны договорились об уступке требования, которое оказалось недействительно. Если не отделять обязательственный и распорядительный эффекты, то легко прийти к ошибочному выводу о недействительности всего договора в целом, а интересы цессионария начать защищать лишь реституционными мерами. Многие суды ранее при обнаружении того обстоятельства, что уступлено недействительное требование или требование, не принадлежащее цеденту, признавали недействительным весь договор, на основании которого происходит уступка. Это в корне неверное решение. Если волеизъявление на перевод недействительного или не принадлежащего цеденту требования не производит распорядительный правовой эффект, случившееся следует квалифицировать как нарушение его обязанности уступить требование или договорных гарантий действительности уступаемого требования, а значит, цессионарий может применить к цеденту меры договорной ответственности по правилам ст. 390 ГК РФ.

Поэтому ВАС РФ справедливо указал на то, что «[н]едействительность требования, переданного на основании соглашения об уступке права (требования), не влечет недействительности этого соглашения. Недействительность данного требования является в соответствии со статьей 390 Гражданского кодекса Российской Федерации основанием для привлечения цессионарием к ответственности кредитора, уступившего требование» (п. 1 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120, Постановление Президиума ВАС РФ от 10 июля 2012 г. № 2551/12).

Пленум ВС РФ подтвердил свою приверженность этому подходу. В п. 8 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54 указано на сей счет следующее: «По смыслу статей 390, 396 ГК РФ невозможность перехода требования, например, по причине его принадлежности иному лицу или его прекращения сама по себе не приводит к недействительности договора, на основании которого должна была производиться такая уступка, и не освобождает цедента от ответственности за неисполнение обязательств, возникших из этого договора. Например, если стороны договора продажи имущественного права исходили из того, что названное право принадлежит продавцу, однако в действительности оно принадлежало иному лицу, покупатель вправе потребовать возмещения причиненных убытков (пункты 2 и 3 статьи 390, статья 393, пункт 4 статьи 454, статьи 460 и 461 ГК РФ), а также применения иных предусмотренных законом или договором мер гражданско-правовой ответственности. Равным образом, если иное не вытекает из существа соглашения между цедентом и цессионарием, цедент, обязавшийся уступить будущее требование, отвечает перед цессионарием, если уступка не состоялась по причине того, что в предусмотренный договором срок или в разумный срок уступаемое право не возникло или не было приобретено у третьего лица».

Подробнее по данному вопросу см. комментарий к ст. 390 ГК РФ. 1.4. Предмет уступки

Существенным условием как соглашения, на основании которого происходит уступка, так и самой распорядительной сделки уступки является право, которое уступается. Предмет уступки может быть идентифицирован по-разному. Главное, чтобы к моменту, когда должен сработать распорядительный эффект, цедент и цессионарий могли однозначно определить, переход какого права происходит. Стороны вправе договориться о переходе одного или нескольких конкретных обязательственных требований либо установить параметры определения того, какие требования передаются. Например, стороны могут в распорядительном волеизъявлении согласовать, что к цессионарию переходят все денежные требования, возникшие у поставщика из указанного договора поставки в связи с поставками, осуществленными в период с 1 января по 1 марта 2021 г., включая как требования о погашении основного долга, так и охранительных притязаний. Тот же подход см. в ст. 9.1.6 Принципов УНИДРУА, п. 2 ст. III.–5:106 Модельных правил европейского частного права.

В случае недостаточной определенности уступаемого права (т.е. в ситуации, когда толкование условий договора, на основании которого происходит уступка, не позволяет определить, какое право уступается) суд может признать соглашение, на основании которого происходит уступка, незаключенным по причине несогласованности такого существенного условия, как предмет договора (п. 13 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120). Если соглашение, на основании которого происходит уступка, предполагает немедленный переход права, то незаключенным в такой ситуации будет считаться и распорядительное соглашение. В то же время, если на основании обязательственного договора, не содержащего достаточно определенного указания на уступаемое право, впоследствии обеими сторонами совершается отдельная распорядительная сделка, которая проясняет вопрос, об уступке какого права идет речь, пробел договора восполняется.

Если заключается договор, на основании которого уступается право, которое возникнет у цедента или будет приобретено цедентом у третьего лица в будущем, условия соглашения должны позволять определить переходящее право на момент, когда должен сработать распорядительный эффект (подробнее см. комментарий к ст. 388.1 ГК РФ). 1.4.1. Тотальная уступка

Не вполне решенным в российском праве является вопрос о возможности тотальной уступки цедентом всех своих обязательственных требований (тотальная уступка). Может ли предмет соглашения об уступке считаться согласованным, если он не определен в соглашении посредством указания на перечень конкретных требований (вытекающих из конкретных договоров либо иных оснований) или алгоритма, определяющего одно или несколько переходящих притязаний, а фиксируется путем «оптовой» оговорки о переходе всех существующих прав и (или) всех возникающих в будущем прав к любым или конкретному должнику? В конечном итоге это ведь тоже своеобразный алгоритм.

Может быть выдвинута идея, что такого рода уступки допустимы в случаях, когда цедентом является лицо, осуществляющее предпринимательскую деятельность. Существенные условия договора могут быть как определенными, так и определимыми, а фиксация всех существующих и (или) возникающих в будущем требований в качестве предмета уступки является одним из вариантов определимого условия о предмете. ГК РФ допускает на случай, когда залогодателем является коммерсант, так называемый тотальный залог, т.е. передачу в залог всего имущества залогодателя (п. 2 ст. 339 ГК РФ). Если Кодекс допускает такой способ определения в договоре залога предмета предоставления, с точки зрения системной согласованности позитивного права, казалось бы, нет оснований запрещать аналогичный способ определения предмета уступки по соглашению об уступке, в рамках которого цедентом является лицо, осуществляющее предпринимательскую деятельность. Но вопрос в том, что и сам тотальный залог вызывает определенные политико-правовые сомнения.

В целом есть серьезные основания обсуждать возможность признания ничтожной (на основании ст. 169 ГК РФ) распорядительной сделки, которая направлена на непосредственное распоряжение цедентом всем своим наличным и (или) будущим имуществом или каким-то видом такого имущества (например, всеми существующими или будущими правами требования). Более того, сомнения могут вызывать даже обязательственные договоры, создающие обязательства совершить распоряжение всем наличным и (или) будущим имуществом. Например, в немецком праве такие обязательственные сделки по распоряжению всем будущим имуществом или долей в нем ничтожны (абз. 2 § 311b ГГУ), а аналогичные сделки, создающие обязательства совершить распоряжение всем наличным имуществом или определенной долей в нем, законны только при условии их нотариального удостоверения (абз. 3 § 311b ГГУ).

Политико-правовое обоснование подобных ограничений опирается на опасения непропорционального подавления экономической свободы индивида. Те же патерналистские соображения, которые приводят нас к признанию ничтожными соглашений о добровольном обращении в рабство, могут подталкивать к выводу об ограничении свободы распоряжения всем своим будущим имуществом или всеми обязательственными правами, которые могут у кредитора появиться в будущем, а также свободы принятия на себя обязательств совершить подобные распоряжения. Индивид, не имеющий шансов на приобретение и сохранение имущества в будущем, лишается экономической основы нормального существования. В этом плане как уступка всех будущих прав требования, так и договор, обязывающий совершить такую уступку, должны признаваться ничтожными на основании ст. 169 ГК РФ.

Несколько меньше оснований сомневаться в законности отчуждения всех существующих прав требования.

При этом все вышесказанное не означает такой конструкции, в рамках которой соглашение сторон предполагает распоряжение всеми существующими и будущими требованиям кредитора не к любым, а к конкретному должнику. Последняя опция представляется в целом куда более нормальной.

В то же время на настоящий момент какой-либо ясности в судебной практике по вопросу о тех или иных вариациях тотальной уступки нет. Вопрос требует дополнительной проработки. На практике такие сделки практически не встречаются, равно как экзотикой остается и предусмотренный в ГК РФ вариант тотального залога. 1.5. Абстрактность или каузальность цессии

Разделение договора, на основании которого происходит уступка, и распорядительной сделки (распорядительного эффекта) требует ответа на вопрос о том, зависит ли действительность цессии от действительности договора-основания. Влечет ли недействительность договора-основания недействительность распорядительной сделки цессии (распорядительного эффекта)? Иначе говоря, имеет ли цессия характер абстрактной или каузальной распорядительной сделки?

При абстрактности цессии недействительность договора, на основании которого происходит уступка, сама по себе не влечет недействительности цессии как сделки распорядительной, если воля на совершение распорядительной сделки управомоченным кредитором выражена, и эта воля, взятая в отдельности от воли на заключение договора-основания, не поражена пороком, который мог бы аннулировать и распорядительную сделку. Данная модель реализована в немецком праве в отношении любого распоряжения имуществом во исполнение договора, включая цессию, а в ряде других стран только и именно в отношении цессии (например, в Швейцарии).

Абстрактность цессии направлена на защиту должника от оспаривания договора, на основании которого происходила уступка, и исключения для него риска принуждения к повторному исполнению в адрес цедента, после того как он, добросовестно положившись на уведомление, заплатил цессионарию. Но для реализации этой цели абстрактность избыточна. Такой результат может достигаться и достигается в российском праве за счет защиты доверия должника видимости наличия у указанного в уведомлении о переходе права лица кредиторского статуса (см. комментарий к ст. 385 ГК РФ).

Другая, куда более актуальная цель, которую пытается реализовать концепция абстрактности распорядительной сделки цессии, состоит в укреплении оборота обязательственных прав и снижении рисков последующих цессионариев, приобретающих права по цессионной цепочке, или залогодержателей, приобретающих на такие требования права залога. Абстрактность цессии ограничивает возможности кредитора, добровольно совершившего цессию на основании недействительного договора, восстановить свою власть над правом требования, если последнее было первым цессионарием переуступлено третьему лицу или заложено. Если цессионарий не успел осуществить последующую цессию, при недействительности договора, на основании которого он приобрел право, он должен совершить обратную цессию по правилам о неосновательном обогащении, но если он успел цедировать требование третьему лицу, по общему правилу исходному кредитору останется требовать от другой стороны недействительного договора выплаты денежной компенсации и смириться с бесповоротной утратой права (требовать возвращения права от последующего приобретателя или привлечения его к деликтной ответственности он не сможет, поскольку тот приобрел требование у управомоченного лица, если только не будет доказана заведомо недобросовестная интервенция такого последующего приобретателя в обязательственные реституционные правоотношения сторон недействительного договора). Равным образом у исходного кредитора не получится освободить требование от залога, которым данное требование обременил цессионарий, приобретший его на основании недействительного договора.

В рамках каузальной модели, реализованной в большинстве континентально-европейских стран, недействительность договора, на основании которого происходит уступка, неминуемо приводит к тому, что у распорядительной сделки отпадает кауза (правовое основание), и это влечет ничтожность распорядительного эффекта. Соответственно, право окажется не перешедшим цессионарию, и требовать обратной цессии от цессионария не нужно, так как он попросту не стал обладателем права. При последующем отчуждении первым цессионарием якобы приобретенного им права третьему лицу распорядительный эффект тоже не сработает, поскольку первый цессионарий не стал обладателем права и не мог перенести право далее по цепочке, и требование так и не попадает в имущественную массу последующего приобретателя. В итоге каузальность порождает серьезные риски для последующих приобретателей прав, препятствуя активному обороту требований и снижая их ликвидность, но более интенсивно защищает исходного обладателя права требования, который произвел отчуждение права на основании недействительного договора.

Абстрактность распоряжения обязательственным правом в форме индоссирования векселя, т.е. передачи прав из такой ценной бумаги путем отчуждения права на такую бумагу за счет учинения на ней соответствующей надписи, признается в российском вексельном праве (п. 13 Постановления Пленума ВС РФ и Пленума ВАС РФ от 4 декабря 2000 г. № 33/14). Но использование модели абстрактной распорядительной сделки в качестве общего правила, применимого для обычной цессии, вызывает жаркие споры.

Если взглянуть на ст. 1106 ГК РФ, может сложиться впечатление, что согласно российскому праву действительность цессии не зависит от ее основания: «Лицо, передавшее путем уступки требования или иным образом принадлежащее ему право другому лицу на основании несуществующего или недействительного обязательства, вправе требовать восстановления прежнего положения, в том числе возвращения ему документов, удостоверяющих переданное право». При взгляде на эту норму может сложиться впечатление, что, несмотря на недействительность обязательства уступить требование (т.е. недействительность договора, на основании которого должна была быть произведена уступка), при совершении во исполнение такого обязательства распорядительной сделки цессии право требования все-таки переходит, и цессионарию его нужно уступить обратно по правилам о неосновательном обогащении. Иногда утверждается, что если бы недействительность договора, на основании которого происходила уступка, означала, что право к цессионарию в силу распорядительной сделки не перешло, то не было бы смысла в указании на право требовать восстановления прежнего положения. В итоге указанную норму ряд цивилистов приводит в качестве обоснования того, что в российском законодательстве реализована концепция абстрактной природы цессии.

Однако суды и большинство ученых эту позицию не разделяют, и в практике применения ст. 1106 ГК РФ такой подход не встречается. Упомянутую в данной норме обязанность восстановить положение сторонниками каузальности предлагается понимать не как обязанность совершить обратную цессию, а как обязанность несостоявшегося цессионария вернуть документы (на что в тексте нормы прямо и указано в качестве иллюстрации), вернуть безосновательно полученное от должника в счет исполнения своего долга или совершить действия чисто технического плана (например, известить должника о недействительности уступки и необходимости исполнять в адрес исходного цедента). Иначе говоря, доминирующий взгляд не воспринимает ст. 1106 ГК РФ как доказательство того, что de lege lata в российском праве действует правило абстрактности цессии. Суды склонны считать уступку требования каузальной сделкой и исходят из того, что при недействительности ее основания распорядительный эффект не наступает – право не переходит (см., например, Постановление Президиума ВАС РФ от 18 февраля 2014 г. № 14680/13). Каузальность распорядительной сделки уступки признается и в Модельных правилах европейского частного права, которые лишают силы уступку как при ничтожности соглашения об уступке, так и в случае его эффективного оспаривания (п. 2 и 3 ст. III.–5:118).

В связи с принятием Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54 была надежда, что Пленум ВС РФ внесет ясность в решение данного вопроса и либо окончательно подтвердит концепцию каузальности, либо совершит переворот в ставших традиционными в судебной практике представлениях и установит абстрактность распорядительного эффекта цессии. Однако вопреки ожиданиям Пленум ВС РФ обошел своим вниманием эту важную проблему. 1.6. Защита добросовестного приобретателя требования от неуправомоченного отчуждателя права

В связи с проблемой каузальности цессии возникает еще один важный вопрос: подлежит ли защите добросовестный возмездный приобретатель требования, которое уступалось ему по цепочке цессионных сделок (подобно добросовестному приобретателю вещи, который защищается по ст. 302 ГК РФ)? Ведь при обороте вещей у нас тоже отвергается абстрактность распоряжения, но оборот защищается за счет доктрины добросовестного возмездного приобретения.

При буквальном прочтении закона такую защиту добросовестный цессионарий не имеет, поскольку специальной нормы на сей счет нет, а ст. 302 ГК РФ касается оборота вещей. В судебной практике ст. 302 ГК РФ тоже, как правило, не применяется по аналогии к приобретению права требования. Напротив, суды пока высказывают прямо противоположную позицию (см. Постановление Президиума ВАС РФ от 18 февраля 2014 г. № 5243/06).

Во многих странах, в которых не реализована модель абстрактной цессии, также не защищается и добросовестное приобретение обязательственного права. Но есть страны, в которых защита добросовестного возмездного приобретателя права при определенных условиях предоставляется (например, Нидерланды).

Отсутствие защиты добросовестного приобретателя в сочетании с каузальностью цессии пагубно сказывается на обороте обязательственных прав. По сути, это гремучий коктейль, подавляющий интенсивный оборот обязательственных прав, делающий приобретение права куда более опасным, чем оборот вещей. При каждой его последующей уступке риски очередного цессионария мультиплицируются, поскольку в полной мере проверить действительность всех договоров, на основании которых происходили предыдущие цессии в цепочке, он в принципе не в состоянии, а при этом недействительность любого из таких договоров в условиях каузальной модели уступки означает для цессионария то, что он на самом деле никакого права не приобрел. Это приводит к тому, что уже при второй уступке в цену закладывается значительная скидка за риск, ликвидность прав существенно падает, и это существенно затрудняет их оборот. Более того, падение ценности прав требований ущемляет интересы конкурсных кредиторов в ситуации впадения обладателя права требования в банкротство: в условиях каузальности распоряжения, не компенсируемой защитой добросовестного приобретателя, значительно падает ценность прав требований, которые можно извлечь при их продаже с банкротных торгов.

При этом условия современной все более постиндустриальной по своему характеру экономики, в которой удельный вес оборота бестелесных объектов в ВВП превышает оборот вещей, взывают к формированию более безопасной среды для оборота прав. Если мы не используем модель абстрактности цессии, то необходимо сформировать условия для реализации альтернативного решения в виде защиты добросовестного приобретения права, устранив драматическое различие между оборотом вещей и оборотом имущественных прав.

Но при попытке реализации модели защиты добросовестного приобретателя имущественного (в том числе обязательственного) права мы сталкиваемся с серьезной проблемой обнаружения аналога владения как фактора, легитимирующего защиту видимости управомоченности отчуждателя при обороте вещей. При обороте вещей именно то, что отчуждатель владеет вещью, сигнализирует последующему приобретателю, что, вероятнее всего, партнер является собственником, делает добросовестное незнание приобретателя об истинном собственнике извинительным. При сочетании субъективной добросовестности последующего приобретателя, возмездного характера его приобретения и выбытия вещи из владения собственника по его воле (а по некоторым воззрениям, даже и недобровольно, но в силу грубой неосторожности) правила ст. 302 ГК РФ позволяют объявить доверие добросовестного возмездного приобретателя видимости права достойным защиты с точки зрения баланса интересов сторон. Собственник сам своей неосторожностью при выборе лица, которому он доверил владение, вольно или невольно спровоцировал введение третьих лиц в заблуждение в отношении принадлежности прав на вещь. И эта защита посредством вручения добросовестному возмездному приобретателю права собственности вопреки обычной логике правопреемства российским законом предоставляется. Но что может выполнять аналогичную роль добровольной передачи собственником владения как внешнего признака наличия права и основания для защиты видимости права в контексте оборота обязательственных прав?

Так, режим защиты добросовестного приобретателя российским законом распространен на целый ряд имущественных прав, подлежащих правоустанавливающей регистрации. С рядом особенностей данный режим предусмотрен для бездокументарных ценных бумаг в п. 6 ст. 143, п. 1 ст. 147.1 и п. 1 ст. 149.3 ГК РФ, а также для долей в ООО в п. 17 ст. 21 Закона об ООО. Эти примеры с оборотом долей в ООО и бездокументарных ценных бумаг показывают, что подобную роль аналога владения в контексте оборота бестелесных объектов могут выполнять различные государственные или негосударственные реестры. В контексте оборота обязательственных прав такой внешний знак легитимации может быть обнаружен в сценарии уступки прав, вытекающих из долевого участия в строительстве (ибо подлежат регистрации как сам исходный договор участия в долевом строительстве, так и соглашения, задающие основания для уступки требования покупателя о получении помещений по итогам строительства). Если учтенное в ЕГРН требование по договору долевого участия в строительстве, основанное на действительном договоре с застройщиком, было уступлено изначальным дольщиком третьему лицу на основании зарегистрированного договора купли-продажи прав, а затем это третье лицо опять же на основании зарегистрированного договора переуступило права последующему возмездному приобретателю, последний мог добросовестно полагаться на то, что права принадлежат цеденту, ибо он указан в ЕГРН в качестве текущего обладателя прав по договору долевого участия. Он ориентировался на видимость управомоченности предыдущего звена цепи уступок. Если при этом запись в ЕГРН о регистрации первого договора в цепочке цессий была совершена на основе добровольного заявления исходного дольщика, можно увидеть в данной ситуации аналог добровольной передачи владения. При наличии добросовестного доверия видимости права открываются основания для защиты возмездного добросовестного приобретателя по аналогии с правилами, установленными в отношении оборота бездокументарных ценных бумаг или доли в ООО. Сущностно эти ситуации мало различаются.

Кроме того, в случае с уступкой требований, обеспеченных ипотекой или иной формой регистрируемого залога (например, залог акций или доли в ООО), может сложиться похожая ситуация. Представим, что заключен действительный договор кредита и по нему оформлена ипотека. Далее кредитор уступает обеспеченное ипотекой требование и подает в ЕГРН соответствующее заявление о смене залогодержателя, тем самым способствуя тому, что в ЕГРН появляется запись о принадлежности прав залога соответствующему цессионарию. Далее этот последний переуступает требование и права залога, о чем опять же вносится также соответствующая запись в ЕГРН. Далее договор о первой уступке признается недействительным по корпоративным основаниям, и оказывается, что промежуточное звено цессионной цепи право не приобретало. Но последующий цессионарий полагался на наличие в ЕГРН записи о наделении такого промежуточного звена правами залогодержателя, причем записи, внесенной по доброй воле исходного кредитора. Не было бы справедливо защитить добросовестного возмездного приобретателя в таком случае? Кажется, что это было бы логично. В чем смысл публичных реестров, если они не позволяют третьим лицам добросовестно полагаться на видимость права?

Иногда обсуждаемым, но куда более спорным фактором, иногда предлагаемым на роль аналога добровольной передачи владения при обороте вещей, является добровольная передача исходным кредитором первому цессионарию в цепочке уступок оригиналов документов, подтверждающих существование долга. Если последующий цессионарий, возмездно приобретающий требование, добросовестно полагался, помимо изучения цепочки предыдущих соглашений об уступке, на то, что у отчуждающей стороны на руках имеются оригиналы таких документов (например, договор исходного кредитора с должником, акты выполненных работ, акты сверки и т.п.), и не мог обнаружить отсутствие распорядительной власти у потенциального контрагента, предлагается обсуждать защиту видимости права, при условии что истинный кредитор отдал эти документы мнимому (в свете недействительности цессии) цессионарию добровольно.

Оба описанных аналога добровольной передачи владения, которые могут теоретически сформировать условия для защиты добросовестного возмездного приобретателя обязательственного права (как регистрация в публичном реестре, так и добровольная передача подтверждающих долг документов во владение не управомоченного на отчуждение права лица), в практике ВАС РФ или ВС РФ пока не выведены. Как представляется, защита видимости права в сценарии с регистрацией вполне достойна немедленной реализации. Сюжет же с добровольной передачей оригиналов документов кажется куда менее очевидным.

Полагаем, что в российском праве, традиционно отвергающем абстрактность распорядительных сделок, разумно было бы на уровне судебной практики разработать доктрину защиты добросовестного возмездного приобретателя обязательственного права с примене­нием по аналогии ст. 302 ГК РФ, уточнив условия допустимости такой защиты с учетом специфики цессии прав. 1.7. Возмездность договора, на основании которого происходит уступка

В отношении договора, на основании которого происходит уступка, часто встает вопрос о возмездности или безвозмездности. При этом важно понимать, что данная характеристика касается только такого договора-основания. Распорядительная сделка цессии (как и любая другая распорядительная сделка) не может быть возмездной или безвозмездной – она касается только перевода права с одной из сторон на другую.

При заключении договора-основания, из содержания или толкования которого не выводится ни возмездность уступки, ни ее безвозмездность или какая-то иная кауза отчуждения (обеспечительная, на инкассо и т.п.), возмездный характер договора должен предполагаться (п. 3 ст. 423 ГК РФ). Размер денежного вознаграждения цедента в данном случае должен определяться на основании п. 3 ст. 424 ГК РФ (см. п. 9 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120, п. 3 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54, Определение СКГД ВС РФ от 3 апреля 2018 г. № 14-КГ18-5).

Поэтому, если стороны заключают «соглашение об уступке требования», умалчивая о наличии или отсутствии встречного предоставления, и из анализа соглашения и его толкования непонятно, какая кауза уступки подразумевается, суд в большинстве случаев будет исходить из презумпции направленности воли на куплю-продажу требования. Соответственно, цедент сможет потребовать от цессионария оплаты по цене, которую впоследствии в случае споров будет определять, скорее всего, экспертиза. Оценщик будет определять такую обычную цену (с учетом разумного дисконта от номинала требования), которая соответствует характеристикам конкретного требования, уровню платежеспособности должника, доступности ему возражений и т.п. и которая могла бы взиматься на рынке при нормальной продаже такого требования. С учетом непредсказуемости результатов данной экспертизы, спекулятивности любых оценок рыночной стоимости уникального актива, в отношении которого нет развитого рынка абсолютных аналогов, и высокой вероятности того, что эксперт не учтет те или иные факторы, сторонам крайне не рекомендуется оставлять вопрос о цене открытым и не урегулированным в договоре.

Соглашение, на основании которого происходит уступка права, может быть квалифицировано как носящее безвозмездный характер только в том случае, если будет установлено, что стороны не имели в виду осуществление встречного предоставления и не оговорили иную каузу (например, обеспечительную или предполагающую уступку в целях оказания цессионарием услуг по взысканию долга). В силу презумпции возмездности для квалификации договора в качестве безвозмездного он должен прямо выражать волю сторон на отсутствие встречного предоставления.

Но если соглашение прямо исключает возмездность, и вместе с тем фидуциарная природа уступки (в целях обеспечения или на инкассо) также не следует из толкования соглашения, этого недостаточно для квалификации такого безвозмездного договора в качестве дарения. Согласно российской судебной практике, не всякое безвозмездное отчуждение имущества, влекущее приращение имущественной массы приобретателя без встречного предоставления, может быть квалифицировано в качестве дарения. Считается, что для такой квалификации требуется обнаружение намерения одарить, animus donandi (п. 3 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54). Последний признак, согласно судебной практике, отсутствует, если цедент хотя и не получает встречного предоставления от должника и за его счет, но получает непосредственный имущественный выигрыш от безвозмездной цессии. Например, уступка материнской компанией своему дочернему обществу права требования на безвозмездных началах, вероятнее всего, не будет расценена как дарение, поскольку, увеличивая имущество дочернего общества, материнская компания увеличивает и стоимость принадлежащих ей акций такого общества. Встречного предоставления за счет цессионария цедент в этом случае не получает, но налицо иной непосредственный имущественный выигрыш. О недопустимости квалификации сделок по безвозмездному отчуждению активов внутри холдинга «по вертикали» в качестве дарения см. Постановление Президиума ВАС РФ от 4 декабря 2012 г. № 8989/12.

При заключении безвозмездного договора, квалифицируемого в качестве дарения, применимы – наряду с иным специальными правилами о дарении – установленные в законе запреты на дарение (ст. 575 ГК РФ). Учитывая то, что российские суды, как упоминалось выше, склонны считать цессию каузальной сделкой, при нарушении одного из таких запретов они должны констатировать ничтожность как договора, на основании которого происходит уступка, так и распорядительной сделки цессии по его исполнению. Соответственно, право требования к цессионарию вообще не перейдет. Так, если при этом речь идет о договоре безвозмездного отчуждения права между двумя коммерческими организациями, названный договор в случае открытия его истинной дарственной каузы будет ничтожным в силу запрета на дарение между коммерческими организациями (ст. 575 ГК РФ). Если договор прямо говорит о безвозмездности, но при этом animus donandi отсутствует, данный запрет не применяется.

Вместе с тем несоответствие размера встречного предоставления объему и ликвидности передаваемого права (требования) само по себе не является основанием для признания ничтожным соглашения о возмездной уступке права, заключенного между коммерческими организациями, со ссылкой на запрет дарения по ст. 575 ГК РФ (п. 10 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120). В подавляющем большинстве случаев при возмездной уступке права цена, уплачиваемая цессионарием за приобретаемое право, учитывает значительный дисконт к номиналу уступаемого права. Чем выше риск банкротства должника и иные сложности во взыскании долга, тем больше этот дисконт. Так, например, требование к компании, в отношении которой открыты конкурсные процедуры, может стоить менее 1% от номинала требования.

В то же время в некоторых случаях суд может признать соглашение о возмездной уступке притворной сделкой (ст. 170 ГК РФ), переквалифицировав ее в дарение. Для этого суд должен выяснить, что договор с учетом а) экономически неоправданного и абсолютно аномального размера дисконта или б) близости цены к номиналу требования в ситуации уступки абсолютно бесперспективного требования (например, необеспеченного требования к банкроту) прикрывает заключение договора дарения. Для такого вывода суд должен установить намерение цедента одарить цессионария (при продаже ликвидного требования за символическую или многократно заниженную сумму) или, наоборот, намерение цессионария одарить цедента (например, при продаже неликвидного требования к банкроту по цене, близкой к его номиналу). Для переквалификации договора, формально имеющего возмездный характер, в дарение требуется, чтобы а) разрыв между встречными предоставлениями был настолько существенным, что никаких сомнений в отсутствии у сделки обменной каузы не остается, и при этом б) не были представлены какие-либо доказательства, которые могли бы подтвердить получение соответствующей стороной какой-либо компенсирующей данный разрыв встречной выгоды за счет цессионария или иной имущественной выгоды. Как указывал ВАС РФ, решая вопрос о притворности, суду при оценке несоответствия размера встречного предоставления за переданное право объему и ликвидности последнего надлежит исходить из конкретных обстоятельств дела, свидетельствующих о действительной стоимости спорного права (см. п. 10 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120). Примеры такой переквалификации см. в Определении СКЭС ВС РФ от 1 декабря 2015 г. № 305-ЭС15-5505. 1.8. Иск о переводе обязательственного права

Что происходит, если цедент в договоре, на основании которого происходит уступка, обязался по требованию цессионария заключить распорядительное соглашение, но без правовых оснований уклоняется от исполнения данной обязанности? ВС РФ в п. 5 Постановления Пленума от 21 декабря 2017 г. № 54 на этот счет указывает: «Если цедент уклоняется от подписания такого документа, исполнивший свои обязанности цессионарий вправе требовать перевода права на себя (статья 12 ГК РФ)».

Данный иск о переводе требования является частным случаем иска о присуждении к исполнению обязательства в натуре (ст. 308.3 ГК РФ), но по своей процессуальной природе носит, скорее, преобразовательный характер. Право требования будет считаться перешедшим к цессионарию-истцу в момент вступления в силу решения суда.

Такой иск может быть удовлетворен в случае, если само требование имеется у ответчика-цедента.

Но в практике ВС РФ имеются примеры признания допустимости удовлетворения иска о принуждении к уступке в случае, когда требование принадлежит третьему лицу, ответчик по договору был обязан приобрести его и уступить истцу, и при этом ответчик может легко обеспечить автоматический перевод на себя данного требования путем уплаты третьему лицу соответствующей суммы (Определение СКГД ВС РФ от 11 мая 2018 г. № 5-КГ18-54). Удовлетворение иска о принуждении к отчуждению индивидуально-определенного имущества, которое отсутствует у ответчика, может допускаться лишь в самых исключительных случаях. То же и в случае, когда на момент рассмотрения иска право требования не существует, но его возникновение находится в сфере контроля ответчика и последний в силу договора был обязан обеспечить его возникновение (подробнее см. комментарий к ст. 308.3 ГК РФ).

Вместе с тем в такого рода случаях суд должен в резолютивной части решения обязать ответчика приобрести требование у третьего лица или сформировать его иным образом (по заявлению истца суд может установить астрент в целях стимулирования к исполнению данной части решения суда), а также указать, что после исполнения этой части решения требование будет автоматически переведено истцу. Принуждать ответчика не только к совершению помимо действий, направленных на приобретение или формирование подлежащего цессии права, но еще и к заключению с истцом распорядительного соглашения, направленного на его уступку, кажется избыточным и ненужным с точки зрения процессуальной экономии. Это будет означать, что преобразовательная часть решения будет поставлена под условие исполнения ответчиком той части решения, которая была направлена на присуждение к приобретению (формированию) права. Впрочем, с учетом некоторого недоверия, с которым российская судебная практика относится к условным решениям в целом, и экзотичности условного преобразовательного решения не исключено, что суды будут склонны по обоим вопросам выносить решения о присуждении, обязывая ответчика не только приобрести (сформировать) право, но и заключить с истцом распорядительное соглашение под угрозой начисления и взыскания астрента. 2. Момент перехода требования

Следует учитывать, что на практике распорядительное волеизъявление в большинстве случаев фиксируется в договоре, на основании которого происходит уступка, и при этом наступление распорядительного эффекта не откладывается. Так, в договоре купли-продажи права требования обычно указывается на то, что с момента заключения договора право считается перешедшим цессионарию. Это закономерно, так как распоряжение правом требования происходит посредством волеизъявления (цедент выражает волю передать право, цессионарий выражает волю принять право). Никаких наглядных действий наподобие передачи движимой вещи в случае цессии совершать по общему правилу не нужно. Учитывая эти реалии, законодатель в п. 2 комментируемой статьи вводит весьма удобную для оборота презумпцию: если стороны заключили договор, на основании которого происходит уступка требования, считается, что они тем самым имели в виду намерение совершить и распорядительную сделку цессии с немедленным распорядительным эффектом. Соответственно, общее правило предполагает, что право требования переходит в тот момент, когда заключен договор, на основании которого происходит уступка.

Однако это правило диспозитивно, и стороны могут предусмотреть иную процедуру перехода права. В частности, стороны могут отсрочить распорядительный эффект, поставив автоматический переход права в будущем под условие (например, в момент уплаты цессионарием цены уступаемого права, в момент доставки должнику уведомления о переходе права и т.п.) или в зависимость от наступления срока, либо использовать сочетание срока и условия (например, оговорить, что переход права произойдет по прошествии некоего срока после наступления установленного условия или что право перейдет при наступлении условия, но в любом случае по прошествии некоего срока). Кроме того, стороны могут договориться о том, что цедент и цессионарий будут обязаны подписать в будущем отдельное распорядительное соглашение или согласовать, что в будущем переход права произойдет в момент совершения одностороннего волеизъявления одной из сторон (п. 5 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54) (подробнее о таких опциях см. п. 1.2 комментария к настоящей статье).

При решении вопроса о том, на что была направлена воля сторон, следует руководствоваться правилами толкования договора (ст. 431 ГК РФ). Если стороны установили в договоре, что цедент обязуется в будущем уступить право требования, то очевидно, что стороны отступили от установленной в комментируемом пункте презумпции совпадения моментов заключения договора об уступке и перехода права и договорились об обязанности цедента совершить распорядительную сделку в будущем, оформив с цессионарием отдельное соглашение. Если соглашением предусмотрено, что право переходит в будущем при наступлении тех или иных обстоятельств, также не возникает сложностей в определении воли сторон. В тех случаях, когда стороны согласовали, что право «переходит» («считается уступленным», «уступается» и т.п.) к цессионарию, и не сделали никаких указаний насчет отсрочки такого распорядительного эффекта, следует исходить из того, что действует установленное в комментируемой норме диспозитивное правило, и право переходит в момент заключения соглашения об уступке.

Несмотря на наличие в п. 2 комментируемой статьи диспозитивной оговорки, в договоре невозможно согласовать, что право считается перешедшим к цессионарию ранее, чем заключен договор между цедентом и цессионарием. Этот вывод следует из того, что такая ретроспективность применительно к распорядительному эффекту сделки противоречит природе вещей и может в ряде случаев нарушать права кредиторов цедента. Аналогичный вывод, в принципе, применим, видимо, и к любым иным вариантам ретроспективного распоряжения имущественными правами (или правом собственности). Соответственно, охват диспозитивной оговорки, указанной в данной норме, должен быть сужен на основе телеологического толкования (в рамках методологии, предписанной в абзаце втором п. 3 Постановления Пленума ВАС РФ от 14 марта 2014 г. № 16). 2.1. Уступка на стадии судебной защиты права и исполнения решения суда

Если право уступается на стадии судебного разбирательства или на стадии исполнительного производства по иску о его принудительном осуществлении, процессуальное законодательство требует процессуальной легитимации нового кредитора в форме замены стороны в арбитражном (гражданском) процессе, включая стадию исполнения решения суда, на основании соответствующего определения суда (ст. 44 ГПК РФ, ст. 48 АПК РФ, ч. 1 ст. 52 Закона об исполнительном производстве).

При этом переход права в материальном плане не привязан к удовлетворению ходатайства о замене истца / взыскателя. Правопреемник вначале приобретает материальное право, а затем обращается в суд с ходатайством о вступлении в процессуальные правоотношения вместо изначального истца / взыскателя. Если он докажет накопление соответствующего фактического состава для правопреемства, суд обязан удовлетворить ходатайство.

Иначе говоря, цессионарий, помимо вступления в материальное гражданско-правовое обязательство, должен для вступления в правоотношения процессуальные получить с санкции суда соответствующий процессуальный статус. Пленум ВС РФ указал, что при совершении цессии на стадии судебного разбирательства суд производит замену истца по заявлению заинтересованного лица и при наличии согласия цедента и цессионария. При отсутствии согласия цедента цессионарий вправе вступить в дело в качестве третьего лица, заявляющего самостоятельные требования относительно предмета спора. При частичной же уступке цессионарий может получить статус соистца (п. 33 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54). На стадии же исполнительного производства, по мнению Суда, замена взыскателя осуществляется по заявлению или с согласия нового кредитора (п. 35 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54).

Если по тем или иным причинам не произойдет замена стороны участника процесса, возможен конфликт между материальным и процессуальным статусами, который может существенно затронуть интересы должника. Речь идет о ситуации, когда должник получает уведомление о переходе права до замены истца / взыскателя в процессуальном правоотношении, решение уже подлежит исполнению, и ответчику необходимо понять, в адрес кого решение суда исполнять (подробнее об этой проблеме см. комментарий к ст. 385 ГК РФ).

Кроме того, может возникать множество иных сложных вопросов на стыке материальной и процессуальной динамики правоотношений при уступке (или переходе права по иным основаниям). Например, что делать суду, если должник сообщает о получении уведомления о переходе права и выясняется факт такого перехода, но ни цедент, ни цессионарий не ходатайствуют о замене истца? Может ли суд присудить ответчика к исполнению в пользу исходного истца, зная точно, что он уже не является кредитором, или в такой ситуации следует отказать в иске? Что, если переход права состоялся, исходный кредитор желает выйти из процессуального правоотношения, но новый кредитор почему-то против, апеллируя, например, к недействительности уступки? Если процессуальная замена истца не состоялась, несмотря на материальное преемство, в какой степени цессионарий будет связан процессуальными последствиями действий истца-цедента (например, отказом от иска, подписанием мирового соглашения и т.п.) и обязательной силой вынесенного судебного акта? Разбор этих процессуальных вопросов выходит за рамки настоящего комментария.

Все вышесказанное с необходимыми адаптациями применимо к иным основаниям перехода права (суброгация, наследование, реорганизация и т.п.). 3. Возврат цессионарию того, что цедент получил от должника

Пункт 3 комментируемой статьи содержит правило, которое давно сформировалось в правоприменительной практике (п. 10 Информационного письма ВАС РФ от 11 января 2000 г. № 49). Действительно, поскольку цедент после перехода требования более не является кредитором, у него нет правовых оснований для получения от должника исполнения по обязательству. Соответственно, если должник все же предоставил исполнение цеденту, а не цессионарию, у цедента возникает неосновательное обогащение, которое должно быть выдано цессионарию. Но в той степени, в которой стороны цессионной сделки связывает некий договор-основание, логично рассматривать это возникающее обязательство как договорное, вытекающее из восполняющего программу договорного правоотношения правила (которое в комментируемой норме и закреплено) передать все полученное от должника.

Это правило рассчитано прежде всего на те ситуации, когда должник к моменту исполнения не был уведомлен о состоявшемся переходе права и, соответственно, его доверие к видимости того, что право принадлежит исходному кредитору, защищается (см. комментарий к п. 3 ст. 382 ГК РФ; аналогичные правила содержатся в п. 6 ст. III.–5:112 Модельных правил европейского частного права и в п. (f) ст. 9.1.15 Принципов УНИДРУА).

Но что, если должник был надлежащим образом уведомлен, но вопреки этому почему-то осуществил предоставление цеденту? Применима ли данная норма, обязывающая цедента передать полученное цессионарию? В такой ситуации должник не освобождается от обязательства, поскольку не имел оснований платить цеденту после получения уведомления о переходе права, и цессионарий может адресовать свое требование должнику, а не цеденту. Если цессионарий взыщет причитающееся с должника, цедент в данном случае также получит неосновательное обогащение, но уже за счет должника, а не цессионария. Соответственно, должник после удовлетворения требования цессионария может предъявить иск цеденту, получившему неосновательное обогащение и обязанному его вернуть.

Но буквальное толкование данной нормы не исключает и в такой ситуации иск цессионария к цеденту. Как представляется, это не случайно. Из принципа доброй совести следует, что цедент должен немедленно перечислить полученное от должника цессионарию, независимо от того, получил ли должник уведомление к моменту платежа или нет.

С учетом этого цессионарий может предъявить требование как должнику (чей долг не погашен таким исполнением в адрес бывшего кредитора), так и цеденту (который получил предоставление, которое причитается цессионарию) как к солидарным должникам. Цессионарий сохраняет возможность истребовать от должника повторное исполнение. Соответственно, перед цессионарием как новым кредитором цедент, получивший от должника предоставление, и сам должник, чей долг сохранился, будут отвечать солидарно. 3.1. Ограничительное толкование с учетом специфики каузы уступки

В целом данное правило вполне уместно в ситуации с возмездной уступкой права. Полученное цедентом, который уже не обладал на момент принятия исполнения статусом кредитора, ему не причитается и должно быть выдано цессионарию. Но в сценарии уступки, совершенной в целях обеспечения денежного долга (прежде всего обеспечительный факторинг), вопрос куда менее очевиден, ведь у цедента (клиента по договору факторинга) имеется свой собственный договорный долг перед цессионарием, а срок его исполнения мог еще не наступить. Безусловно, фактор может заявить об акселерации на основании ст. 813 ГК РФ в силу утраты обеспечения, и тогда заемщик будет обязан выплатить фактору сумму своего договорного долга, а не сумму, полученную от должника. Но если об акселерации не будет заявлено, полученное выдавать фактору, видимо, не нужно. Стороны могут договориться в договоре обеспечительного факторинга, что в таком случае клиент обязан внести полученную сумму на залоговый счет (данная опция упомянута как возможная для аналогичной ситуации при залоге обязательственного права в п. 4 ст. 358.6 ГК РФ) или внести на эскроу-счет.

В ситуации с инкассо-цессией передача цессионарию всего полученного цедентом также абсолютно неуместна. Получение исполнения цедентом делает невозможным исполнение обязательств по договору инкассо-цессии, и оснований для применения комментируемой нормы нет. 3.2. Расширительное толкование с учетом суррогатов платежа должника

С точки зрения целей законодательного регулирования обязанность цедента передать цессионарию все полученное в рамках погашения должником уступленного требования следует толковать расширительно, с тем чтобы оно охватило также, например, ситуации, когда цедент получает что-либо в счет долга от должника (в частности, отступное), в том числе не только от основного должника, но и от обеспечительных должников. Именно на такой общей логике базируются международные акты унификации частного права (см. п. 6 ст. III.–5:112 Модельных правил европейского частного права).

Если же должник до получения уведомления погасит свой долг по перешедшему требованию, предъявив к зачету против этого требования свое требование к цеденту, цедент обязан выплатить цессионарию номинал зачтенных требований, как если бы он получил от должника реальный платеж, ибо зачет есть суррогат двух взаимных платежей. 3.3. Применимость к иным видам перехода права

В принципе, данное правило в силу п. 2 ст. 387 ГК РФ вполне применимо к суброгации и к иным установленным в законе основаниям перехода права, в рамках которых исходный кредитор продолжает свое существование. Отличие лишь в том, что при отсутствии базового договорного правоотношения между новым и прежним кредитором природа требования о выдаче полученного от должника будет не договорной, а кондикционной.