В рамках этого теста следует провести мысленный эксперимент и смоделировать гипотетический альтернативный ход событий, в рамках которого все иные обстоятельства отвечали бы реальному развитию событий, но соответствующего триггера возмещения (например, нарушения договора) не было. Например, если нарушение состояло в нарушении негативного обязательства, надо смоделировать сценарий, в котором должник продолжал бы бездействовать; если нарушение состояло в поставке дефектного товара – сценарий, в котором товар был бы качественным; в случае причинения вреда имуществу – сценарий, в котором вред не был бы причинен, и т.п. Такое моделирование основано на представлениях судьи о здравом смысле, обычных закономерностях поведения и событий, но нередко и на научных эмпирических данных.

Если в рамках такого гипотетического сценария убытки не проявились бы, не произойди соответствующее нарушение, значит, их возникновение в рамках реального хода событий есть следствие данного нарушения. Если же, наоборот, убытки бы возникли в альтернативном сценарии даже на фоне отсутствия нарушения, следовательно, нарушение не является объективной причиной таких убытков.

Этот мысленный эксперимент крайне важен, поскольку далеко не всегда то, что происходит после, есть следствие предшествующего обстоятельства. Нередко мы допускаем логическую ошибку, при которой причинно-следственная связь отождествляется с хронологической последовательностью: «после этого – значит по причине этого» (post hoc ergo propter hoc). Но в реальности корреляция между событием нарушения и появлением убытков не означает наличие причинной связи. Тест but for или condiсio sine qua non позволяет этой ошибки избежать. Его цель в том, чтобы установить, что соответствующее нарушение является необходимым условием возникновения убытков.

Соблюдение данного теста не означает, что убытки будут неизбежно взысканы, так как еще необходимо проверить их на предмет соответствия второму тесту на юридическую вменимость (справедливость возложения риска таких убытков на ответчика), о чем речь пойдет ниже, но без успешного прохождения первого теста на объективную причинность иск о взыскании возникших убытков, как правило, имеет мало перспектив, и в использовании второго теста уже нет необходимости.

Очень часто этот первый тест позволяет достаточно просто определить объективную причинную связь. Например, допустим, что подрядчик задержал окончание ремонта заводского цеха, а заказчик требует возмещения убытков, возникших в результате вынужденного простоя цеха. Суд в рамках теста sine qua non должен представить, открылся бы цех вовремя, если бы подрядчик выполнил работы в срок. Если после оценки всех доказательств суду представляется, что в рамках этой альтернативной реальности, в котором нарушения бы не было, цех, вероятнее всего, открылся бы вовремя, так как никаких иных препятствий к этому не выявлено, то логично предположить, что объективная (фактическая) причинно-следственная связь между просрочкой и возникновением убытков в виде упущенной выгоды установлена.

Тем не менее на данном этапе кредитор может столкнуться с рядом сложностей моделирования альтернативного сценария и обнаружения причинности посредством указанного выше мысленного эксперимента.

Во-первых, нередко доказать с абсолютной достоверностью наличие такой причинно-следственной связи бывает затруднительно, поскольку в гипотетическом альтернативном сценарии развития событий, в котором нарушения не было, в ход событий могли бы вмешаться иные факторы, которые могли возникнуть в той «параллельной вселенной», в которой нарушения не было, но не возникли в нашей реальности, поскольку обусловлены отсутствием нарушения. Например, если бы подрядчик выполнял работы в нормальном темпе и предложил заказчику принять результат работ вовремя, заказчик мог задержать оплату, подрядчик мог удержать исполнительную документацию до получения оплаты, и это привело бы к той же задержке запуска цеха – только уже по обстоятельствам, за которые подрядчик не отвечал бы. В нашей реальности подобное развитие событий не наблюдается, поскольку подрядчик нарушил сроки выполнения работ и договор был сорван в принципе, но в альтернативной реальности такая ситуация чисто гипотетически могла произойти. Здесь на первый план выходит вопрос о стандарте доказывания и той разумной степени вероятности наличия связи нарушения и убытков, которая требуется для установления причинной связи (подробнее см. комментарий к п. 5 настоящей статьи).

Во-вторых, нередко не только нарушение, но и иное – не гипотетическое (как в примере выше), а реально случившееся – обстоятельство автономно, само по себе могло спровоцировать те же убытки у потерпевшего (кредитора), даже если бы самого нарушения не было. Если соответствующее обстоятельство, которое могло спровоцировать тот же убыток, наступило еще до нарушения ответчика или уже после него, но до материализации убытков, возникновение убытков могло быть в равной степени следствием как нарушения ответчика, так и иного обстоятельства.

Если одна из таких достаточных независимых причин возникших убытков – это нарушение, в связи с которым убытки и взыскиваются, а другая – нарушение, допущенное третьим лицом, моделирование сценария, в котором первого нарушения не было, в рамках теста sine qua non приведет к тому, что мы все равно увидим возникновение у кредитора тех же убытков – только уже по причине нарушения третьего лица. Классический пример: два субподрядчика нарушили сроки сдачи своих работ, вынудив генподрядчика просрочить сдачу работ заказчику, в связи с чем у генподрядчика возникли убытки (например, с него заказчик взыскал пени за просрочку). Если в такой ситуации генподрядчик попробует взыскать эти убытки с одного из субподрядчиков, тот, ссылаясь на тест condiсio sine qua non, может возразить, что, даже если бы он сдал работы в срок, генподрядчик все равно не смог бы сдать работы заказчику, поскольку просрочку допустил независимо от него и другой субподрядчик. При попытке же взыскать убытки со второго субподрядчика генподрядчик столкнется с тем же симметричным возражением. Здесь мы имеем дело с ситуацией, когда два независимых друг от друга нарушения являются и необходимыми, и достаточными причинами возникновения убытков. Возникает замкнутый круг, своего рода «уловка-22». Очевидно, что в описанной ситуации нам придется делать уточнение к тесту condiсio sine qua non. Возможным решением было бы взыскание убытков с каждого из субподрядчиков-нарушителей либо изначально в долях, либо солидарно с последующей регрессной раскладкой между ними выплаченных генподрядчику средств пропорционально доли участия каждого в состоявшемся срыве сроков (по умолчанию 50/50). «Солидарное решение» поддерживается многими правопорядками, однако выдвигаются аргументы и в пользу «долевого решения».

«Долевое решение» предпочел и Пленум ВС РФ в п. 11 Постановления от 30 ноября 2017 г. № 49, давая толкование действующего законодательства применительно к похожей ситуации: «По смыслу статьи 1064 ГК РФ, если несколько лиц действовали независимо друг от друга и действия каждого из них привели к причинению вреда окружающей среде, по общему правилу такие лица несут долевую ответственность. На размер доли каждого из причинителей вреда может влиять, в частности, опасность деятельности каждого из них, ее интенсивность и др. Так, на двух лиц, осуществляющих независимо друг от друга складирование твердых бытовых отходов на не предназначенном для этих целей земельном участке, может быть возложена ответственность в долях пропорционально объему отходов, определяемому, например, по количеству используемых транспортных средств для вывоза отходов, их вместительности, классу опасности отходов, образующихся от деятельности указанных лиц, и иных факторов. Когда долю в причинении вреда каждого из названных лиц установить невозможно, они отвечают в равных долях (статья 321 ГК РФ)». Но отраженный здесь выбор в пользу долевой, а не солидарной ответственности иногда подвергается критике.

Но что, если вторым наступившим обстоятельством, которое само по себе спровоцировало бы те же убытки, даже если бы должник не допустил нарушение, является не нарушение, допущенное третьим лицом, а некое внешнее обстоятельство, за которое никто не отвечает? Например, если поставщик просрочил поставку топлива на некое производство, при этом одновременно в данный период производство покупателя было остановлено по причине некоей аварии, при попытке взыскания с поставщика убытков от простоя истцу будет справедливо отказано в иске, ведь производство остановилось бы в любом случае, даже если бы поставщик поставил товар вовремя. В такой ситуации взыскание убытков должно исключаться.

Получается, что если второй достаточной конкурирующей причиной убытков является некое внешнее обстоятельство, за которое никто не отвечает, то нарушитель в принципе уходит от ответственности, поскольку тест sine qua non здесь не позволяет признать его нарушение причиной убытков; но если такой конкурирующей причиной было нарушение прав кредитора неким третьим лицом, мы останавливаем свой выбор на солидарной ответственности. Это представляется разумным решением.

То же, если такой конкурирующей причиной тех же убытков является некое обстоятельство, за которое отвечает кредитор. Так, в примере с простоем цеха из-за непоставки топлива суду может быть очевидно, что цех, вероятнее всего, не открылся бы даже в ситуации своевременной поставки по той причине, что в тот период деятельность завода была приостановлена в административном порядке из-за допущенных им нарушений пожарной безопасности. В подобной ситуации логично исходить из того, что объективная (фактическая) причинная связь между нарушением и убытками отсутствует.

В-третьих, сложность возникает, если после нарушения и материализации убытков (например, гибели принадлежащей кредитору вещи, несения им тех или иных расходов) возникает второе обстоятельство, которое самостоятельно спровоцировало бы те же или бóльшие убытки истца.

Например, наниматель жилого дома по неосторожности причинил ущерб мебели, что провоцирует возникновение у наймодателя убытков в виде утраты или повреждения его имущества, но через пару дней дом сгорает без вины со стороны нанимателя. Очевидно, что, даже если бы нарушение нанимателя не состоялось, данная мебель все равно бы сгорела (вместе с домом). Решение этого вопроса неочевидно и вызывает дискуссии.

В-четвертых, иногда налицо ситуация, когда одни и те же убытки могли возникнуть в результате нарушения одного из нескольких лиц, убытки фактически возникли, очевидно, что кто-то из них точно совершил нарушение, но установить точно, кто это, невозможно, или установлено, что оба допустили те или иные нарушения, но невозможно установить, чье нарушение спровоцировало возникновение убытков (проблема альтернативной причинной связи).

Представим, что два или более контрагента, привлеченных заказчиком, могли спровоцировать своим нарушением обнаруженный в здании дефект, в результате которого у заказчика возникли убытки на его устранение, но точно определить, кто из них допустил соответствующее нарушение, невозможно.

Если заказчик привлекал разных подрядчиков самостоятельно и те между собой не связаны и действовали абсолютно автономно, возложение на них солидарной ответственности в ситуации, когда не установлено, кто из них в принципе допустил нарушение, вызывает сомнения. Перекладывать на одного из подрядчиков, который, возможно, не допускал никаких дефектов при выполнении работ, ответственность за нарушение, которое, вероятно, допустил другой подрядчик, не вполне справедливо. Да, в порядке регресса возместивший убытки подрядчик сможет взыскать все уплаченное с другого подрядчика, если в рамках регрессного спора будет установлено, что дефект был допущен последним. Но если атрибуцию дефекта не удалось определить в исходном споре по иску заказчика, вполне вероятно, что это не получится сделать и в рамках рассмотрения регрессного иска. В итоге в такой ситуации уплативший убытки заказчика подрядчик, скорее всего, сможет возместить за счет другого подрядчика не более половины уплаченного. Более того, второй подрядчик может впасть в банкротство, и возместивший убытки заказчика подрядчик вообще окажется у разбитого корыта, несмотря на то что, вполне возможно, никакого нарушения он не допускал. Впрочем, данный вопрос остро дебатируется.

Но если потенциальные нарушители действовали в тесной коллаборации, обслуживая заказчика, логично все-таки остановить свой выбор на солидарной ответственности. Здесь было бы логично возложить на них солидарную ответственность за убытки, даже если не установлено, что кто из них допустил нарушение (данный вопрос рассматривался в деле, по которому было вынесено Определение СКЭС ВС РФ от 3 февраля 2022 г. № 305-ЭС20-15238).

Что, если два привлеченных заказчиком лица действовали автономно, но установлено, что каждый из них допустил то или иное нарушение условий договора (например, привлеченный заказчиком поставщик материалов поставил некачественный материал, а подрядчик выполнял работы в дождливую погоду вопреки соответствующим требованиям), а неопределенность касается только того, какое из таких нарушений спровоцировало возникновение обстоятельства, в связи с которым у заказчика возникли убытки (например, образование трещины в кирпичной кладке). В подобной ситуации, если невозможно установить, чье конкретно нарушение спровоцировало появление трещины, но установлено, что она могла возникнуть по причине одного из этих двух нарушений или их сочетания, солидарная ответственность представляется наилучшим решением. Допустив нарушения, каждый из таких должников создает риск причинения убытков и уже не может ссылаться на отсутствие доказательств того, что именно его нарушение спровоцировало трещину. После погашения убытков кредитора одним из таких должников он сможет попытаться возместить часть уплаченного или даже все уплаченное за счет другого должника в порядке регресса.

Приведем еще один пример рассматриваемой ситуации: доказано, что две фармацевтические компании выпускали препарат под единой торговой маркой; далее было установлено, что препарат не является безопасным и не должен был поступать в аптеки; у гражданина, употреблявшего его, ухудшилось здоровье, но он не может установить, таблетки какой из двух компаний он приобретал и употреблял (вряд ли кто-то рассматривает имя производителя на упаковке лекарств и сохраняет чеки и те самые упаковки). Справедливо ли оставить пострадавшего без возмещения, держа в уме, что вина в выпуске некачественного препарата обеих компаний доказана, причинная связь между употреблением препарата и вредом здоровью истца тоже, и непроясненным остается лишь то, чьи конкретно таблетки принимал истец? Напрашивается отрицательный ответ. Логично привлечь компании к солидарной ответственности с последующей регрессной «раскладкой» пропорционально доле рынка данного препарата, которую занимал каждый из них. Может также обсуждаться вариант долевой ответственности с определением долей пропорционально доле рынка, которую занимает каждая из компаний.

Ситуация с альтернативной причинной связью возникает и тогда, когда к убыткам могли привести как противоправные действия ответчика (но могли и не привести), так и некие внешние обстоятельства или даже поведение самого истца, но установить точно истинную причину затруднительно. Например, у человека возник рак легких, как он считает, в результате работы на производстве с небезопасными условиями труда, и действительно доказано, что такие условия труда резко повышают риск ракового заболевания, но истец также был заядлым курильщиком, что повышает риск данного заболевания в той же степени. Два этих фактора являются потенциальными самостоятельными причинами вреда, но достоверно установить, возникло бы заболевание при отсутствии одного из факторов, затруднительно. Нередко обсуждается такое решение, как снижение объема ответственности по принципу распределения между истцом и ответчиком риска возникновения убытков.

Сложная ситуация возникает и тогда, когда несколько ответчиков, являющихся потенциальными причинителями вреда, сталкиваются с деликтным иском нескольких пострадавших; при этом доказать, кому из них кем конкретно из ответчиков был причинен вред и был ли причинен вред каждым из них в отдельности, не представляется возможным.

По всем описанным выше и ряду иных подобных вопросов причинности идут жаркие споры в правовой науке разных стран, а суды занимают различные позиции. Обсуждаются подобные ситуации и в российской науке и судебных решениях, но однозначного ответа на большинство таких вопросов пока на уровне практики ВС РФ нет. В рамках настоящего комментария не представляется возможным погрузиться во все эти вопросы сколько-нибудь глубоко. Наша задача состоит лишь в том, чтобы показать, что применение теста на объективную причинность – это далеко не самое простое предприятие, и здесь суды и ученые вынуждены уходить в область политики права, учитывать соображения справедливости, обеспечения превенции и нередко даже экономической эффективности. 1–4.17.2. Есть ли пределы вменения убытков, находящихся в объективной причинной связи с нарушением?

Вывод о наличии объективной причинно-следственной связи позволяет выявить то, что нарушение (или иное обстоятельство, являющееся основанием для возмещения) было необходимым условием возникших убытков, т.е. объективно спровоцировало такие убытки. Но даже если данная объективная причинность определена с учетом применимого стандарта доказывания, это само по себе не значит, что убытки должны взыскиваться.

Нарушение может быть необходимым условием убытков (т.е. установлено, что, не случись данное нарушение, эти убытки бы не возникли), но далеко не всегда оно будет достаточным условием для возникновения таких убытков. На возникновение убытков могут оказывать влияние множество иных дополнительных обстоятельств, которые имели место до нарушения или произошли после (обстоятельств, характеризующих пострадавшего, особенности его деятельности, предшествующие или последующие случайности, действия третьих лиц и др.). Если бы не данное нарушение, эти обстоятельства сами по себе не привели бы к убыткам (иначе мы бы имели осложнение объективной связи, о котором говорилось выше), но, не будь этих дополнительных обстоятельств, убытки бы не возникли.

Например, если арендодатель нарушил договор и неправомерно выселил арендатора из помещения, арендованного под сборочный цех, арендатор мог потерять не только доход от коммерческой деятельности на период поиска нового помещения, но и доходы за период куда более длительный в связи с необходимостью переоформления лицензии, в которой было указано прежнее помещение, получения разрешений от санитарной или пожарной инспекций, причем этот период мог сильно затянуться по причине отсутствия подходящих помещений на рынке или в силу неправомерного отказа соответствующих органов в переоформлении лицензии или разрешений. Более того, на период простоя у арендатора исчезли доходы, и у него не было средств платить заработную плату сотрудникам, что привело к увольнению главного инженера, на замену которому пришлось искать нового сотрудника, предлагая более высокую зарплату… Список возможных последствий можно продолжать. В данных условиях необходимо удостовериться в том, справедливо и целесообразно ли взыскать все эти убытки, учитывая, что у каждого из таких видов убытков, расходящихся как круги на воде от факта нарушения, помимо самого нарушения есть еще свои собственные причины.

В подобных ситуациях можно различить те дополнительные причины, которые а) возникали уже после нарушения и, встраиваясь в ход событий, формировали ту самую причинную связь между нарушением и убытком, а также б) имелись уже до нарушения, сами по себе убытки вызвать не могли, но в сочетании с нарушением предопределили их возникновение.

В первой ситуации заявляет о себе проблема отдаленности убытков. Любое действие или бездействие порождает сколь угодно длинные причинно-следственные цепочки и отдаленные последствия. Нарушение запускает одно последствие, оно, в свою очередь, влечет следующее и т.д. Каждое новое последствие предопределяется не только исходным нарушением, но и некими иными обстоятельствами, без которых это новое последствие бы не возникло.

Так, например, сбой в работе поставленного на автомобильный завод оборудования может привести к простою сборочного конвейера, а это, в свою очередь, а) к наложению на завод штрафов со стороны покупателя, который закупал производимые на заводе автомобили, в связи с неспособностью завода вовремя отгрузить автомобили, б) отказу покупателей от заключенных с заводом договоров поставки автомобилей и взысканию убытков в виде абстрактной ценовой разницы, в) включению завода в реестр недобросовестных поставщиков и упущенной выгоде от невозможности сбыта своей продукции по госзаказу. Все эти негативные последствия нарушения, вероятно, не возникли бы, не будь договор нарушен. Но у каждого очередного последствия исходного нарушения по мере отдаления от самого нарушения появляются свои собственные причины. Исходное нарушение для таких последствий является необходимой, но не достаточной причиной. Например, штраф был наложен на завод, поскольку он его согласовал в договоре со своим покупателем, тот решил его взыскать, а суд не снизил его размер. Чтобы наступило такое последствие, как взыскание с завода убытков за срыв контракта и попадание завода в реестр недобросовестных поставщиков, завод должен был решить сбывать продукцию именно государственным заказчикам, а госзаказчик в ответ на просрочку в поставке автомобилей должен был отказаться от договора, но он ведь мог этого не делать и подождать некоторое время.

Означает ли это, что все такие убытки, возникающие в результате наступления очередного последствия, кредитор вправе взыскать с должника? Очевидно, что должен быть установлен какой-либо предел, найден баланс интересов сторон, иначе экономическая или любая иная деятельность становилась бы непредсказуемо рискованной. Сказать, что взыскиваются лишь те убытки, для которых нарушение было не только необходимым, но и достаточным условием, невозможно, поскольку это исключит взыскание большинства из них, ведь чаще всего у убытков имеются и дополнительные условия возникновения. Но в то же время предел вменения таких убытков по мере их отдаления и осложнения дополнительными причинами должен быть найден. Если нарушение является необходимым, но не достаточным условием возникновения убытков, логично задуматься над пределами их вменения. Иначе на должника будут возложены колоссальные риски возникновения сколь угодно непредсказуемых последствий любого неосторожного нарушения своих обязательств.

Вторая же ситуация налицо тогда, когда дополнительной причиной убытков является некое обстоятельство, которое предшествовало нарушению. Убытки могут быть прямым и непосредственным следствием нарушения, и говорить об их отдаленности сложно, но возникновение таких убытков может быть абсолютно непредсказуемым, нетипичным последствием подобного нарушения, поскольку их возникновение, помимо самого нарушения, обусловлено спецификой деятельности кредитора, особенностями его личности, необычными целями вступления в договор, предшествующими фактами личной или хозяйственной жизни кредитора и т.п. Даже если нарушение является непосредственной причиной убытков, тип и размер последних в силу неких предшествующих специфических обстоятельств могут быть настолько необычными и высокими, что нарушитель просто не был в состоянии представить себе столь драматические последствия своего нарушения. Это также может провоцировать сомнения в справедливости возложения риска возникновения таких убытков на нарушителя.

Например, представим, что из-за нарушения субарендатором условий использования предмета субаренды арендатор вынужденно допустил нарушение своих собственных симметричных обязательств перед арендодателем; вместе с тем к данному моменту арендатор и вне всякой связи с деятельностью субарендатора уже допустил четыре похожих нарушения, но после этого пятого арендодатель потерял терпение и воспользовался своим правом на отказ от договора, которое было обусловлено в контракте пятью нарушениями порядка использования имущества. Объективно это пятое для арендатора и первое для субарендатора нарушение порядка использования имущества спровоцировало расторжение договора аренды и, возможно, колоссальные убытки для арендатора, но трудно отрешиться от того, что такая бизнес-катастрофа не произошла бы, если бы ранее без участия субарендатора не накопился определенный фактический состав. Или представим ту же ситуацию с субарендой, но с той особенностью, что это было разовое нарушение как для субарендатора, так и для арендатора, однако арендодатель тем не менее расторг договор аренды, поскольку в последнем было согласовано такое неожиданное условие, как право на расторжение договора по причине хотя бы и разового нарушения условий использования имущества. Да, убытки арендатора здесь находятся в объективной причинной связи с нарушением договора субарендатором, но они не произошли бы, не согласуй ранее арендатор с арендодателем столь нестандартно жесткое условие о расторжении договора.

Допустим также, что поставщик просрочил поставку некоего агрегата в согласованное место, и это спровоцировало возникновение у покупателя колоссальных убытков, размер которых превышает стоимость самого агрегата. Причиной является то, что покупатель заказывал этот агрегат для выставки, на которой планировалась презентация с его использованием, и задержка поставки на день сорвала все это мероприятие. Здесь такие значительные убытки напрямую предопределены просрочкой, но трудно отрешиться от того факта, что их взыскание несправедливо.

Обе эти взаимосвязанные проблемы взывают к поиску критерия ограничения вменения убытков. 1–4.17.3. Возможные решения проблемы вменения убытков

К сожалению, в российском праве до сих пор ясной доктрины, определяющей пределы вменения убытков, которые формально проходят тест sine qua non, не сложилось.

В некоторых странах (например, во Франции) для отсечения слишком отдаленных или прямых, но абсолютно неожиданных убытков в рамках ответственности за нарушение договора применяются два взаимосвязанных ограничителя. Во-первых, для ограничения слишком отдаленных убытков применяется правило о том, что взыскиваются только те убытки, которые являются прямым и непосредственным следствием нарушения. Те убытки, которые хотя и находятся в объективной связи с нарушением, но настолько отдалены и зависят от стольких дополнительных причин, что их трудно назвать прямым и непосредственным следствием нарушения, не взыскиваются, причем независимо от формы вины (ст. 1231-4 ГК Франции). Согласно классическому примеру, который приводил в XVIII в. Робер Потье, даже если торговец осознанно продал больное животное фермеру, он должен вернуть цену, а также возместить стоимость других животных покупателя, которые заразились и погибли, но покупатель не может требовать возмещения убытков, вызванных тем, что из-за гибели всего скота он потерял возможность возделывать землю, что привело к потере дохода и аресту его собственности за долги.

Во-вторых, в любом случае, даже если убытки являются прямым следствием нарушения и не являются слишком отдаленными, они не взыскиваются, когда в силу специфических обстоятельств (в том числе имевших место до нарушения) они настолько необычайны, что ни сам должник фактически не предвидел, ни разумное лицо на месте должника с учетом той информации, которая была доступна или должна была быть доступна должнику, не предвидело бы такие драматические последствия своего возможного нарушения в момент заключения договора. Исключением являются случаи умышленного или грубого неосторожного характера нарушения, при которых взыскиваются даже и непредвидимые убытки, если те являются прямым и непосредственным следствием нарушения (ст. 1231-3 ГК Франции). Правило о предвидимости защищает должника от необычайно высоких убытков, о риске возникновения которых в случае своего нарушения он не знал и не мог знать при заключении договора, и тем самым стимулирует кредитора раскрывать такие нестандартные риски при заключении договора, дабы должник мог адекватно оценить риски вступления в контракт, выбрать адекватный данным высоким рискам уровень мер заботливости и усилий по обеспечению надлежащего исполнения и отразить эти повышенные усилия в цене договора.

Критерий предвидимости как дополнительный ограничитель был на основе интерпретации источников римского права предложен французскими цивилистами XVI–XVIII вв. (в том числе Робером Потье), под влиянием их работ закреплен в ГК Франции, а затем был в XIX в. реципирован правом штатов США и английским правом. Сейчас данный подход закреплен в международных актах унификации частного права (ст. 7.4.4 Принципов УНИДРУА, ст. III.–3:703 Модельных правил европейского частного права, ст. 74 Венской конвенции 1980 г.). При этом английское право исключения на случай умысла и грубой неосторожности не делает в силу в целом более либерального отношения к умышленным нарушениям договора и ограничивает взыскание непредвидимых убытков даже в случае умышленного нарушения.

В целом, как представляется, в рамках такой системы потребность в наличии двух ограничителей (тест на отдаленность и тест на предвидимость) отсутствовала бы, если бы не делалось исключение для применения теста на предвидимость для ситуаций умысла и грубой неосторожности. Если убытки были вполне предвидимы, это снимает вопрос об отдаленности, и они взыскиваются; если же убытки непредвидимы, то также неважно, какова степень отдаленности, поскольку и прямые убытки в случае их непредвидимости не взыскиваются. Но введение исключения для умысла и грубой неосторожности заставляет использовать резервный ограничитель, дабы не обрушить на голову должника, нарушившего обязательство умышленно или в силу грубой неосторожности, сколь угодно отдаленные последствия нарушения.

В некоторых других правопорядках используется доктрина адекватной причинности или иные аналоги отсечения слишком отдаленных или просто неожиданных убытков, но тест на определение предвидимости на момент заключения договора не применяется (например, в Германии). Тест на адекватную причинность также ориентирует суд на то, какие убытки могут считаться естественным и прогнозируемым последствием нарушения с позиции опытного стороннего наблюдателя (и в этом очень похож на франко-английскую предвидимость), но оценивает данную прогнозируемость и обычность не на момент заключения договора, а на момент его нарушения. В то же время в Германии суд может уменьшить размер ответственности на основе правил о совместной вине, если кредитор, зная на момент заключения договора или узнав впоследствии о необычайных убытках, которые могут у него возникнуть в случае нарушения, своевременно не предупредил об этом должника, дабы позволить ему соразмерно поднять уровень мер заботливости и осмотрительности для минимизации вероятности своего нарушения. Данная система (сочетание теста на адекватную причинность, основанного на предвидимости таких последствий на момент нарушения, и правила о совместной вине для ситуаций неуведомления должника о нестандартных последствиях возможного нарушения) приводит во многих случаях к тем же результатам, что и модель предвидимости, отраженная во французском праве или актах международной унификации. Но все же различия не стоит преуменьшать, так как в теории в немецкой модели, если риск возникновения необычайных убытков открылся для самого кредитора после заключения договора, и кредитор сразу же предупредил должника о нем, в случае нарушения данный вид убытков, вероятнее всего, будет взыскан, поскольку на момент нарушения для должника его возникновение было вполне предсказуемым. В рамках французской модели предвидимость определяется строго на момент заключения договора.

У каждой из указанных и ряда иных используемых в зарубежных странах моделей решения задачи ограничения вменения убытков имеются свои преимущества и недостатки. Пока трудно сказать, что российское право выбрало какой-то конкретный вариант решения проблемы в контексте договорной ответственности. Пункт 5 Постановления Пленума ВС РФ от 24 марта 2016 г. № 7 говорит о том, что типичность возникающих убытков презюмирует наличие причинной связи, но не уточняет, что нетипичность убытков исключает их взыскание при наличии доказательств объективной причинности.

Некоторые намеки на реализацию критерия предвидимости или адекватного причинения в качестве ограничителя вменения убытков можно обнаружить в определениях СКЭС ВС РФ от 16 мая 2018 г. № 307-ЭС17-22975 или от 30 ноября 2017 г. № 307-ЭС17-9329, но ВС РФ однозначно не высказывался по вопросу о том, по какому моменту мы должны оценивать предвидимость убытков.

Кроме того, некий намек на критерий адекватной причинности можно обнаружить в п. 2 ст. 15 ГК РФ комментируемой статьи в контексте упущенной выгоды. Здесь говорится, что в качестве таковой взыскиваются «неполученные доходы, которые это лицо получило бы при обычных условиях гражданского оборота» (курсив наш. – А.К., В.Б.). Можно попытаться интерпретировать эту норму таким образом, что упущенная выгода, которая носит необычный характер и не возникла бы при обычных условиях, взысканию не подлежит. Но пока однозначной практики ВАС РФ или ВС РФ, которая закрепила бы именно указанное понимание данной нормы в качестве ограничителя сумм взыскиваемых убытков, нет. Если практика пойдет по этому пути, следует учесть, что обычность должна определяться через призму восприятия разумного лица на месте правонарушителя с учетом доступной правонарушителю информации о пострадавшем и возможных убытках на момент правонарушения (если практика не сделает выбор в пользу момента заключения договора, реализуя франко-английскую модель предвидимости убытков). Учет горизонта знаний разумного лица, имеющего тот же уровень знаний, что и правонарушитель, должен позволять взыскивать и необычайно высокую упущенную выгоду, если у правонарушителя имелись основания предполагать такие последствия. Впрочем, фразу об «обычных условиях оборота» можно толковать и иначе, видя в ней намек не на некое ограничение ответственности при взыскании упущенной выгоды, а на применимый стандарт доказывания при возмещении будущих выпадающих доходов.

На практике же до тех пор, пока ясность в вопросе об ограничении вменения находящихся в объективной причинной связи убытков в российском праве не наступила, при проведении черты, за которой возникающие убытки являются не подлежащими вменению нарушителю и возмещению, суды обычно полагаются на свое ощущение справедливости и здравого смысла. Суды не пытаются обычно артикулировать ту или иную теорию, которой они руководствуются при решении данного вопроса. Вместо этого, как правило, когда суды чувствуют, что убытки вменять нарушителю несправедливо в силу их отдаленности или необычности, они заявляют, что убытки носят не прямой, а косвенный характер, или просто указывают на то, что наличие причинной связи не установлено и, произнося эти «мантры», прикрывают свое основанное, скорее, на этической интуиции и здравом смысле решение ограничить объем ответственности.

Не менее и даже более остро стоит тот же вопрос и в деликтном праве, где применение критерия предвидимости в его классическом виде, с определением горизонта предвидимости на момент заключения договора, в большинстве случаев невозможно, но критерий адекватной причинности, оценивающий типичность и предсказуемость возникших убытков в глазах опытного наблюдателя на момент правонарушения, вполне может обсуждаться и нередко используется в зарубежном праве. 1–4.17.4. Выбирая оптимальную модель…

В целом логика в реализации теста на предвидимость убытков с определением последней на момент заключения договора имеется. Представим, например, что исполнитель, которому поручили оказать услугу к некоему сроку, не знает, что при малейшей просрочке заказчик понесет колоссальные убытки в силу неких уникальных причин, толкнувших заказчика на заключение данного договора. В подобной ситуации осторожный и заботливый исполнитель будет прикладывать разумную степень заботливости и осмотрительности, при которой его затраты не превысят возможные типичные в среднестатистической ситуации убытки заказчика в их ожидаемом размере (т.е. с поправкой на обычную вероятность самого нарушения и возникновения таких убытков). Лектору не нужно выезжать на лекцию за три часа, дабы свести к минимуму риск опоздать на лекцию на фоне низкой вероятности попасть в необычайную пробку, если обычно на дорогу уходит один час; ему нужно выбрать такой запас времени, при котором его усилия будут соразмерны возможным типичным неприятностям, с которыми может столкнуться университет, если вдруг он попадет в необычайную пробку и опоздает. Но если лектор в момент заключения договора осведомлен о необычайно высоких убытках, с которыми может столкнуться университет в случае опоздания, ему следует выехать с бо́льшим запасом времени, приложив повышенную меру заботливости и осмотрительности, но тогда и цену за свои услуги он запросит более высокую с целью покрыть издержки на принятие таких повышенных мер. Более того, знай он заранее об этих необычных убытках, которые могут возникнуть в случае малейшего опоздания, он мог бы в принципе отказаться от заключения договора, не желая принимать на себя подобные риски. Не вполне справедлива ситуация, когда заказчик не предупреждает исполнителя о необычных последствиях нарушения при заключении договора, а затем обрушивает на голову нарушившего договор исполнителя все возникшие у него необычайно высокие убытки. Как минимум в случае неумышленного характера нарушения интерес должника в защите от переноса на него таких непредвиденных негативных последствий нарушения представляется заслуживающим защиты.

Но есть и явная проблема. Она возникает в ситуации заключения долгосрочного договора (например, договора долгосрочной аренды, договора франчайзинга и т.п.), когда еще сам кредитор в момент заключения договора мог не знать о необычайно высоких убытках, которые могут у него возникнуть в случае нарушения. Если он, узнав об этом после заключения договора, немедленно и заблаговременно предупреждает о таких рисках должника, это в рамках французской модели не позволит ему взыскать убытки, случись нарушение, поскольку предвидимость в рамках данной модели определяется на момент заключения договора. В рамках немецкой модели такого заблаговременного предупреждения будет достаточно, чтобы получить право на взыскание необычных убытков. В то же время можно понять и должника, который в обратном случае, узнав о существенном росте риска возникновения серьезных негативных последствий своего нарушения после заключения договора, вынуждается принять на себя риск, на который он, возможно, не согласился бы, знай он об этом до заключения договора, и, более того, он, по сути, теперь вынуждается прилагать более серьезные меры заботливости и осмотрительности, чем он планировал при заключении договора, но права скорректировать цену ему закон уже не дает.

Конечно, должник, узнав о необычайно высоких убытках кредитора после заключения договора, может запросить корректировку цены, и если они с кредитором договорятся, то соответствующий риск возникновения необычных убытков переносится на должника. Но что, если такая корректировка была запрошена, но не одобрена, или должника в принципе не устраивает повышение уровня риска? Возможно, в подобной ситуации должник может предупредить кредитора, что он принимать дополнительные риски на себя не планирует, тем самым простимулировав кредитора принять иные меры по защите от данного риска (например, застраховать предпринимательский риск). И если должник такое возражение выдвинул, он будет защищен на случай, если его неумышленное нарушение в будущем приведет к материализации соответствующих убытков.

Представим, что покупатель заказал автомобиль в автосалоне по обычной каталожной цене, и автомобиль по условиям договора должны доставить через месяц. Через некоторое время после заключения договора, но до его получения покупатель решает отправиться на этом автомобиле в коллективный автопробег по России из Москвы во Владивосток, заказывает номера в гостиницах по маршруту следования, оплачивает взнос на участие в автопробеге и несет иные издержки, связанные с соответствующими приготовлениями. Если салон задержит доставку автомобиля хотя бы на несколько дней, участие в пробеге сорвется, и все указанные издержки покупателя станут тщетными и превратятся в убытки, но салон ничего об этом не знает, поскольку на момент заключения договора сам покупатель еще не принял такого решения. Но далее, приняв решение об участии в пробеге, покупатель сообщает салону, насколько ему важно, чтобы автомобиль пришел вовремя, и говорит, что если доставка будет задержана более чем на два-три дня, то у него образуются убытки, размер которых составляет треть стоимости самого автомобиля. Как представляется, данное сообщение должно давать покупателю право на взыскание всех этих убытков, если салон в ответ не выдвинет возражений, промолчит или заверит, что все будет в порядке. Такое поведение салона означает, что салон принял на себя данный риск. Но если салон в ответ заявит, что обычно машины приходят вовремя, и он надеется, что и в этот раз все будет в порядке, но он либо в принципе не готов принимать на себя такие повышенные риски на случай срыва отгрузки, либо готов это сделать за дополнительную премию к цене, ситуация меняется. Если при запросе ценовой корректировки между сторонами достигнут консенсус, проблема решается, и риск переносится на салон. Если же корректировка запрошена, но не согласована с покупателем, или если салон в принципе возразил против принятия на себя такого риска, последний на продавца не переносится. Если нарушение сроков далее случится, и это произойдет без умысла или грубой неосторожности со стороны продавца, покупатель не должен иметь возможность взыскать все свои убытки от срыва участия в автопробеге, а может рассчитывать лишь на взыскание той части таких убытков, которые не превышают тот уровень убытков от задержки доставки автомобиля потребителю на несколько дней, который салон мог предвидеть в момент заключения договора с опорой на обычное, среднестатистическое развитие событий.

Кроме того, возможно, стоит двинуться, в принципе, несколько иным путем и признать, что в данном вопросе не стоит искать стройный алгоритм, а логично реализовать более гибкое решение. В рамках этого пути мы оставляем данный вопрос о пределах справедливого вменения на откуп судейскому усмотрению и просто пытаемся закрепить некий набор релевантных факторов, которые должны учитываться при определении справедливого предела вменения убытков. В рамках такого альтернативного и гибкого решения и фактор предвидимости убытков на момент заключения договора (или на момент нарушения), и фактор наличия и (не)удовлетворения запроса должника о корректировке цены при появлении после заключения договора информации о необычайно высоких убытках кредитора в случае возможного в будущем нарушения, и некоторые иные факторы оказываются элементами многофакторного и комплексного теста на справедливость вменения.

Так, помимо вышеуказанных факторов, при определении вопроса о пределах справедливого вменения подлежит учету не только степень отдаленности и предвидимость возникших убытков, но и множество иных обстоятельств. Например, может и должна приобретать значение степень вины правонарушителя: очевидно, что было бы справедливо указанную планку отсечения не подлежащих вменению правонарушителю убытков устанавливать выше при умысле, чем при простой неосторожности или при отсутствии вины (когда ответственность носит безвиновный характер). Как было показано, это обстоятельство учитывается во многих странах при применении теста на предвидимость. Но очевидно, что умысел не должен влечь тотального снятия всех барьеров на пути вменения, но просто должен поднимать уровень барьера такого вменения

Кроме того, сложно игнорировать и характер того права и той нормы закона, которые были нарушены: например, чувство справедливости может взывать к тому, чтобы «планка вменимости» оказывалась выше при причинении вреда здоровью, чем при причинении чисто имущественных потерь.

Впрочем, вся эта проблематика требует дополнительной проработки. 1–4.18. Момент определения цен при расчете убытков

Согласно п. 3 ст. 393 ГК РФ, при определении размера убытков принимаются во внимание цены, которые существовали в день добровольного погашения убытков, а если они не были погашены добровольно – в день предъявления иска, но суд может принять в расчет цены на момент вынесения решения, если это соответствует обстоятельствам дела. Например, если рассмотрение спора затянулось, цены выросли, а истец просит принять в расчет цены на момент вынесения решения, суду следует пойти истцу навстречу. То же, если в течение затянувшегося периода рассмотрения спора цены упали, и ответчик просит суд рассчитать убытки по цене на момент вынесения решения.

Это положение актуально прежде всего в двух случаях.

Во-первых, оно применимо, когда погашаются не понесенные, а предстоящие расходы. Для определения размера таких предстоящих расходов необходимо определить, по какой дате определить цены на товары, услуги или работы, оплата которых и будет представлять собой те самые предстоящие расходы кредитора. Данная норма позволяет адекватно определить эту дату.

Во-вторых, указанное положение применяется при взыскании будущей упущенной выгоды, т.е. доходов, которые, не случись нарушение, кредитор получал бы за период после добровольного погашения убытков или их присуждения судом. Сами доходы нередко образуются в результате реализации кредитором товаров, работ или услуг третьим лицам. Но какие цены брать в расчет при таком «авансовом» способе погашения этих упускаемых доходов? Ведь мы не знаем, какие цены взимались бы в будущем. Также данный вопрос может иметь значение для определения величины переменных издержек, которые кредитор экономит, но которые он бы понес в будущем, если бы не нарушение. Напомним, что величина этой экономии подлежит вычитанию из суммы выпадающих за будущие периоды доходов. Комментируемая норма позволяет решить названную проблему.

Рассматриваемое положение носит общий характер, и в специальных нормах может быть установлена иная дата определения цен. Так, например, комментируемая норма могла бы теоретически применяться в сценарии взыскания абстрактных убытков за срыв договора по обстоятельствам, за которые отвечает одна из сторон, в виде разницы между ценой сорванного договора и текущей ценой на соответствующие товары, работы или услуги. Это означало бы, что мы определяем данную разницу с опорой на текущую цену на момент добровольного погашения, предъявления иска или вынесения решения в строгом соответствии с п. 3 ст. 393 ГК РФ (как это и принято в некоторых странах). Но российский законодатель пошел иным путем и в п. 2 ст. 393.1 ГК РФ в такой ситуации предписал учитывать текущую цену на момент прекращения договора. В силу правила lex specialis названное положение имеет приоритет перед общим правилом п. 3 ст. 393 ГК РФ. В то же время судебная практика может в ряде ситуаций, когда в еще более специальной норме закона указано на учет цен на момент присуждения или это следует из существа отношений, использовать здесь ту формулу, которая вытекает из п. 3 ст. 393 ГК РФ. Такие случаи встречаются (подробнее см. комментарий к п. 2 ст. 393.1 ГК РФ).

Наконец, нельзя не сказать, что комментируемая норма о моменте определения цен в силу прямого в ней указания диспозитивна и допускает согласование в договоре иного момента определения цен при расчете убытков. 1–4.19. Инфляция и убытки

Одним из проблематичных вопросов применения принципа полного возмещения убытков является учет инфляционных процессов. Инфляция снижает внутреннюю ценность денег. В условиях волатильности финансового рынка и относительно высоких темпов инфляции эта проблема стоит особенно остро. 1–4.19.1. Возмещение инфляционных потерь

Главный вопрос, который здесь возникает, состоит в том, что, с одной стороны, просрочка в погашении денежного долга влечет падение ценности денег, и это однозначно убытки, которые должны возмещаться, но, с другой стороны, в российском гражданском праве господствует так называемый принцип номинализма, согласно которому денежное обязательство, выраженное в определенной сумме денежных единиц, остается неизменным по своей сумме, несмотря на изменения в покупательной силе денежной единицы, в которой исчислена сумма денежного долга. Проблема решается за счет начисления процентов за просрочку платежа, одна из функций которой состоит в том, чтобы возместить кредитору инфляционные потери. Поэтому, как представляется, взыскание каких-либо убытков от инфляции за период просрочки платежа можно представить, только если коэффициент инфляции выше, чем уровень ключевой ставки ЦБ РФ, по которой рассчитываются проценты за просрочку по ст. 395 ГК РФ: здесь можно помыслить взыскание соответствующей разницы.

Но могут возникать ситуации, когда взыскание инфляционных убытков может быть куда более востребованным.

Так, в судебной практике высших судов есть примеры того, что в ситуации, когда применение ст. 395 ГК РФ к просроченному денежному долгу судам казалось по ряду (надуманных, как представляется) причин формально невозможным, они присуждали к возмещению инфляционных убытков (см.: Постановление Президиума ВАС РФ от 18 октября 2011 г. № 5558/11; Определение СКГД ВС РФ от 6 июля 2007 г. № 41-В07-25).

Если в договоре согласованы пени, расчет которых приводит к сумме меньшей, чем причиталась бы кредитору при начислении процентов годовых по ст. 395 ГК РФ, кредитор не вправе отринуть применение неустойки и потребовать взыскания процентов по ключевой ставке, как это прямо следует из п. 4 ст. 395 ГК РФ. Но если неустойка носит зачетный характер (а это в силу ст. 394 ГК РФ – общее правило) и кредитор не лишен возможности взыскать убытки в части, превышающей размер неустойки, и вместе с тем образовавшаяся в связи с просрочкой в оплате сумма пеней оказывается меньше уровня инфляционных потерь (определяемых с учетом коэффициента инфляции), то, как представляется, взыскание разницы в виде убытков вполне возможно. Впрочем, можно обсуждать то, насколько это будет соответствовать подразумеваемой воле сторон. Легко предположить, что стороны, спроси их об этом при заключении договора, немедленно бы пояснили, что, конечно, исключая начисление процентов по ключевой ставке и устанавливая более низкий размер пени, они не имели в виду, что кредитор может добиться взыскания разницы между уровнем пени и коэффициентом инфляции. На это можно было бы возразить, что если стороны хотели путем установления таких пени ограничить ответственность, то им следовало бы согласовать исключительный характер такой неустойки и заблокировать в принципе взыскание убытков. В целом данный вопрос пока в судебной практике не прояснен.

Возникает также вопрос об инфляционных потерях и в связи с тем, что российская судебная практика пока не допускает начисление процентов годовых на суммы уже материализовавшихся убытков (уже понесенных до момента присуждения расходов или уже упущенных доходов, которые кредитор получил бы, не случись нарушение) до момента присуждения. Соответственно, проценты не покрывают падение покупательной способности денег в период с момента возникновения убытков и до момента вступления в силу решения суда об их взыскании. Это приводит к тому, что в течение данного временного разрыва, который может растянуться на годы, могут возникнуть инфляционные потери. Если понесенные кредитором расходы в 2014 г. будут возмещены на основании судебного решения лишь в 2020 г., это не приведет к полному возмещению, так как покупательная способность денег за указанные годы сильно упала. Выходом является либо смещение начала начисления процентов к дате возникновения убытков или дате предъявления нарушителю расчета убытков с требованием их погашения (см. подробнее п. 1–4.27 комментария к настоящей статье), либо добавление к сумме доказанных убытков инфляционных потерь за период с момента материализации убытков до момента их присуждения. Но пока ни одно из этих решений в полной мере не подтверждено в практике ВС РФ.

Также стоит отметить, что судебная практика почему-то блокирует начисление процентов годовых на сумму не внесенных вовремя предоплаты или аванса (подробнее см. комментарий к ст. 395 ГК РФ). Теоретически это открывает возможность взыскания в такой ситуации мораторных убытков в размере инфляционных потерь. Например, если покупатель задержал внесение предоплаты на полгода, и тем самым момент осуществления обмена был смещен на данный срок, а за данный период инфляция «съела» 5% от соответствующей суммы, можно обсуждать взыскание инфляционных убытков. Впрочем, указанную проблему проще было бы просто не порождать: есть большие сомнения в логичности блокирования начисления мораторных процентов на сумму не внесенной вовремя предоплаты.

Также остается отметить, что в некоторых ситуациях, когда суд присуждает к возмещению будущих убытков (например, при присуждении к уплате возмещения у потерпевшего выпадающих в будущем доходов в связи с утратой трудоспособности), защиту от инфляции обеспечивает механизм индексации, предусмотренный в ст. 318 ГК РФ (подробнее см. комментарий к данной статье в рамках другого тома серии #Глосса102). 1–4.19.2. Ставка дисконтирования

Фактор инфляции может учитываться при взыскании убытков и в ином ракурсе. Когда пострадавшему присуждают выпадающие будущие доходы в составе упущенной выгоды, он здесь и сейчас (при условии исполнения решения суда без задержек) получает суммы, которые он, не случись нарушение, получил бы, возможно, намного позднее. При этом с учетом инфляции те будущие доходы имели бы меньшую покупательную способность. То же и при присуждении предстоящих расходов, когда суд взыскивает с нарушителя сумму, которую кредитор должен будет понести в будущем. Если суду при вынесении решения очевидно, что разрыв во времени между моментом «авансирования» таких убытков и моментом, когда данные убытки материализовались бы, значителен, трудно игнорировать фактор инфляции. Иначе это будет приводить к получению кредитором в результате получения номинального значения будущих убытков сверхкомпенсации.

Чтобы исправить ситуацию, как минимум по общему правилу необходимо применение ставки дисконтирования и уменьшения суммы присуждаемых убытков с учетом ожидаемой инфляции. Данная проблема особенно остро встает при взыскании убытков при срыве долгосрочного договора и взыскании убытков по ст. 393.1 ГК РФ в виде конкретной или абстрактной ценовой разницы (подробный разбор проблемы дисконтирования в контексте этой ситуации см. в комментарии к п. 1 ст. 393.1 ГК РФ).

Иначе говоря, здесь возникает проблема, схожая с вопросом о зачете выгод к убыткам (compensatio lucri cum damno), о котором речь шла в п. 1–4.10 комментария к настоящей статье. Применение ставки дисконтирования выглядит как вполне адекватное решение этой проблемы103. 1–4.20. Валюта обязательства по возмещению убытков и проблема волатильности курсовой конъюнктуры 1–4.20.1. Курс пересчета убытков, понесенных в иностранной валюте

Обязательство по возмещению убытков носит денежный характер. По умолчанию денежные обязательства между резидентами РФ номинируются и погашаются в российских рублях (ст. 140, 317 ГК РФ). Расчеты между резидентами в иностранной валюте допускаются только в случаях, специально предусмотренных в законе; при этом Федеральный закон от 10 декабря 2003 г. № 173-ФЗ «О валютном регулировании и валютном контроле» таких исключений для обязательств по возмещению убытков не содержит. Соответственно, требования о возмещении убытков одного российского резидента к другому должны быть выражены в рублях. Из этого следует, что, даже если лицо в связи с нарушением своего права или наступлением иных обстоятельств, дающих ему право на возмещение убытков, понесло расходы в иностранной валюте (например, экспортер в связи с непоставкой ему российским производителем продукции сорвал сроки экспортной поставки данной продукции иностранному конечному покупателю и выплатил такому покупателю штраф в иностранной валюте) или упустило возможность получить некий валютный доход, это лицо вправе рассчитывать на получение от ответчика не иностранной валюты, а рублей.

Здесь возникает вопрос о том, по какому курсу осуществлять пересчет валютных расходов или упускаемых валютных доходов в рубли. Возможным решением здесь было бы взыскание соответствующей суммы иностранной валюты с пересчетом в рубли на момент добровольного погашения убытков либо – в случае судебного взыскания – на день обращения в суд или присуждения с опорой на п. 3 ст. 393 ГК РФ.

Теоретически на случай судебного присуждения убытков, понесенных исходно в валюте, но подлежащих погашению в рублях, можно рассмотреть и альтернативное решение – допущение по просьбе истца взыскания убытков с номиналом в валюте, но с пересчетом в рубли на момент исполнения судебного решения. Это позволит истцу минимизировать риски курсовых колебаний. 1–4.20.2. Валюта охранительного долга по возмещению убытков по обязательству с участием нерезидента

Несколько другая ситуация возникает в тех случаях, когда обязательственное правоотношение по возмещению убытков связывает резидента и нерезидента. Здесь ст. 6 Федерального закона от 10 декабря 2003 г. № 173-ФЗ «О валютном регулировании и валютном контроле» допускает расчеты в иностранной валюте. Соответственно, теоретически мыслимо погашение убытков, возникших изначально в валюте, в той же иностранной валюте. Согласно абзацу первому п. 32 Постановления Пленума ВС РФ от 22 ноября 2016 г. № 54, «[т]ребование о взыскании денежных средств в иностранной валюте, выступающей валютой платежа, подлежит удовлетворению, если будет установлено, что в соответствии с законодательством, действующим на момент вынесения решения, денежное обязательство может быть исполнено в этой валюте (статья 140 и пункты 1 и 3 статьи 317 ГК РФ)»; в этом случае «[в]зыскиваемые суммы указываются в резолютивной части решения суда в иностранной валюте». Если у ответчика нет валютных счетов, пристав-исполнитель будет обращать взыскание на денежные средства на рублевых счетах ответчика или иное его имущество.

Как представляется, в контексте договорных споров валюта, в которой погашаются убытки, должна соответствовать той валюте, в которой стороны правомерно договорились производить расчеты по договору. Если сами убытки возникли в виде расходов или упускаемой выгоды в иной валюте, такие убытки должны быть пересчитаны по соответствующему курсу в валюту договора. Вопрос о моменте определения курса пересчета должен здесь решаться на основе того же правила, которое применимо к пересчету валютных убытков в рублевое притязание по их возмещению104. 1–4.20.3. Валютная оговорка

Если долг номинирован и подлежит погашению в рублях, колебания курса рубля по отношению к той или иной иностранной валюте (т.е. внешней ценности денег) значения не имеют. Падение курса рубля само по себе не приводит к росту объема денежного обязательства по возмещению убытков. Обратное можно помыслить, если будет доказано, что кредитор с большой вероятностью перевел бы рублевые средства, получи он их от должника вовремя, в иностранную валюту и не понес бы финансовые потери от девальвации рубля (например, когда кредитор – это иностранная компания или дочернее предприятие иностранной компании и держит свободные денежные остатки в иностранной валюте).

Но особая ситуация может иметь место в случае наличия в договоре валютной оговорки (ст. 317 ГК РФ), согласно которой размер денежного долга, за исключением установленных в законе запретов, может определяться через указание на ту или иную сумму иностранной валюты, но платежи предполагаются в рублях с пересчетом по тому или иному курсу (по умолчанию в силу ст. 317 ГК РФ это курс ЦБ РФ на момент платежа). Данная оговорка защищает кредитора от девальвации рубля в отношении основного денежного обязательства, но не означает ли ее наличие в контракте, что она применима к любым расчетам по договору, и в том числе к возмещению убытков? Теоретически мыслима такая конструкция, в рамках которой изначально понесенные в рублях убытки переводятся в валютный эквивалент по курсу их возникновения, а далее должник обязан погасить убытки в размере, соответствующем этой валютной сумме, с пересчетом в рубли по курсу на момент платежа. Но вряд ли ее можно подразумевать. Подобная сложная конструкция, видимо, вполне законна в тех случаях, когда стороны ее прямо согласовали. Но при отсутствии такой расширенной валютной оговорки, охватывающей не только уплату цены договора, но и обязательства по возмещению убытков, вряд ли эта конструкция может применяться.

Сложнее выглядит ситуация, когда при наличии в договоре валютной оговорки убытки взыскиваются, что называется, на будущее время. Например, долгосрочный договор аренды, содержащий валютную оговорку, прекращен вследствие нарушений арендатором обязательства по уплате арендной платы. В связи с этим арендодатель в силу ст. 393.1 ГК РФ может требовать возмещения либо ценовой разницы между прекращенным договором и замещающим договором аренды (п. 1 ст. 393.1 ГК РФ), либо разницы в цене прекращенного договора аренды и текущими арендными ставками в отношении аналогичных объектов (п. 2 ст. 393.1 ГК РФ). Какой же валютный курс в таком случае следует использовать при расчете компенсации за срыв договорной программы за годы вперед? Определение данного курса необходимо, поскольку образовавшаяся конкретная или абстрактная ценовая разница номинируется в иностранной валюте, но погашаться должна в рублях, и при этом мы не знаем, какой курс будет в будущем на даты, когда арендатор вносил бы соответствующие платежи в счет арендной платы, если бы договор не был расторгнут, а следовательно, мы точно не можем определить, каков рублевый размер возникающих убытков, поскольку неизвестно, какой курс будет иметь место на соответствую­щие даты в будущем.

Здесь возможны, например, следующие решения: 1) курс на дату заключения замещающего договора аренды (если он был заключен); 2) курс на дату прекращения нарушенного договора (если взыскиваются убытки на основании п. 2 ст. 393.1 ГК РФ, определенные на основе абстрактной разницы между ставкой прекращенного договора аренды и среднерыночными ставками); 3) курс на дату добровольного погашения, а при судебном взыскании – на дату предъявления иска или присуждения убытков (с опорой на п. 3 ст. 393 ГК РФ).

Но возможно двинуться и иным путем. Главным ориентиром для суда при определении размера компенсации является принцип полного возмещения убытков. Если абсолютно точно подсчитать позитивный интерес затруднительно, следует приближаться к искомой точности настолько, насколько это представляется возможным. Курсовая разница в составе убытков должна быть определена так, чтобы кредитор, получив эту компенсацию, оказался в положении, ближайшем к тому, в каком он находился бы, если бы прежний договор не был нарушен и исполнялся надлежащим образом. Понять, какой курс будет в будущем, после присуждения или добровольного погашения убытков, невозможно. Поэтому здесь можно было бы взять за основу средневзвешенный курс соответствующей валюты за период с момента прекращения до момента присуждения убытков, дабы, насколько это возможно, исключить фактор случайных краткосрочных взлетов или падений курса на дату расторжения, заключения замещающей сделки, добровольного погашения или присуждения убытков.

Впрочем, все указанные вопросы однозначного решения в российской судебной практике пока не имеют и заслуживают специального исследования. 1–4.20.4. Девальвация в период просрочки должника или кредитора

Если в договоре имеется валютная оговорка, нарушитель договора не может извлекать выгоду из факта выгодного колебания курса в свою пользу в период просрочки. Если, например, курс иностранной валюты в период просрочки падает, должник не может рассчитывать на оплату долга по курсу на момент платежа по общему правилу ст. 317 ГК РФ и выиграть от падения курса в этот период; в такой ситуации он должен платить по курсу на момент начала просрочки.

В равной степени, если должник по денежному обязательству был вынужден заплатить позже, чем та дата, в которую он планировал платить, по причине просрочки кредитора (например, уклонения от получения платежа) или неисполнения кредитором своего встречного предшествующего исполнения, к которому был привязан срок платежа (например, при просрочке поставщика в поставке товара и смещении срока платежа, который по условиям договора должен был производиться после поставки), и в период образовавшейся вынужденной задержки курс иностранной валюты вырос, должник должен иметь право заплатить долг по курсу, который был на момент, в который платеж должен был быть внесен, если бы кредитор вел себя корректно, а не на момент фактического платежа, как того требует ст. 317 ГК РФ. Кредитор не может своими неправомерными действиями создать такую ситуацию, в которой валютная оговорка приведет к возрастанию рублевого эквивалента долга.

Эта очевидная идея вытекает из правила п. 4 ст. 1 ГК РФ, согласно которому никто не вправе извлекать преимущества из своего неправомерного поведения, и находит поддержку в судебной практике (см. Определение СКГД ВС РФ от 8 августа 2017 г. № 5-КГ17-117).

Саму эту идею можно реализовать через взыскание соответствующей курсовой разницы в качестве мораторных убытков за просрочку должника (в первом примере) либо взыскания убытков с кредитора за просрочку исполнения встречного обязательства или просрочку кредитора (во втором примере). Но, возможно, логичнее и проще просто выводить из п. 4 ст. 1 ГК РФ право пострадавшей стороны сослаться на возможность пересчета размера самого долга с учетом иной даты определения курса. Пункт 3 ст. III.–2:109 Модельных правил европейского частного права решает первую из указанных проблем (падение курса в период просрочки должника), просто давая кредитору право выбора требовать оплаты либо по курсу на момент наступления срока платежа, либо по курсу на момент фактического платежа. 1–4.21. Учет субъективной ценности объекта посягательств или предмета договорного предоставления

Далеко не всегда дефект в осуществленном предоставлении делает полученное объективно менее ценным с точки зрения рыночных цен, чем то, на что был вправе рассчитывать кредитор. Например, продавец может поставить автомобиль не того цвета, который был согласован. Дефект налицо, но рыночная цена такого автомобиля может не отличаться от цены автомобиля согласованного в договоре цвета. Более того, может случиться так, что рыночная цена исполненного даже выше, чем цена того, что было обещано. В подобной ситуации нарушение налицо, но выпадения возможности прирастить имущественную массу и какие-либо иные имущественные потери, измеряемые объективно, нет. Предоставление по договору может иметь чисто субъективную ценность для кредитора, но суд, рассматривающий спор, вынужден ориентироваться на объективные показатели (рыночные цены), так как адекватно и достоверно оценить субъективную ценность он, как правило, не может.

Та же проблема возникает и при повреждении имущества. Объективная рыночная стоимость поврежденного имущества может не отличаться от рыночной стоимости неповрежденного имущества или отличаться крайне незначительно, но субъективный интерес правообладателя может быть попран крайне серьезно. То же и с гибелью вещи: погибшая вещь может не иметь никакой рыночной стоимости, но иметь для правообладателя колоссальную субъективную ценность (например, как память о предках или семейная реликвия). Тот же вопрос встает и при изъятии государством недвижимости в публичных интересах. Компенсация неминуемо будет рассчитываться исходя из рыночных показателей, но в конкретной ситуации субъективная ценность данного объекта может быть намного выше.

В целом у объектов оборота нет априорной объективной ценности. Нельзя сказать, сколько объективно стоит галлон чистой воды и что он стоит меньше, чем золотая брошь. Все, что есть объективного в вопросах ценности, – это рыночная цена, которая может быть подвижна и меняться под воздействием спроса и предложения. Рыночная цена определяется по итогам сбора статистики совершения сделок по поводу того же предмета в определенном регионе и в определенное время. Легко представить себе обстоятельства, при которых рыночная цена галлона воды будет выше рыночной цены золотой броши. Но объекты и права для каждого конкретного лица в конкретных условиях могут иметь сугубо субъективную ценность, принципиально отличную от того, что мы увидим, взглянув на статистику рыночных цен в заданный период и в соответствующем регионе. Даже если объект объективно в глазах рынка неуникален, рыночная цена может не соответствовать той субъективной ценности, которую данный объект имеет для конкретного лица, так как у последнего в отношении него может присутствовать «интерес особого пристрастия».

Кроме того, если объект или право уникальны и нет развитого рынка абсолютных аналогов, статистика рыночных цен либо отсутствует, либо при обработке данных рынка неких отдаленных аналогов теряет свою убеждающую силу. Сколько стоит непубличная IT-компания либо тот или иной уникальный патент, участие кинозвезды в съемках блокбастера, конкретное право требования о взыскании спорного долга и т.п.?

В идеале возмещение убытков, чтобы реализовать свою функцию инструмента восстановления status quo или обеспечения денежного эквивалента попранного права, должно учитывать субъективную ценность нарушенного права, но проблема в том, что адекватно определить эту ценность суд не может. Субъективная ценность проявляется вовне в готовности обладателя произвести отчуждение блага или права по определенной цене. Если человек согласен продать семейную реликвию за 1 млн руб., значит, субъективная ценность этого объекта для него меньше данной величины: он бы не продал ее, если бы ценил ее выше. Но такое выявление субъективной ценности происходит только в рамках добровольных трансакций, сделок. В случае же нарушения права нет фактора добровольности, поскольку право нарушается или отнимается без согласия правообладателя. Поэтому субъективная ценность оказывается, как правило, скрытой.

Когда правообладатель обращается в суд и сталкивается с необходимостью доказать свои убытки, он практически неминуемо лишается возможности достоверно доказать утраченную субъективную ценность, и единственной альтернативой оказывается опора на объективные, статистические данные о рыночных ценах, которые далеко не всегда адекватно отражают субъективную ценность. Возможно, человек никогда бы не продал построенный его отцом дачный дом, к которому человек лично сильно привязан и с которым у него связаны ностальгические воспоминания о детских годах и умершем отце, менее чем за 10 млн руб., но если по вине арендатора дом сгорел, и истец вынужден доказывать свои убытки, ему будет сложно доказать эту субъективную ценность, и придется опираться на статистику цен продажи похожих домов или статистику цен на строительные работы по возведению такого же дома. Обе цифры могут оказаться куда ниже тех 10 млн руб., составляющих субъективную ценность.

Эта проблема практически нерешаема в рамках института возмещения убытков, если придерживаться принципа компенсационной природы ответственности. Попыткой минимизировать последствия данной проблемы является опция присуждения сверхкомпенсационных мер ответственности (например, по модели карательных убытков в США). Угроза применения такой кары вынудит претендента на некое право или потенциального нарушителя договора вместо циничного нарушения, вынуждающего потерпевшего обращаться в суд и доказывать свои убытки и почти неминуемо лишаться разницы между субъективной ценностью и рыночным измерением интереса, вступать в переговоры и предлагать выкупить соответствующий объект, согласие на расторжение или изменение договора. Если в ходе переговоров стороны ударят по рукам, это значит, что размер согласованной компенсации не меньше субъективной ценности. Но данная опция неуместна в сценарии неумышленного нарушения. Исключение может составлять ситуация взыскания неправомерно полученного нарушителем дохода: применение такой меры ответственности при отсутствии умысла может обсуждаться.

Другой ответной реакцией права могло бы быть более активное присуждение морального вреда, одной из функций которого могла бы быть компенсация за утраченную и недоказуемую в составе обычных убытков субъективную ценность. Но такая компенсация в любом случае определяется «на глазок» или, как говорят в некоторых странах, по «правилу большого пальца» и далеко не всегда приведет к тому, что пострадавший в итоге получит столько, сколько он согласился бы взять за отчуждение права на основе добровольной сделки. Кроме того, возмещение морального вреда в российском праве далеко не всегда доступно пострадавшему, если нарушено его имущественное право: по общему правилу (за рядом исключений, среди которых ключевое значение имеет случай нарушения прав потребителя) моральный вред в подобной ситуации не взыскивается, и, как считают суды, для обоснования такого взыскания необходимо установить, какое личное неимущественное право или нематериальное благо было одновременно попрано.

В связи с этим с учетом имманентно присущей институту убытков проблемы недокомпенсации в результате игнорирования субъективной ценности попранного права немаловажную роль играют инструменты не компенсационной, а абсолютной защиты права, если они в принципе применимы (иск о присуждении к исполнению в натуре, виндикация и негаторный иск, требование о восстановлении нарушенного права, оспаривание сделки и возврат выбывшей вещи в натуре и т.п.). Доступность таких способов защиты вынуждает претендентов в ряде случаев воздерживаться от циничных посягательств на гражданское право и вступать с правообладателем в переговоры, направленные на совершение добровольной трансакции, которая в случае успешного завершения переговоров неминуемо гарантирует правообладателю получение истинной субъективной ценности права или блага. В литературе по экономическому анализу права в данном контексте говорят о защите по модели property rule в противоположность компенсационной защите (по модели liability rule). Впрочем, и у этих инструментов защиты есть свои ограничители.

В то же время здесь возникает крайне важный практический вопрос: что, если правообладатель в рамках спора о взыскании убытков может достоверно доказать свою субъективную ценность, превышающую объективную рыночную цену? Может ли он претендовать в этом случае на взыскание убытков в сумме, соответствующей такой субъективной ценности? Допустим, собственник той самой дачи, о которой речь шла выше, сможет доказать, что ранее он вел переговоры с рядом потенциальных покупателей и отвергал любые предложения ниже 10 млн руб. В такой ситуации субъективная ценность была выявлена и может быть более или менее достоверно определена.

Но возможна и обратная ситуация. Что, если истец рассчитывает свои убытки на основе рыночных цен, а ответчик каким-то образом достоверно доказывает, что субъективная ценность блага для истца ниже? Например, по вине соседа погибает старый трактор собственника, и последний обращается в суд с иском о взыскании рыночной стоимости трактора в размере 1 млн руб. Может ли ответчик защищаться, доказывая, что сам трактор представлял для истца меньшую субъективную ценность, что подтверждается тем, что ранее истец предлагал ответчику купить такой трактор за 500 тыс. руб.?

Эти вопросы заслуживают обсуждения. Как представляется, есть логика в том, чтобы исходить из следующего: рыночные цены (объективные данные статистики) определяют минимум компенсации, и ответчик не может добиться ее снижения, даже если докажет, что субъективная ценность для истца ниже. Перспектива же взыскания доказанной более высокой субъективной ценности кажется вполне обсуждаемой.

Более того, как минимум в одном сценарии выявление субъективной ценности вполне реализуемо. Речь идет о ситуациях, когда из-за нарушения договора последний срывается, лишая кредитора возможности реализовать задуманную операцию, и кредитор выбирает в качестве расчета убытков, вызванных срывом контракта, взыскание понесенных им на основе доверия к контракту и перспективам его исполнения прямые и альтернативные (т.е. упущенные альтернативные возможности) издержки, которые оказались тщетными на фоне срыва контракта. Доказать, какова была субъективная ценность участия рок-группы на свадьбе для заказавших эту услугу молодоженов, крайне проблематично, но очевидно, что она как минимум была больше, чем уплачиваемая цена в совокупности с теми дополнительными издержками, которые молодожены понесли для того, чтобы обеспечить участие данной группы на свадебной вечеринке, и в связи с подготовкой к этому выступлению (например, затраты на аренду звукового оборудования и оформление сцены). Возврат цены происходит не по правилам об убытках, а на основании п. 4 ст. 453 ГК РФ, но иные тщетные затраты могут стать мерилом позитивного интереса в его субъективном измерении (подробнее см. п. 1–4.5.3 комментария к настоящей статье). 1–4.22. Правило de minimis

Согласно ст. VI.–6:102 Модельных правил европейского частного права тривиальный (крайне незначительный) вред не подлежит возмещению деликтным иском. Это правило, именуемое de minimis, достаточно хорошо известно европейскому праву. В принципе, оно представляется логичным и применимым в контексте взыскания убытков по любым основаниям. Если истец требует возмещения нескольких рублей убытков, беспокоя по такому поводу ответчика и судебную систему, ему следует отказать в иске со ссылкой на злоупотребление правом (ст. 10 ГК РФ). Но речь должна идти о действительно тривиальном ущербе, не оставляющем сомнения, что поведение истца носит характер заведомого злоупотребления в форме шиканы или в иной форме.

На практике нередко в крупных договорах (в частности, в сделках купли-продажи акций или доли в ООО) встречаются условия об ограничении объема ответственности по модели de minimis с установлением минимальной суммы убытков, возмещения которой истец может требовать от ответчика. 1–4.23. Уточнение методики определения убытков в законе или договоре

В ряде случаев для отдельных случаев закон или принятое в рамках делегированного правотворчества постановление Правительства РФ могут устанавливать специальные правила расчета убытков. Например, гл. 59 ГК РФ предусматривает подробные правила расчета убытков в связи с потерей кормильца (ст. 1088 и 1089 ГК РФ).

Постановление Правительства РФ от 7 мая 2003 г. № 262 утвердило правила возмещения собственникам земельных участков, землепользователям, землевладельцам и арендаторам земельных участков убытков, причиненных временным занятием земельных участков, ограничением прав собственников земельных участков, землепользователей, землевладельцев и арендаторов земельных участков либо ухудшением качества земель в результате деятельности других лиц. В развитие этого Постановления Приказом Минэкономразвития России от 14 января 2016 г. № 10 утверждены соответствующие методические рекомендации расчета убытков.

Также нельзя не упомянуть Временную методику определения размера ущерба (убытков), причиненного нарушениями хозяйственных договоров (приложение к Письму Госарбитража СССР от 28 декабря 1990 г. № С-12/НА-225). Данная методика определяет ряд нюансов определения убытков при нарушении обязательств, но также указывает на возможность применения содержащихся в ней правил и к деликтной ответственности. Отдельные фрагменты этой методики потеряли свою актуальность в свете перехода к рыночной экономике (например, отсылки к плановым показателям), но в остальной части ее положения могут применяться как имеющие рекомендательное значение. Признавать за указанным документом значение нормативного правового акта не следует.

Рекомендации по расчету и доказыванию убытков при нарушении антимонопольного законодательства закреплены в разъяснении Президиума ФАС России от 11 октября 2017 г. № 11 «По определению размера убытков, причиненных в результате нарушения антимонопольного законодательства».

Могут ли уточнить порядок расчета убытков сами стороны в своем соглашении?

Как представляется, принцип свободы договора это допускает. Если сама формула расчета убытков выглядит экономически оправданно и справедливо (как в вышеприведенном случае) и просто помогает судам и самим сторонам нащупать ту модель расчета убытков, которая наиболее экономически и этически адекватна, судам следует взыскивать убытки, рассчитанные по согласованной формуле. Некоторые подтверждения тому можно обнаружить и в законе (согласно п. 3 ст. 393 ГК РФ сторонам договора прямо предоставляется возможность отступить от общего правила, определяющего место и момент фиксации цен, учитываемых при определении размера убытков), и в судебной практике (см. Постановление Президиума ВАС РФ от 15 сентября 2009 г. № 4762/09).

В то же время здесь возникает сложный вопрос дифференцированной квалификации. Если применение установленной сторонами формулы убытков будет приводить к сумме, которая заведомо ниже той суммы убытков, которая была бы определена с применением общих правил расчета убытков (т.е. фиксировать заведомую недокомпенсацию), впору говорить о согласовании в договоре механизма ограничения договорной ответственности, что, в принципе, возможно с точки зрения правил ст. 15 и 400 ГК РФ, но здесь применимы те ограничения, которые применимы к таким соглашениям (например, п. 2 ст. 400 или п. 4 ст. 401 ГК РФ). Если же согласованный расчет приводит к сумме, которая значительно выше действительного размера убытков, который мог бы быть определен с учетом применения общих правил (т.е. фиксирует заведомую сверхкомпенсацию), это также законно, но здесь следует говорить о своеобразном варианте согласования договорной неустойки, и, соответственно, мыслимо применение правил о неустойке (в том числе ст. 333 ГК РФ). 1–4.24. Исковая давность по искам о взыскании убытков

Важным является вопрос о том, с какого момента начинает течь исковая давность по требованиям о возмещении убытков. Согласно п. 1 ст. 200 ГК РФ, если законом не установлено иное, течение срока исковой давности начинается со дня, когда лицо узнало или должно было узнать о нарушении своего права и о том, кто является надлежащим ответчиком по иску о защите этого права. Логика этой нормы в том, что некорректно начинать рассчитывать исковую давность с момента, когда истец не имел достаточной информации для инициирования судебной защиты своего права.

Но что, если кредитор уже знает о нарушении своего права и том, кто его право нарушил, однако предъявить иск о взыскании убытков не может, поскольку сами убытки еще не сформировались? В контексте требования о возмещении убытков вполне возможна ситуация, когда убытки возникают позднее факта нарушения права.

Наиболее типична такая ситуация для случаев возникновения вреда здоровью. Сам этот вред может спровоцировать расходы на лечение или выпадение доходов намного позже даты нарушения права. Но здесь на помощь приходит ст. 208 ГК РФ, которая по требованиям о возмещении вреда здоровью и жизни ограничивает применение правил об исковой давности.

Тем не менее полностью данная проблема не теряет своей актуальности, поскольку проблема отложенной материализации убытков может проявлять себя и при причинении вреда имуществу или в связи с нарушением договора. К таким требованиям давность применяется, и если считать давность с момента, указанного в п. 1 ст. 200 ГК РФ, то возникает не вполне нормальная ситуация, когда иск о взыскании убытков кредитор предъявить еще не может, поскольку сами убытки еще не возникли, а давность уже течет. Такое положение вещей ненормально и противоречит сути исковой давности.

Представим, что поставщик материалов нарушил сроки поставки материалов субподрядчику, выполняющему строительные работы. Это привело к срыву сроков выполнения работ субподрядчиком, а также к нарушению сроков выполнения работ генподрядчиком по договору с заказчиком. Заказчик далее предъявляет иск о взыскании своих убытков в связи с просрочкой к генподрядчику и по прошествии долгих судебных разбирательств добивается успеха. После этого генподрядчик предъявляет к субподрядчику иск о взыскании компенсированных им заказчику, а также иных убытков, и на рассмотрение данного иска тоже уходит более года. И только после того, как субподрядчик возместил генподрядчику его убытки, субподрядчик узнает, каковы его собственные убытки, которые он вправе взыскать с поставщика материалов. Но к этому моменту, вполне вероятно, срок давности по такому требованию истечет.

Ситуация становится еще более драматической, если в силу закона установлен сокращенный срок давности (например, п. 1 ст. 725 ГК РФ в отношении требований, связанных с качеством работ, выполняемых по договору подряда, за исключением подряда строительного).

Другой пример: застройщик допускает просрочку в сдаче жилого дома, а покупатель, прождав более трех лет и потеряв надежду, заявляет отказ от договора, после чего предъявляет иск о взыскании убытков, вызванных вынужденным расторжением договора по правилам п. 5 ст. 453 и ст. 393.1 ГК РФ (например, убытков в виде разницы между ценой расторгнутого договора и ценой замещающей сделки, заключенной кредитором с третьим лицом после расторжения). До момента расторжения покупатель не только не страдает от такого вида убытков, но и не имеет оснований рассчитывать на их взыскание, поскольку ожидал просроченного исполнения и надеялся дождаться сдачи дома в эксплуатацию. С какого момента рассчитывается давность на взыскание таких убытков – с момента нарушения договора или с момента расторжения нарушенного договора?

Есть основания думать, что давность по требованиям о возмещении убытков не начинала течь ранее, чем потенциальный истец узнал или должен был узнать о том, что у него возникли убытки и определены их тип и размер. При этом такое требование в любом случае задавнивается по прошествии 10 лет объективной давности с момента, когда право было нарушено (п. 2 ст. 196 ГК РФ) (впрочем, данная объективная давность в силу п. 9 ст. 3 Федерального закона от 7 мая 2013 г. № 100-ФЗ начнет применяться только с 1 сентября 2023 г.).

Согласно ст. III.–7:301 Модельных правил европейского частного права течение давности приостанавливается на период, в течение которого кредитор не знает и не может разумно предполагаться знающим либо о личности нарушителя, либо о фактах, на которых основано требование, включая для требования о возмещении убытков вид причиненного вреда. Это решение задействует институт приостановления исполнения, но, возможно, в контексте российского права было бы логичнее просто смещать момент начала расчета срока давности.

Отсутствие упоминания данного критерия в ст. 200 ГК РФ само по себе не является абсолютным препятствием, поскольку до 1 сентября 2013 г. отсутствие в той же норме указания на такой субъективный элемент, как знание о надлежащем ответчике, не препятствовало судам выводить его из телеологического толкования закона (п. 12 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 13 ноября 2008 г. № 126). Если признать, что ст. 200 ГК РФ пытается реализовать идею о том, что давность не начинает течь, пока будущий истец не узнал обо всех ключевых обстоятельствах, которые позволили бы ему рассчитывать на удовлетворение иска, то вполне возможны расширительная интерпретация п. 1 ст. 200 ГК РФ или обоснование обсуждаемого решения со ссылкой на аналогию права (п. 2 ст. 6 ГК РФ).

В судебной практике ВС РФ в последние годы стали встречаться определения, в которых применяется похожий подход к расчету давности по требованиям о взыскании убытков (см. определения СКЭС ВС РФ от 29 января 2018 г. № 310-ЭС17-13555, от 19 ноября 2018 г. № 301-ЭС18-11487 и от 9 сентября 2021 г. № 302-ЭС21-5294; определения СКГД ВС РФ от 11 мая 2021 г. № 16-КГ21-4-К4 и от 10 августа 2021 г. № 22-КГ21-4-К5). Но пока окончательной ясности по данному вопросу нет.

При этом, естественно, если в качестве убытков заявляются расходы, понесенные после того, как право было нарушено, или выгода, упущенная после нарушения, но сами эти суммы истец мог бы относительно точно рассчитать и предъявить к взысканию до их материализации, начало течения давности не должно откладываться до момента, когда расходы были фактически понесены, а выгода – упущена. Статья 15 ГК РФ допускает возмещение будущих неизбежных расходов, а возмещение упущенной выгоды также позволяет перспективный гипотетический расчет. Поэтому, если, например, нарушение привело к тому, что кредитор в течение нескольких лет после нарушения недополучал те или иные доходы, начало расчета давности не смещается по каждому случаю неполучения соответствующего дохода до момента фиксации их выпадения по сравнению с ожиданиями в бухгалтерском учете кредитора. Если выпадающие доходы вполне были предвидимы истцом и могли быть им рассчитаны на будущее с достаточной степенью точности, давность должна начинать течь с момента, когда истец получил реальную возможность рассчитывать на признание подобного предварительного расчета соответствующим стандарту доказывания (в качестве примера см. Постановление Президиума ВАС РФ от 16 марта 2004 г. № 6065/03). Поэтому обсуждаемое здесь решение смешения момента начала давности до момента, когда истец узнал или должен был узнать о своих убытках, надо понимать с учетом данной оговорки.

Если материализация убытков обусловлена осуществлением кредитором тех или иных преобразовательных правомочий (например, убытки за срыв контракта в сценарии его нарушения и последующего расторжения), неразумное затягивание осуществления таких правомочий не должно влечь откладывания момента начала исчисления давности. Последняя должна начинать исчисляться с момента, в который разумное лицо на месте кредитора их осуществило бы (подробнее см. комментарий к ст. 393.1 ГК РФ).

Наконец, необходимо обратить внимание на то, что в ситуации, когда речь идет о взыскании убытков за нарушение обязательства, которое еще не исполнено, следует отличать давность по самому основному регулятивному требованию и давность по дополнительному охранительному требованию о возмещении убытков (например, мораторных убытков). Исковая давность по этим притязаниям исчисляется сепаратно. И дело не только в том, что, если принять вышеуказанную позицию, момент начала исчисления давности по этим требованиям может быть разным. Дело в том, что сам ход течения давности может быть различным. Например, если должник признает свой основной долг, это влечет прерывание давности по основному регулятивному требованию (ст. 203 ГК РФ), но само по себе не прерывает давность по охранительному требованию о возмещении мораторных убытков. Так, согласно п. 25 Постановления Пленума ВС РФ от 29 сентября 2015 г. № 43, «[п]ризнание обязанным лицом основного долга, в том числе в форме его уплаты, само по себе не может служить доказательством, свидетельствующим о признании дополнительных требований кредитора (в частности, неустойки, процентов за пользование чужими денежными средствами), а также требований по возмещению убытков, и, соответственно, не может расцениваться как основание перерыва течения срока исковой давности по дополнительным требованиям и требованию о возмещении убытков».

В указанном выше разъяснении ВС РФ противопоставляет требование о возмещении убытков и дополнительное требование (например, по уплате мораторных процентов или пени), но, как представляется, это нелогично: мораторные проценты и мораторные убытки – явления однопорядковые, первые просто являются упрощенным способом расчета вторых. В этом плане охранительное требование о возмещении убытков, вызванных просрочкой, или убытков за срыв контракта по причине просрочки можно рассматривать в качестве дополнительного охранительного притязания. Если это так, то открываются условия для применения п. 1 ст. 207 ГК РФ, согласно которому, если истекает давность по основному требованию, принудительно пресекается течение давности по дополнительным требованиям, когда бы последняя ни начинала исчисляться. Соответственно, если давность истекла по основному обязательству, то она должна считаться истекшей и по охранительным притязаниям о возмещении связанных с просрочкой убытков. То же и с убытками за срыв контракта. Если сам срыв (например, наступление объективной невозможности исполнения по обстоятельствам, за которые отвечает должник, или отказ от договора в ответ на просрочку) происходит после того, как давность по основному требованию истекла, возникающее в связи со срывом договорной программы охранительное притязание по взысканию убытков за срыв контракта (убытков вместо реального исполнения договорной программы) сразу же возникает в качестве задавненного требования. 1–4.25. Возможность взыскания новых убытков, возникших после вынесения судом решения о взыскании убытков

Нередко возникает ситуация, когда одно и то же нарушение (или иное предусмотренное в законе обстоятельство, дающее право на возмещение) порождает убытки не сразу, а поэтапно. Одни убытки возникают сразу, другие – со временем. Если истец подал и выиграл иск о взыскании тех убытков, которые уже успели проявиться, но впоследствии сталкивается с дополнительными убытками, может ли он подать новый иск об их взыскании? Как представляется, если исковая давность по второму иску не пропущена, подобное развитие событий вполне возможно105.

Но речь идет о таких ситуациях, когда при подаче первого иска истец не мог знать о дополнительных убытках, которые проявили себя позднее, или не мог рассчитывать на то, что иск о взыскании будущих убытков можно будет подтвердить документально с разумной степенью достоверности. Если же убытки истцу очевидны и могут быть доказаны и взысканы уже сейчас, поведение истца, который необоснованно дробит свои исковые притязания и требует взыскания убытков отдельными, последовательно подаваемыми исками (например, пытается взыскать упущенную выгоду в виде выпадающих в течение определенного периода доходов, подавая иски о взыскании такой выгоды помесячно), вряд ли стоит поддерживать. Как минимум в некоторых ситуациях оно может быть расценено как злоупотребление своим правом на защиту. 1–4.26. Возможность уступки требования о взыскании убытков и перехода таких требований по иным основаниям

Охранительное требование о возмещении убытков носит обязательственную природу. Поэтому такое требование может быть предметом сингулярного или универсального правопреемства. Оно может перейти к другому лицу в порядке суброгации (например, при погашении поручителем обеспеченного поручительством требования кредитора о возмещении убытков или при выплате страховой компанией страхового возмещения на случай возникновения убытков по причине неправомерных действий третьих лиц). Оно может быть также уступ­лено, причем в том числе отдельно от основного требования. Кроме того, требование о возмещении убытков переходит к наследникам при смерти наследодателя или к правопреемнику при реорганизации юридического лица.

Эта позиция сейчас разделяется и судебной практикой (см. п. 17 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120, п. 13 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54).

Кредитор может уступить требование о взыскании убытков после возникновения оснований для их возмещения, т.е. после созревания своего требования. Возможна ли уступка такого притязания до возникновения оснований для их возмещения (например, до нарушения договора или деликта)? Судебная практика это признает (п. 13 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54), хотя на практике это почти не встречается. В данном случае сделка будет касаться уступки будущего требования, возникновение которого зависит от наступления отлагательного условия – нарушения обязательства. Указанное требование автоматически перейдет к цессионарию после наступления такого отлагательного условия, однако в любом случае это охранительное требование первоначально возникнет в имущественной массе цедента и лишь потом перейдет к цессионарию (п. 2 ст. 388.1 ГК РФ). Распорядительный эффект такой уступки, впрочем, может не сработать при попадании кредитора после заключения соглашения об уступке, но до возникновения оснований для возмещения под конкурсные процедуры банкротства, поскольку речь уже пойдет о распоряжении конкурсной массой.

При этом важно понимать, что при переходе требования о возмещении убытков новый кредитор приобретает право на взыскание с правонарушителя (иного лица, обязанного в силу закона к возмещению убытков) суммы, равной убыткам первоначального кредитора по такому требованию. Потому новый кредитор должен при возможности позаботиться о том, как он будет в суде доказывать убытки, возникшие у первоначального кредитора. Если к моменту взыскания изначального кредитора уже не будет, а соответствующие доказательства не были получены от него при уступке, у нового кредитора могут возникнуть проблемы с доказыванием.

В силу ст. 386 ГК РФ должник не лишен возможности выдвигать против требования цессионария о взыскании убытков, которое изначально возникло в имущественной массе цедента, все те возражения, которые должник мог выдвинуть против самого цедента (например, об отсутствии вины, о смешанной вине или митигации (см. п. 13 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54)).

Если кредитор по договорному притязанию уступает основное требование, то в силу п. 1 ст. 384 ГК РФ к новому кредитору по умолчанию переходит и право требования возмещения убытков. И в данном случае, если к моменту перехода основного требования нарушения еще не было и последнее произошло позднее, нарушено будет право уже нового кредитора, и с нарушителя будут взыскиваться убытки нового кредитора. Если основное требование было уступлено после начала просрочки, убытки, которые будут возникать в связи с просрочкой после перехода основного требования, будут причитаться новому кредитору. Спорным является вопрос о переходе по умолчанию требования о погашении мораторных убытков за период до перехода основного требования (подробнее см. комментарий к ст. 384 ГК РФ).

Отдельного анализа заслуживает ответственность цедента за действительность уступаемого требования о взыскании убытков, если цессионарий при попытке взыскания убытков с должника столкнулся с неудачей по причине учета судом возражений должника о недоказанности размера или отдаленности убытков, наличии оснований освобождения от ответственности, смешанной вине, нарушении правил митигации и т.п. (подробнее о данной проблематике см. комментарий к ст. 390 ГК РФ). 1–4.27. Начисление процентов на убытки

Обязательство по погашению договорных или деликтных убытков является полноценным гражданско-правовым обязательством, имеющим своим предметом уплату денег. Раз такое обязательство является денежным по своей природе, на сумму договорных и деликтных убытков должны начисляться проценты по ст. 395 ГК РФ.

Применительно к возмещению внедоговорного вреда это однозначно признано в практике высших судов и уже много лет не вызывает сомнений (п. 37 Постановления Пленума ВС РФ от 24 марта 2016 г. № 7; ранее тот же вывод был закреплен в п. 23 Постановления Пленумов ВС РФ и ВАС РФ от 8 октября 1998 г. № 13/14).

В отношении договорных убытков практика колебалась. Сначала ВАС РФ признавал это невозможным (см. Постановление Президиума ВАС РФ от 22 мая 2007 г. № 420/07), но затем по одному из дел закрепил обратный подход (см. Постановление Президиума ВАС РФ от 8 июня 2010 г. № 904/10).

На этот счет следует отметить, что, конечно, нет никаких убедительных причин позволять лицу, причинившему другому лицу не внедоговорный вред, а убытки в связи с нарушением договора (предоставлением недостоверных заверений или по иным основаниям) или нарушением иного обязательства, безнаказанно пользоваться причитающимися кредитору денежными средствами. Никакой сущностной разницы между этими категориями убытков в данном контексте нет. Проценты должны начисляться на любые возмещаемые убытки.

С какого момента кредитору причитаются убытки? Согласно судебной практике, в которой сама возможность начисления процентов на убытки признавалась, проценты годовые исчислялись с момента вступления в силу судебного решения о взыскании убытков (или вступления в силу определения суда о выдаче исполнительного листа по решению, ранее вынесенному третейским судом); получается, что проценты годовые выступают в качестве меры ответственности за задержку в исполнении такого обязательства, подтвержденного судебным решением (п. 57 Постановления Пленума ВС РФ от 24 марта 2016 г. № 7, Постановление Президиума ВАС РФ от 8 июня 2010 г. № 904/10, Определение СКЭС ВС РФ от 12 октября 2017 г. № 309-ЭС17-7211). При этом согласно п. 57 Постановления Пленума ВС РФ от 24 марта 2016 г. № 7 при заключении потерпевшим и причинителем вреда соглашения о возмещении причиненных убытков проценты, установленные ст. 395 ГК РФ, начисляются с первого дня просрочки исполнения условий данного соглашения, если иное не предусмотрено таким соглашением.

По логике высших судов истец, требуя возмещения убытков, может сопроводить свой иск дополнительным требованием о начислении процентов по ст. 395 ГК РФ с момента вступления в силу решения суда (или с момента наступления просрочки в выплате согласованного сторонами размера убытков) и до фактического исполнения решения суда в отношении основного требования (о возможности присуждения процентов на будущее, до фактического исполнения решения суда о взыскании долга, см. п. 48 Постановления Пленума ВС РФ от 24 марта 2016 г. № 7).

Если ответчиком по иску о возмещении убытков являются Российская Федерация или субъект РФ, то с учетом особенностей исполнения судебных решений о взыскании денег за счет казны, предусмотренных в бюджетном законодательстве, расчет процентов на присужденную судом сумму убытков, согласно позиции ВС РФ, начинается при условии предъявления взыскателем исполнительного листа в соответствующий финансовый орган и по прошествии трехмесячного срока (см.: вопрос № 3 из Обзора судебной практики ВС РФ № 1 (2015) (утв. Президиумом ВС РФ 4 марта 2015 г.); Определение СКЭС ВС РФ от 6 августа 2015 г. № 308-ЭС15-3667).

Определение в качестве момента начала расчета процентов годовых момента присуждения судом суммы убытков может быть поставлено под сомнение.

В зарубежном праве иногда встречается иное решение: проценты годовые на сумму убытков начисляются с момента правонарушения, повлекшего возникновение таких убытков (ст. 7.4.10 Принципов УНИДРУА). Данный подход вполне возможен, но имеет очевидный недостаток: может получиться так, что проценты начинают начисляться еще до того, как убытки возникли, ведь нередко убытки возникают позже самого нарушения.

Альтернативное решение – начислять проценты с момента возникновения убытков – несколько точнее, но и оно не свободно от недостатков: должник платит проценты годовые, т.е. несет ответственность за просрочку в оплате суммы убытков за период, когда он, возможно, и не знает о факте возникновения у кредитора (пострадавшего) каких-либо убытков и (или) их сумме.

В связи с этим также возможно и иное, более тонкое решение – начисление процентов годовых с момента, когда должник по обязательству возместить убытки получает от кредитора претензию о покрытии возникших убытков и доказательства их размера, которые разумное и добросовестное лицо на месте должника посчитало бы достаточно убедительными. В данной ситуации уклонение такого лица от возмещения убытков не имеет оправдания, ведь оно уже осознает, что его просрочка в удовлетворении требования кредитора и использование причитающихся кредитору средств необоснованны. С момента, когда должник должен узнать, что неправомерно пользуется суммой, которая причитается кредитору, он, соответственно, и должен платить проценты по ст. 395 ГК РФ. Такое решение стимулировало бы должников добровольно погашать обоснованные требования кредиторов, а не тянуть расплату до предела, выжидая решения суда.

Это решение имеет очевидные преимущества перед тем вариантом, который пока доминирует в судебной практике. В рамках отраженного в практике ВАС РФ и ВС РФ подхода получается, что лицо причиняет убытки, имущественная масса кредитора страдает (например, он несет существенные расходы для устранения последствий нарушения), нарушитель уклоняется от досудебного погашения вполне обоснованных требований и тянет до момента, пока не вступит в силу решение суда, все это время пользуясь деньгами, которые по закону причитаются кредитору, что абсолютно несправедливо, экономически неоправданно и не стимулирует досудебное урегулирование. 1–4.28. Зачет убытков

Так как обязательство по возмещению убытков является денежным, оно может быть зачтено к встречному денежному обязательству той или иной правовой природы – как к встречному охранительному, так и к встречному регулятивному долгу (например, по уплате цены). Данная позиция сейчас является укоренившейся (см. п. 10 Постановления Пленума ВС РФ от 11 июня 2020 г. № 6).

Современная российская судебная практика не устанавливает требование определенности размера зачитываемого долга в качестве условий допустимости зачета. Поэтому такой зачет возможен даже тогда, когда размер обязательств по возмещению убытков не подтвержден ни судебным актом, ни соглашением сторон.

Если должник по обязательству возместить убытки не согласен с тем, какую сумму убытков представила к зачету другая сторона, такой должник может обратиться в суд и потребовать довзыскания с заявителя зачета соответствующего излишка. Например, если покупатель, получивший товар, обнаружил дефект, поручил его устранить третьему лицу, а затем уменьшил свой отсроченный платеж цены договора на сумму понесенных убытков, заявив в отношении соответствующей части своего долга зачет, это вполне законно. Если поставщик считает, что у него не было обязательства по возмещению убытков (например, не было дефекта в товаре или он освобождается от ответственности по тем или иным основаниям) либо что размер его обязательства меньше, чем та сумма, которую учел покупатель при заявлении зачета (например, часть затрат не обоснована и не подтверждена, покупатель нарушил требования по митигации убытков по ст. 404 ГК РФ, имеется смешанная вина, требующая снижения размера убытков), он вправе заявить к покупателю иск о довзыскании всей или части зачтенной части цены. Если он убедит суд в своей правоте, заявленный покупателем зачет в части соответствующего «излишка» будет ретроспективно лишен юридической силы (ст. 180 ГК РФ), в этой части долг покупателя окажется непогашенным. В итоге покупатель окажется ретроспективно в просрочке по оплате соответствующей части цены, суд взыщет с него данную часть, а также может взыскать и проценты годовые или пени за просрочку платежа, необоснованно не внесенного в связи с «избыточным» зачетом.

Более того, договор может предусматривать механизм автоматического засчитывания сумм возникающих и подлежащих погашению убытков к телу долга другой стороны. Например, в договоре аренды может быть предусмотрено, что арендная плата автоматически (без необходимости какого-то волеизъявления) снижается на суммы убытков, которые возникают у арендатора в связи с выявлением тех или иных дефектов в арендованном имуществе. 1–4.28.1. Зачет убытков в банкротстве

Впрочем, необходимо учесть, что российское банкротное право блокирует зачет после введения наблюдения в рамках дела о банкротстве против одной из сторон (п. 1 ст. 63 Закона о банкротстве), за исключением деривативов и ряда иных финансовых сделок, по которым в силу ст. 4.1 того же Закона при определенных условиях допускается ликвидационный неттинг.

Эта очень острая проблема российского права может быть решена (если не вносить поправок в закон) за счет двух уточнений.

Во-первых, если все условия для зачета созрели до введения наблюдения, с учетом ретроактивного действия зачета (п. 15 Постановления Пленума ВС РФ от 11 июня 2020 г. № 6) можно было бы объявить, что в подобных случаях зачет возможен, несмотря на впадение одной из сторон в банкротство. То, что эта сторона была должна к моменту наблюдения, ретроактивно погашается за счет ее собственного встречного требования на ту же сумму. Впрочем, пока судебная практика ВС РФ по банкротным спорам такую позицию не закрепляла.

Во-вторых, запрет на зачет в банкротстве можно было бы подвергнуть телеологической редукции и не применять в ситуации, когда, независимо от момента созревания предпосылок для зачета, сами взаимные денежные обязательства сторон вытекали из единой программы договорных правоотношений (или из нескольких тесно взаимосвязанных договоров). Это решение сейчас нашло свое закрепление в практике ВС РФ. В последние годы судебная практика ВС РФ прочно встала на идею допустимости такого зачета, который она в условиях банкротства называет сальдированием. Однозначно ВС РФ при­знает его возможность, если договор прямо дает одной стороне право уменьшить размер своего долга на сумму причитающихся ему убытков (удержать из цены такую сумму). В этом плане условие договора подряда, дающее заказчику право уменьшить цену на сумму своих убытков, вызванных выявлением в результате работ дефектов (или вычесть данную сумму из цены или «удержать» ее из цены), практически гарантирует признание сальдирования в банкротстве. Но, судя по ряду определений ВС РФ, наличие такого условия не воспринимается в качестве обязательного условия допущения сальдирования. Право на сальдирование подразумевается, если встречные требования взаимосвязаны (подробнее см. п. 2.1 комментария к ст. 411 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса106).

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги