Статья 393. Обязанность должника возместить убытки


1. Должник обязан возместить кредитору убытки, причиненные неис­полнением или ненадлежащим исполнением обязательства.

Если иное не установлено законом, использование кредитором иных способов защиты нарушенных прав, предусмотренных законом или договором, не лишает его права требовать от должника возмещения убытков, причиненных неисполнением или ненадлежащим исполнением обязательства.

2. Убытки определяются в соответствии с правилами, предусмотренными статьей 15 настоящего Кодекса.

Возмещение убытков в полном размере означает, что в результате их возмещения кредитор должен быть поставлен в положение, в котором он находился бы, если бы обязательство было исполнено надлежащим образом.

3. Если иное не предусмотрено законом, иными правовыми актами или договором, при определении убытков принимаются во внимание цены, существовавшие в том месте, где обязательство должно было быть исполнено, в день добровольного удовлетворения должником требования кредитора, а если требование добровольно удовлетворено не было, – в день предъявления иска. Исходя из обстоятельств, суд может удовлетворить требование о возмещении убытков, принимая во внимание цены, существующие в день вынесения решения.

4. При определении упущенной выгоды учитываются предпринятые кредитором для ее получения меры и сделанные с этой целью приготовления.

5. Размер подлежащих возмещению убытков должен быть установлен с разумной степенью достоверности. Суд не может отказать в удовлетворении требования кредитора о возмещении убытков, причиненных неисполнением или ненадлежащим исполнением обязательства, только на том основании, что размер убытков не может быть установлен с разумной степенью достоверности. В этом случае размер подлежащих возмещению убытков определяется судом с учетом всех обстоятельств дела исходя из принципов справедливости и соразмерности ответственности допущенному нарушению обязательства.

6. В случае нарушения должником обязательства по воздержанию от совершения определенного действия (негативное обязательство) кредитор независимо от возмещения убытков вправе требовать пресечения соответствующего действия, если это не противоречит существу обязательства. Данное требование может быть предъявлено кредитором и в случае возникновения реальной угрозы нарушения такого обязательства.


Комментарий 1–4. Принцип полного возмещения убытков при нарушении обязательства 1–4.1. Общие вопросы

Одно из основополагающих положений российского гражданского права – принцип полного возмещения убытков на случай нарушения субъективного гражданского права. Принцип полного возмещения убытков реализует такие закрепленные в п. 1 ст. 1 ГК РФ более общие принципы российского гражданского права, как обеспечение восстановления нарушенных прав и их судебную защиту. Более того, этот принцип с полным основанием можно назвать общепризнанным стандартом частноправового регулирования (см. ст. III.–3:702 Модельных правил европейского частного права, ст. 7.4.2 Принципов УНИДРУА).

Статья 393 ГК РФ устанавливает одно из оснований возмещения убытков – нарушение должником обязательства. Возмещение убытков – ключевая мера ответственности за нарушение обязательства. Остальные меры ответственности за нарушение обязательства направлены в той или иной степени на упрощение процесса возмещения убытков (взыскание неустойки, мораторных процентов по ст. 395 ГК РФ, срабатывание хранительного элемента задатка).

Термин «убытки» имеет достаточно широкое значение. Под убытками в широком смысле можно понимать разнообразные невыгодные изменения, возникающие в имущественной сфере того или иного лица. Эти изменения могут быть вызваны различными обстоятельствами (неправомерным поведением других лиц, случайными факторами, правомерными действиями самого потерпевшего или третьих лиц и многими другими). По общему правилу риск возникновения убытков в широком смысле относится на то лицо, в имущественной массе которого они возникают. Например, у лица, вложившего все свободные средства в ту или иную валюту, могут образоваться убытки в случае падения курса этой валюты, а у лица, купившего новый автомобиль, могут возникнуть убытки в результате случайной гибели автомобиля. Риск материализации убытков и необходимость мириться с ними – следствие имущественной самостоятельности, а также фундаментального принципа юридического равенства сторон (если все субъекты равны, ни один не может произвольно, без особых оснований, переложить свои потери на другого). Участник оборота может попытаться застраховать риск возникновения убытков, договорившись со страховой компанией и уплатив ей соответствующую страховую премию. Если он этого не сделал или соответствующий риск никто из страховщиков не страхует, подобные убытки относятся на счет пострадавшего лица. Но в некоторых случаях, когда убытки одного лица возникают в результате поведения другого лица, возникшие убытки при наличии соответствующих оснований могут быть возмещены. Обычно речь идет о возмещении убытков в связи с тем или иным неправомерным поведением ответственного за убытки лица. В случаях, которые имеются в виду в ст. 393 ГК РФ, таким провоцирующим возникновение убытков неправомерным поведением является нарушение обязательства.

В целях реализации соответствующего возмещения у нарушителя обязательства возникает охранительное обязательственное правоотношение, в котором нарушитель будет являться должником, а лицо, чье право нарушено, – кредитором; предметом такого обязательства будет возмещение убытков последнего в полном, но иногда (в силу положений закона или договора) ограниченном размере.

Если речь идет об ответственности за нарушение обязательства, обязательство по возмещению убытков является новым производным охранительным обязательством, возникающим в связи с таким нарушением (просрочкой, ненадлежащим исполнением, нарушением негативного обязательства). Иногда возникновение данного охранительного обязательства обусловлено прекращением основного обязательства (например, при взыскании убытков, вызванных вынужденным расторжением основного договора по правилам ст. 393.1 ГК РФ, или убытков, вызванных невозможностью исполнения обязательства в силу обстоятельств, за которые отвечает должник); здесь можно говорить о том, что основное (регулятивное) обязательство прекращается, и вместо него возникает новое охранительное обязательство по возмещению убытков. Но нередко возникновение охранительного обязательства по возмещению убытков не сопряжено с прекращением основного регулятивного обязательства, и кредитор может требовать как исполнения основного обязательства, так и возмещения убытков наряду с этим (например, при взыскании убытков, вызванных просрочкой).

Сам ущерб, причиняемый должником, нарушившим обязательство, может как возникать сразу же в виде чисто денежных потерь (например, напрасно понесенные расходы или неполученные денежные доходы), так и иметь первичное натуральное содержание (например, уничтожение или порча сданной на хранение вещи), но возмещаются убытки за нарушение обязательства всегда в деньгах. 1–4.2. Политико-правовые основания идеи возмещения убытков

Взыскание убытков является краеугольным камнем всей системы защиты субъективного гражданского права и всего частного права в целом.

В стране, в которой не созданы институциональные условия для эффективного взыскания убытков, нормальное функционирование частного права под большой угрозой. Связано это с тем, что, во-первых, возмещение убытков позволяет обеспечить ключевое для частного права проявление идеи справедливости – корректирующую (коммутативную) справедливость, которая требует восстановления нарушенного имущественного баланса. Если в результате нарушения права у пострадавшего лица возникают убытки, и они не возмещены правонарушителем, наше чувство справедливости восстает против такого развития событий. Это попрание базовой идеи справедливости налицо как минимум в тех случаях, когда в результате неправомерного поведения одного лица попирается имущественный status quo и пострадавшее лицо беднеет. Более того, не будет преувеличением, если мы скажем, что по тому, насколько эффективно работает механизм возмещения убытков, можно судить о состоянии правопорядка в целом.

Во-вторых, с утилитаристских позиций полное возмещение убытков является ключевым элементом превенции правонарушений. Если лицо осознает, что в случае нарушения права ближнего с него будут взысканы убытки, это заставляет его во многих случаях воздержаться от нарушения чужого права. Да, у него все равно могут оставаться стимулы к атакам на чужие права, если его собственные выгоды от таких атак превысят возможные убытки пострадавшего: в данном случае перспектива взыскания с него убытков сама по себе стимулы к нарушению прав не устранит, а превентивная функция взыскания убытков не сработает, и в целях обеспечения превенции придется задействовать иные способы защиты. Тем не менее наличие правовой гарантии возмещения убытков теоретически предотвратит если не все, то очень многие потенциальные правонарушения в ситуациях, не отличающихся подобным раскладом издержек и выгод. Как минимум в случаях, когда ожидаемые доходы потенциального нарушителя заведомо не выше убытков потенциального потерпевшего, умышленное нарушение, вероятнее всего, не состоится, если в праве налажена эффективная система взыскания убытков, и потенциальный нарушитель осознает, что все причиненные убытки ему придется возместить. Кроме того, такая гарантия возмещения будет создавать верные стимулы проявлять должную степень заботливости и осмотрительности, дабы снизить вероятность неосторожного нарушения до эффективного уровня. Если правопорядок не обеспечивает эффективное взыскание убытков, неминуемо повышаются привлекательность и распространенность противоправной модели поведения – умышленных или неосторожных нарушений чужих прав и охраняемых законом интересов. На нарушения чужих прав начнут решаться не только те, чьи выгоды выше предполагаемых потерь правообладателя, но и те, кто не может в целом оценить оба вида последствий нарушения, а также те, чьи выгоды меньше потерь правообладателя. Нарушить чужое право становится очень легко.

Многие люди при принятии решений, к сожалению, далеко не всегда советуются с совестью, а часто ориентируются исключительно на внешние отрицательные и позитивные стимулы (издержки и выгоды). Если выгоды от действия перевешивают издержки, данное действие будет совершено с большой вероятностью, и наоборот. При этом люди ориентируются не на номинальное значение издержек и выгод, а на их ожидаемое значение, которое интуитивно определяется в результате умножения номинального значения издержек и выгод на процент вероятности их материализации. Если правонарушение повлечет для нарушителя издержки в виде взыскания с него убытков, но вероятность эффективного взыскания крайне мала, ожидаемое значение убытков оказывается крайне низким. Соответственно, циничный индивид, не обремененный моралью, очень часто будет приходить к выводу о целесообразности умышленного нарушения прав или проявлять субоптимальный уровень заботливости и осмотрительности, поскольку выгоды от такого поведения, получаемые здесь и сейчас, начинают превышать дисконтированные с учетом низкой вероятности эффективного взыскания издержки по возмещению убытков потерпевшего. И чем ниже вероятность возникновения таких издержек неправомерного и виновного поведения, тем чаще выбор будет делаться в пользу нарушения. В результате образуются стимулы для совершения абсолютно неэффективных нарушений, которые сни­жают экономическое благосостояние, ввергая пострадавшего в убытки, размер которых намного выше выгод самого нарушителя.

Могут ли справиться с превенцией таких нарушений иные механизмы?

Одним из видов издержек для потенциального нарушителя может являться репутационное давление. Но, к сожалению, этот социальный регулятор не вполне эффективен. В существующих условиях ключевым видом потенциальных издержек оказываются санкции со стороны права.

Важную роль могут также сыграть санкции публичного права (уголовного или административного). Но данные инструменты превенции правонарушения покрывают далеко не все правоотношения (например, не срабатывают в большинстве случаев нарушения обязательств) и в целом работают в нашей стране крайне плохо в силу ряда институциональных причин, включая деформации в работе соответствующих правоохранительных органов.

В некоторых ситуациях обеспечить превенцию нарушений может помочь угроза применения таких способов защиты, как иск о понуждении к исполнению обязательства в натуре, иск о пресечении или восстановлении состояния, существовавшего до нарушения, расторжение договора или приостановление встречного исполнения. Но у каждого из этих средств защиты имеется свой уникальный набор условий для использования. Они неуниверсальны и нередко не вполне адекватны характеру того или иного нарушения.

В этом плане огромную роль в качестве универсального негативного правового стимула к воздержанию от нарушения чужого права может играть перспектива взыскания убытков. Данный механизм работает по инициативе того, кто больше всего заинтересован в реализации такой санкции (т.е. пострадавшего), но косвенно, защищая свой собственный интерес, пострадавший демонстрирует урок всем потенциальным правонарушителям на будущее. Интенсивное взыскание убытков демонстрирует неотвратимость санкции и повышает в глазах потенциальных нарушителей вероятность взыскания убытков на случай нарушения, а это, в свою очередь, приводит к возрастанию ожидаемого значения издержек неправомерного поведения и в итоге снижает количество случаев, когда лицо решится нарушить право ближнего умышленно, и повышает стимулы к проявлению эффективной меры заботливости и осмотрительности. Это формирует правовую среду, в которой умышленное нарушение чужих прав или неосторожность становятся менее привлекательными поведенческими паттернами. Потому так важно, чтобы в стране институт полного возмещения убытков работал максимально эффективно.

Но достижение идеала полного возмещения вряд ли возможно. Связано это с тем, что доказывание убытков – предприятие не из легких, и многие убытки по целому ряду причин доказать и взыскать не получается. Взыскания всех убытков со 100%-ной вероятностью обеспечить в принципе невозможно. Связано это с тем, что: а) многие отдаленные негативные материальные последствия правонарушений суды повсеместно отказывают компенсировать с учетом применения тех или иных доктрин причинности или предвидимости (что не исключает сам факт наличия таких негативных последствий); б) права имеют субъективную ценность, достоверно доказать которую перед лицом суда чаще всего невозможно (суд будет вынужден при расчете убытков опираться на рыночные цены, несмотря на то что для самого пострадавшего субъективная ценность попранного права может быть намного выше); в) издержки на судебную защиту прав не возмещаются в полном объеме; г) имеется целый ряд иных причин систематической недокомпенсации. В подавляющем большинстве случаев пострадавшему не удастся взыскать в качестве убытков сумму, сопоставимую с размером всех негативных экономических последствий нарушения, и на практике даже в самых развитых странах налицо устойчивая тенденция недокомпенсации имущественных потерь. Это значит, что ожидаемое значение возмещаемых убытков будет всегда ниже номинального уровня возможных убытков, и это может толкать потенциальных правонарушителей (при отсутствии помощи со стороны публичного права и иррелеватности фактора репутации) на нарушения прав даже в тех странах, в которых возмещение убытков работает идеально. Так что задача состоит в том, чтобы, насколько это возможно, приблизиться к идеалу, не рассчитывая, естественно, его достигнуть.

Другая причина того, что люди осознанно идут на нарушение чужого права или проявляют неосторожность, состоит в следующем: выгоды от правонарушения могут оказаться выше даже номинального значения убытков правообладателя; в этом случае даже полное возмещение не исключает того, что для атакующей стороны сохраняются стимулы совершать свои атаки. Нарушитель возместит правообладателю все убытки и все равно останется в выигрыше. С данной проблемой можно бороться за счет развития мер публично-правовой превенции, но можно и за счет введения различных сверхкомпенсационных взысканий (потребительских штрафов, карательных компенсаций в интеллектуальной собственности, взыскания в качестве компенсации дохода, извлеченного правонарушителем, и др.), а также в ряде случаев за счет предоставления пострадавшему эффективных механизмов пресечения правонарушений или восстановления попранного права в натуре (оспаривания сделок, виндикации, негаторных исков, пресечения действий, нарушающих право или создающих угрозу такого нарушения, присуждения к исполнению обязательства в натуре и т.п.). Кроме того, мыслимо введение дифференцированной ответственности в зависимости от субъективной стороны поведения нарушителя. Так, возможно введение повышенной ответственности для наиболее социально опасных форм противоправного поведения (нарушений, совершенных умышленно или вследствие грубой не­осторожности).

Тем не менее в качестве своего рода «программы-минимум» право должно стремиться обеспечить создание условий для повышения вероятности возмещения всех убытков, дабы предотвратить хотя бы неэффективные нарушения. Чем больше вероятность полного возмещения, тем сильнее защищены частные права, справедливее общественные отношения и меньше случаев нарушения прав.

Все вышесказанное в полной мере относится и к ответственности за нарушение обязательства. Если право не обеспечивает эффективную систему взыскания убытков на случай нарушения, субъективное ощущение должником вероятности возместить убытки в случае своего нарушения снижается, и увеличиваются стимулы нарушать обязательство, причем даже тогда, когда само нарушение не является эффективным и приносит должнику меньшую выгоду, чем убытки кредитора. Стабильность обязательственных связей подрывается, кредитор лишается уверенности в своем положении, снижаются стимулы к инвестициям в расчете на реализацию договорной кооперации, так как отсутствуют гарантии получения возмещения в случае срыва договорной программы и формируется институциональная среда, которая не стимулирует реализацию сложных вариантов договорного сотрудничества и особенно тех, которые основаны на кредите в широком смысле. Поэтому формирование эффективных механизмов возмещения убытков в случае нарушения обязательств – ключевая задача обязательственного права. 1–4.3. Сфера применения правил ст. 393 ГК РФ и иных правил гл. 25 ГК РФ о взыскании убытков

Существуют две основные группы норм, регулирующих взыскание убытков: правила гл. 25 ГК РФ об ответственности за нарушение обязательства и правила гл. 59 ГК РФ о деликтной ответственности.

К каким ситуациям применяются правила ст. 393 ГК РФ и иные правила гл. 25 ГК РФ о взыскании убытков за нарушение обязательства? 1–4.3.1. Нарушение обязательства

В комментируемой норме речь идет о неисполнении или ненадлежащем исполнении обязательства как основании для взыскания убытков. Обобщенно принято говорить о нарушении обязательства. Корректнее было бы сказать, что не исполняется или исполняется ненадлежащим образом (нарушается) обязанность, входящая в содержание обязательственного правоотношения, в котором этой обязанности должника что-либо сделать или не делать противопоставляется право требования (притязание) кредитора, но для удобства мы говорим обычно о нарушении обязательства.

Нарушение обязательства налицо, когда должник не сделал или не предоставил того, что обязан был сделать или предоставить, либо когда то, что и как должник сделал или предоставил по обязательству, оказалось не вполне соответствующим оговоренным или подразумеваемым параметрам и модусам, либо когда должник совершил активные действия, которые в силу обязательства он должен был не совершать.

Обязательство, нарушение которого порождает обязанность возместить убытки, может возникнуть из различных юридических фактов.

Чаще всего убытки взыскиваются на практике в связи с нарушением договорного обязательства, т.е. обязательства, входящего в программу договорных правоотношений в силу прямого указания таких обязательств в условиях договора или восполнения данной программы за счет диспозитивных норм закона, обычаев, аналогии закона или принципов права (прежде всего принципа доброй совести).

Вполне допустимо также взыскание убытков и за нарушение реверсивного обязательства по своевременному возврату имущества после расторжения договора (см., например, Определение СКГД ВС РФ от 23 марта 2021 г. № 1-КГ20-12-КЗ), но здесь можно говорить и о нарушении одного из элементов программы договорных правоотношений, пусть и перешедшей на свою ликвидационную стадию.

С учетом того, что, как правило, убытки взыскиваются в связи с нарушением обязанностей, так или иначе вытекающих из договорной программы, многие ассоциируют правила гл. 25 ГК РФ с договорной ответственностью. Но это не совсем корректно, поскольку данные правила касаются случаев возмещения убытков при нарушении обязательства, а последнее может проистекать из различных оснований. Сводить взыскание убытков на основании правил гл. 25 ГК РФ к случаям нарушения договорных обязательств не вполне корректно. Потому, когда говорят о правилах данной главы или правилах ст. 393 ГК РФ как о правилах договорной ответственности или в принципе противопоставляют договорную и деликтную ответственность, – это в известной мере упрощение.

Если, например, лицо связало себя обязательством в результате совершения односторонней сделки (допустим, выдало независимую гарантию), оно отвечает за убытки при нарушении данного обязательства.

Также нет оснований блокировать возможность взыскания убытков в случае неправомерного уклонения обогатившегося лица от возврата имущества на основании правил о неосновательном обогащении.

В силу применения правил об обязательствах к требованию о реституции (п. 3 ст. 307.1 ГК РФ) вполне можно говорить о допустимости взыскания убытков, возникших в связи с неправомерным уклонением стороны от осуществления реституции.

То же касается – с некоторыми оговорками и нюансами – и убытков, возникших при нарушении обязательств, вытекающих из корпоративных отношений (например, при нарушении обязательств по выплате дивидендов или действительной стоимости доли при выходе участника из ООО, по добросовестному и разумному исполнению своих обязанностей директорами и т.п.).

Мыслимо и взыскание убытков в связи с неисполнением обязанности вернуть вещь законному владельцу (например, упущенной выгоды, возникшей вследствие невозможности использовать вещь, находящуюся в незаконном владении).

В то же время спорным является вопрос о том, логично ли допускать взыскание убытков за неудовлетворение охранительного требования о возмещении убытков (или об уплате начисленной неустойки), которое, в свою очередь, возникло за ранее допущенное нарушение какого-либо ранее существовавшего обязательства или совершенный деликт. Будет ли один охранительный долг по возмещению созревать в связи с неисполнением другого охранительного долга? Есть опасения, что если допустить такое развитие событий, то открываются условия для возникновения «дурной бесконечности» (бесконечного нагромождения одной меры ответственности на другую и мультипликации объема ответственности до бесконечности). В то же время такие охранительные обязательства по выплате возмещения убытков сами по себе являются гражданско-правовыми обязательствами, и к ним применяются общие правила обязательственного права. Ключевая проблема в исчислении убытков от нарушения охранительного обязательства состоит в том, что размер данного охранительного обязательства далеко не сразу известен нарушителю (например, делинквент может не знать о размере ущерба вследствие деликта или между сторонами может возникнуть спор по этому вопросу). На практике начисление мораторных процентов на сумму возмещения обычно допускается (с момента вступления в силу решения суда, хотя было бы логичнее сместить дату начала расчета процентов на более ранний момент (например, когда нарушителю были предоставлены достоверные доказательства размера компенсации)), но вопрос о взыскании убытков за просрочку в исполнении обязательства по возмещению ранее причиненных убытков в сумме, превышающей уровень мораторных процентов, заставил бы российский суд сильно сомневаться. Впрочем, представить ситуации, когда это было бы справедливо, можно. Например, нарушение делинквентом своего обязательства по осуществлению выплат на содержание потерявшего трудоспособность потерпевшего может спровоцировать последнего взять потребительский заем или кредит для того, чтобы обеспечить свое существование в соответствующий период. И тогда было бы логично, чтобы делинквент возместил потерпевшему разницу между процентами по ст. 395 ГК РФ и доказанными убытками потерпевшего. 1–4.3.2. Нарушение кредиторской обязанности

Убытки могут возникнуть как в случае нарушения должника, так и в силу нарушения кредитора (кредиторских обязанностей). Речь идет, например, об обязанности покупателя осуществить выборку товара на складе поставщика, обязанности заказчика передать материалы для выполнения работ подрядчику или предоставить ему подлежащую ремонту вещь для выполнения ремонтных работ и т.п. В силу прямого указания в п. 2 ст. 406 ГК РФ за нарушение кредиторских обязанностей предписано возмещение убытков, если кредитор не освобождается от ответственности за данное нарушение. Это решение не является общепризнанным и не разделяется в ряде правопорядков, но российское право прочно стоит на идее выделения кредиторской обязанности и ответственности за ее нарушение.

Такие кредиторские обязанности далеко не всегда предусмотрены прямо в договоре или законе – нередко они вытекают из доброй совести (например, обязанность кредитора-истца, получившего исполнение от одного из солидарных должников, немедленно инициировать прекращение исполнительного производства (см. п. 51 Постановления Пленума ВС РФ от 22 ноября 2016 г. № 54)).

К возмещению убытков должника, возникающих из-за нарушения кредитором своих кредиторских обязанностей, применяются с необходимыми адаптациями и исключениями правила гл. 25 ГК РФ, включая правила ст. 393 ГК РФ.

Подробнее о возмещении убытков при нарушении кредиторской обязанности см. комментарий к п. 2 ст. 406 ГК РФ. 1–4.3.3. Предвидимое нарушение обязательства

Норма п. 2 ст. 328 ГК РФ предусматривает правовой режим отказа от договора в ситуации, когда должник свое обязательство еще не нарушил, но возникли обстоятельства, очевидно свидетельствующие о том, что в будущем произойдет существенное нарушение. Речь идет о таких ситуациях, при которых будущее нарушение хотя и не предопределено, но наступит с очень высокой вероятностью. Типичным примером является заявление самого должника о том, что он не собирается исполнять договор или не сможет его исполнить. Но могут быть и иные ситуации, при которых еще до наступления срока исполнения будущее существенное нарушение становится очень вероятным (например, начало процедуры ликвидации должника, признание должника банкротом, отчуждение должником причитающегося кредитору имущества третьему лицу и т.п.). В такой ситуации кредитор может, не дожидаясь наступления самого нарушения, превентивно отказаться от договора в связи с возникновением такого предвидимого существенного нарушения (anticipatory breach). Такое же право признается и во многих зарубежных странах и актах международной унификации частного права (ст. III.–3:504 Модельных правил европейского частного права, ст. 7.3.3 Принципов УНИДРУА, ст. 72 Венской конвенции 1980 г.).

Но закон идет дальше и в п. 2 ст. 328 ГК РФ дает такому кредитору, который отказывается от договора в ответ на возникновение ситуации предвидимого существенного нарушения, еще и право на взыскание убытков. Ряд других специальных норм ГК РФ эту идею развивает. Так, согласно п. 2 ст. 715 ГК РФ, если подрядчик выполняет работу настолько медленно, что окончание ее к сроку становится явно невозможным, заказчик вправе отказаться от исполнения договора и потребовать возмещения убытков.

Получается, что закон приравнивает реальное нарушение обязательства к возникновению обстоятельств, очевидно свидетельствующих о таком нарушении в будущем, и предусматривает основание для взыскания убытков при отсутствии формального правонарушения.

Если предвидимое нарушение выражается в прямом отказе должника от выполнения обязательств, позиция кредитора достаточно надежная, его отказ от договора в ответ на такое заявление должника абсолютно бесспорен. Гораздо сложнее ситуация, когда кредитор анализирует, насколько объективные факты (например, темпы выполнения подрядных работ) свидетельствуют о том, что надлежащего исполнения не будет с очевидностью. Например, подрядчик выполняет работы настолько медленно, что если ничего не изменится, то он не уложится в срок контракта. Однако он может привлечь дополнительные ресурсы, увеличить темпы выполнения работ настолько, что уложится в отведенные сроки. Очевидно, что кредитор не может располагать информацией о том, планирует ли подрядчик такое ускорение. Если заказчик, просто ориентируясь на объективные факты, откажется от контракта и потребует возмещения убытков, он рискует тем, что подрядчик предоставит весомые доказательства планируемого ускорения, и суд откажет в признании отказа от договора правомерным и во взыскании убытков. Поэтому в силу принципа добросовестности (п. 3 ст. 307 ГК РФ) кредитору следует направить должнику предупреждение о планируемом отказе от договора и дать должнику возможность представить доказательства того, что он имеет возможности и реальные намерения предотвратить существенное нарушение. В случае отсутствия подтверждения принятия таких мер со стороны должника кредитор вполне может полагаться на объективные данные об очевидном предвидимом нарушении, отказаться от договора и взыскивать связанные с этим убытки. То, что из доброй совести вытекает обязанность направить предупреждение до заявления превентивного отказа от договора, подтверждается и в практике ВС РФ (п. 57 Постановления Пленума ВС РФ от 22 ноября 2016 г. № 54).

Обсуждая возмещение убытков при отказе от договора в ответ на предвидимое нарушение, следует учитывать, что здесь также действует общая матрица гражданско-правовой ответственности, закрепленная в нормах гл. 25 ГК РФ. Проиллюстрируем это несколькими примерами.

Во-первых, необходимо, чтобы предвидимое нарушение было сопряжено с обстоятельствами, за которые должник отвечает (в общегражданских обязательствах – при наличии вины должника в предвидимом нарушении, а в обязательствах, связанных с осуществлением предпринимательской деятельности, – также и при предвидимом нарушении вследствие случайных обстоятельств, за исключением обстоятельств непреодолимой силы).

Во-вторых, убытки, которые хочет взыскать кредитор, разумеется, должны находиться в юридически значимой причинно-следственной связи со срывом договора.

В-третьих, для расчета убытков можно использовать подходы, закрепленные в ст. 393.1 ГК РФ. При этом возникает вопрос о том, на какой момент следует рассчитывать ценовую разницу (на дату досрочного прекращения договора или на дату, когда он должен был быть исполнен). С использованием конкретного метода расчета убытков (п. 1 ст. 393.1 ГК РФ) особых сложностей не предвидится: как только кредитор заключил замещающую сделку, он зафиксировал свои убытки, и нужно просто посчитать эту конкретную ценовую разницу. При применении абстрактного метода расчета убытков (п. 2 ст. 393.1 ГК РФ) ситуация усложняется. Ведь в данном случае прекращение договора происходит до наступления срока исполнения. Нужно ли, следуя модели защиты позитивного интереса, давать кредитору возможность рассчитать свои убытки на дату, когда договор должен был быть исполнен (а ведь именно так мы поставим его в положение, в котором он находился бы, если бы нарушения не было)? Или правильнее исходить из того, что абстрактные убытки кредитора также зафиксированы в момент досрочного выхода из нарушенного договора? Представляется, что решать данный вопрос нужно во взаимосвязи со ст. 404 ГК РФ, возлагающей на кредитора обязанность принять разумные меры по уменьшению убытков. Дело в том, что возможность взыскания абстрактных убытков базируется на идее презюмируемой митигации: если очевидной разумной мерой по уменьшению убытков для кредитора является заключение замещающей сделки, то он может потребовать такую ценовую разницу, как если бы он заключил эту сделку по средней рыночной цене. Но тут возникает следующий вопрос: а когда мы вправе были бы ожидать от кредитора, прекратившего договор в результате предвидимого нарушения, что он заключил бы замещающую сделку? Ответ во многом зависит от того, какое значение для кредитора имел срок исполнения прекращенного договора. Если по обстоятельствам дела кредитор был готов принять исполнение в том числе и досрочно (например, о поставке сырья, которому кредитор в любой момент нашел бы применение), то датой митигации следует считать дату прекращения нарушенного договора, следовательно, на ту же дату мы будем рассчитывать абстрактную ценовую разницу. Однако если исполнение было нужно кредитору к определенному сроку и раньше этого он явно не смог бы найти ему применение, то следовало бы датой митигации считать дату несостоявшегося исполнения и, соответственно, рассчитывать абстрактную ценовую разницу по данным о рыночных ценах на такую дату.

Подробнее об отказе от договора при предвидимом нарушении см. комментарий к п. 2 ст. 328 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса91. 1–4.3.4. Предоставление недостоверных договорных заверений

Статья 431.2 ГК РФ закрепляет ответственность за предоставление недостоверных договорных заверений об обстоятельствах. Заверение – это утверждение о том, что те или иные факты имели место в прошлом или имеют место сейчас, сопровождаемое гарантией достоверности такого утверждения. Предоставление заверения является своеобразной сделкой (условием договора), в которой одно лицо, гарантируя другому лицу достоверность неких обстоятельств, берет на себя бремя возмещения убытков, которые могут возникнуть у другой стороны, полагающейся на такие заверения, в случае, если они окажутся ложными.

Основной инструмент данной ответственности – возмещение убытков, но из закона следует и целый ряд других средств защиты (взыскание неустойки, отказ от договора, оспаривание сделки в связи с обманом или введением в заблуждение и др.).

В случае с ответственностью за предоставление недостоверных договорных заверений (так же как и в области деликтной ответственности) обязательство по возмещению убытков не «отпочковывается» от некоего ранее существовавшего основного обязательственного правоотношения в момент его нарушения, а возникает первично как следствие наступления соответствующего юридического факта (предоставление недостоверных заверений).

К возмещению убытков за предоставление недостоверных заверений, согласно позиции ВС РФ, применяются правила гл. 25 ГК РФ, а значит, и правила ст. 393 ГК РФ (п. 34 Постановления Пленума ВС РФ от 25 декабря 2018 г. № 49).

Подробнее о взыскании убытков за предоставление недостоверных заверений см. комментарий к ст. 431.2 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса92. 1–4.3.5. Прекращение обязательства в силу невозможности исполнения

Если обязательство прекратилось в силу наступления объективной и перманентной невозможности исполнения по обстоятельствам, за которые отвечает должник, последний обязан возместить кредитору убытки. Регулятивное обязательственное правоотношение в таком случае прекращается, и вместо него возникает охранительное обязательство по возмещению убытков. К их возмещению подлежат применению правила ст. 393 ГК РФ и другие касающиеся ответственности правила гл. 25 ГК РФ.

Если речь идет о договорном обязательстве в синаллагматическом договоре, и оно оказалось прекращено объективной и перманентной невозможностью исполнения, автоматически прекращается в силу условного аспекта синаллагмы и встречное обязательство, и должник лишается возможности получить встречное предоставление (п. 39 Постановления Пленума ВС РФ от 11 июня 2020 г. № 6); если такое встречное предоставление было ранее осуществлено, должник обязан вернуть ранее полученное. Спорным является вопрос о том, происходит ли прекращение встречного обязательства (или созревание реверсивного обязательства вернуть полученное встречное предоставление) в ситуации, когда невозможность исполнения наступила по обстоятельствам, за которые отвечает кредитор. В п. 2 ст. 416 ГК РФ содержится намек на то, что в такой ситуации встречное обязательство не прекращается и должно быть осуществлено как регулятивный долг (риск разрыва синаллагмы). Но возможно и обратное решение, при котором встречное обязательство в данном случае в силу условного аспекта синаллагмы также прекратится, но кредитор будет обременен охранительным обязательством по возмещению убытков.

Подробнее см. комментарий к ст. 416 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса93. 1–4.4. Соотношение правил об ответственности за нарушение обязательства и правил деликтной ответственности

Возмещение убытков, возникающих в связи с деликтом, подчиняется правилам не гл. 25, а гл. 59 ГК РФ. Правила последней главы применяются к ситуациям, когда нарушение права или охраняемого законом интереса потерпевшего состоит не в нарушении некоего регулятивного обязательства, связывающего причинителя и потерпевшего до нарушения, а является следствием нарушения причинителем универсальной обязанности воздерживаться от причинения вреда.

По общему правилу деликтная ответственность наступает, когда вред потерпевшему причиняется формально законным или недобросовестным поведением причинителя. Но в случаях, указанных в законе, деликтная ответственность в форме возмещения убытков может возникать и в случае причинения вреда правомерным поведением ответчика (ст. 16.1 ГК РФ, п. 3 ст. 1064 ГК РФ).

Там, где деликтная ответственность наступает при объективно неправомерном поведении причинителя, по общему правилу возмещение убытков исключается, если причинитель невиновен в деликте (п. 2 ст. 1064 ГК РФ), но в ряде случаев из буквы закона или его смысла следует строгая, не зависящая от вины ответственность, но и в этом случае, как правило, строгость ответственности ограничена, так как при наличии непреодолимой силы она исключается (например, строгая ответственность владельца источника повышенной опасности по ст. 1079 ГК РФ).

Из закона вытекают определенные отличия в регулировании правил возмещения убытков в рамках режимов деликтной ответственности и ответственности за нарушение обязательства.

Во-первых, в случае нарушения обязательства коммерсант несет строгую ответственность, не зависящую от вины в силу п. 3 ст. 401 ГК РФ, и освобождается только в ситуации непреодолимой силы, в то время как в случае деликта по общему правилу ответственность преимущественно строится на началах вины, независимо от коммерческого или некоммерческого статуса причинителя вреда (п. 2 ст. 1064 ГК РФ).

Это различие становится менее ярким, если принять позицию о том, что строгая ответственность по п. 3 ст. 401 ГК РФ касается только обязательств, принимаемых должником на себя в силу договора или иной сделки, и не распространяется на случаи нарушения обязательств, вытекающих из закона и обременяющих должника помимо его воли, таких как обязательство по реституции или возврату неосновательного обогащения (подробнее см. комментарий к п. 3 ст. 401 ГК РФ).

Во-вторых, в силу ст. 403 ГК РФ должник по обязательству отвечает за действия любых третьих лиц, на которых он возложил исполнение обязательства; в то же время граждане или юридические лица в силу ст. 1068 ГК РФ отвечают перед пострадавшими за деликт, совершенный лишь своими работниками по трудовому договору, а за тех, кто был привлечен ими на основании гражданско-правового договора, они отвечают, только если такие привлеченные лица действовали или должны были действовать не только по заданию соответствующего юридического лица или гражданина, но и «под его контролем за безопасным ведением работ».

Впрочем, на практике данные различия также иногда стираются, когда суды начинают при привлечении к деликтной ответственности по ряду оснований вдруг применять правила не ст. 1068 ГК РФ, а ст. 403 ГК РФ. Обычно это происходит в тех случаях, когда потерпевшего и причинителя связывают тесные отношения, пусть и не квалифицируемые формально в качестве обязательственных (например, соседские споры о возмещении убытков, причиненных затоплением, или взыскание убытков с казны в связи с утратой арестованной вещи хранителем, которому пристав-исполнитель передал на хранение арестованную вещь) (подробнее см. комментарий к ст. 403 ГК РФ).

В-третьих, различаются стандарты митигации убытков, а также правила о смешанной вине. В силу ст. 404 ГК РФ в контексте нарушения обязательства эти правила несколько более требовательны к пострадавшему кредитору, чем к потерпевшему по деликту. Если в силу ст. 404 ГК РФ должник, нарушивший обязательство, может быть освобожден от части взыскиваемых с него убытков в той степени, в которой он виновно (т.е. умышленно или неосторожно) спровоцировал нарушение или нарушил правила митигации убытков, то в силу п. 2 ст. 1083 ГК РФ такие последствия наступают только при умышленном или грубо неосторожном содействии причинению вреда или нарушении правил митигации.

Впрочем, выпадение простой неосторожности в «деликтном сценарии» – небесспорная идея. В любом случае с учетом туманности разграничения простой и грубой неосторожности, а также презумпции умышленного характера установленных содействия кредитору нарушению или нарушения правил митигации преувеличивать практическое значение этого различия не стоит.

В-четвертых, для споров, вытекающих из конкретного договора, может быть установлен сокращенный срок исковой давности (например, перевозка, выполнение работ по договору подряда, за исключением строительного подряда, и др.), в то время как к деликтному иску данное ограничение не применяется. Это различие действительно оказывается нередко принципиальным (например, см. Определение СКЭС ВС РФ от 1 декабря 2021 г. № 305-ЭС21-15028).

В-пятых, иногда указывается также на то, что размер и условия возникновения договорной ответственности могут быть скорректированы в договоре (например, может быть исключено взыскание упущенной выгоды или установлен верхний предел возмещения убытков), в то время как условия для привлечения к деликтной ответственности или размер таковой устанавливаются законом якобы императивно. Но вопрос о том, могут ли стороны возможного будущего деликтного правоотношения договориться заранее об ограничении данной ответственности, не вполне в законе прояснен и может вызывать споры. Как представляется, системное толкование закона, политико-правовые соображения, а также анализ зарубежного опыта позволяют прийти к выводу о наличии и такой возможности. Естественно, здесь выделяется целый ряд исключений и ограничений, но такие же или почти такие же исключения применимы и к случаям ограничения ответственности по договору. Так, например, есть основания думать, что деликтная ответственность за вред, причиненный личности, не может быть исключена или ограничена не только в отношении сценария умышленного деликта, но и при грубой неосторожности (в то время как п. 4 ст. 401 ГК РФ применительно к нарушению обязательства говорит только об умысле), однако с учетом невозможности в большинстве случаев отделить умысел и грубую неосторожности и признания в российской судебной практике презумпции умысла это различие перестает иметь практическое значение.

В-шестых, вопрос о договорной или деликтной природе иска о взыскании убытков может приобрести значение и в целом ряде иных аспектов (например, применим ли договорный запрет на уступку в отношении такого требования, распространяются ли на это требование условия договора о порядке исполнения денежных обязательств, покрываются ли такие притязания предоставленными обеспечениями, действует ли в отношении данного требования условие о договорной подсудности, применяются ли к нему нормы материального права, применимого к договорным правоотношениям, и др.).

В-седьмых, обычно считается, что правила определения юридически значимой причинной связи в рамках договорной и деликтной ответственности различаются. 1–4.4.1. Выбор между квалификацией требования о возмещении убытков в качестве деликтного или основанного на нарушении обязательства

Возникают сложные вопросы о конкуренции требования о возмещении убытков за нарушение обязательства и деликтного иска.

Проиллюстрируем эту проблему на примере. Представим себе, что собственник передал вещь на хранение. Вещь погибла в результате виновных действий хранителя. Потенциально взыскание убытков может быть обосновано как нарушением договора хранения и применением правил договорной ответственности хранителя, так и правилами деликтной ответственности, поскольку имущество собственника погибло в результате виновных действий причинителя вреда. Применимы ли в такой ситуации правила о взыскании убытков за нарушение обязательства или правила деликтной ответственности?

В отношении этой ситуации с договором хранения на то, что ответственность хранителя в случае гибели или порчи вещи опирается на нормы об ответственности за неисполнение обязательства, прямо указывает п. 1 ст. 901 ГК РФ, что подтверждается и судебной практикой (см.: Определение СКГД ВС РФ от 10 июля 2018 г. № 66-КГ18-9; постановления Президиума ВАС РФ от 23 августа 2005 г. № 1928/05, от 17 октября 2006 г. № 7074/06, от 21 июня 2012 г. № 3352/12). Данный подход представляется верным, так как сама суть обязательств хранителя состоит в том, чтобы обеспечить сохранность вещи. Было бы странно, если бы его ответственность при нарушении этого обязательства не была договорной.

Тот же, по сути, вопрос возникает и при необеспечении подрядчиком сохранности материалов или вещи, переданной ему заказчиком для выполнения работ (ст. 714 ГК РФ), арендатором – сохранности переданного ему в аренду здания, комиссионером – сохранности переданного ему на комиссию товара и т.п.

Встает также вопрос о том, является ли договорным или деликтным иск о возмещении убытков, возникших в связи с причинением вреда имуществу или личности кредитора в результате дефектов в осуществленном должником предоставлении. Здесь обеспечение охраны иных объектов абсолютных прав контрагента не было предметом прямо выраженного обязательства, но посягательство на такой объект происходит в результате дефекта в осуществленном договорном предоставлении. Например, поставленная поставщиком партия скота оказалась зараженной опасным заболеванием, и после доставки ее покупателю она спровоцировала заражение всего принадлежащего покупателю поголовья скота, за которым последовало вынужденное уничтожение или падеж всего поголовья.

Существующая судебная практика, как правило, квалифицирует такой иск о возмещении причиненного дефектами в осуществленном предоставлении (поставленном товаре, выполненных работах и т.п.) побочного вреда имуществу кредитора, который является юридическим лицом, осуществляющим коммерческую деятельность, в качестве взыскания договорных убытков. Так, например, рассматривался спор, в рамках которого подрядчик выполнил строительно-монтажные работы с дефектами, и в результате данных дефектов здание заказчика впоследствии возгорелось; здесь при взыскании возникшего в связи с этим ущерба имуществу встал вопрос о том, являются ли такие убытки подлежащими взысканию деликтным или договорным иском. Президиум ВАС РФ сделал однозначный выбор в пользу договорной квалификации, отвергнув право истца по своему выбору потребовать возмещения вреда по правилам деликтной ответственности (см. Постановление Президиума ВАС РФ от 18 июня 2013 г. № 1399/13). В другом деле уже ВС РФ отнес к категории договорной ответственности взыскание с поставщика убытков, возникших в результате гибели принадлежащего покупателю скота из-за выявления заражения африканской чумой у той небольшой партии свиней, которую ему поставил данный поставщик (см. Определение СКЭС ВС РФ от 9 июня 2016 г. № 305-ЭС16-1712). Такое решение представляется логичным.

В то же время в силу прямого указания в законе в случаях, когда лицом, чье имущество или здоровье пострадали в результате ненадлежащего качества товаров, работ или услуг, является потребитель или организация, заказывающая товары, работы или услуги не в целях осуществления коммерческой деятельности, ГК РФ намекает на то, что иск о возмещении таких убытков, хотя и строится на началах строгой безвиновной ответственности, все-таки относится к категории деликтных (ст. 1095 ГК РФ). Из этого, казалось бы, следует, что, скажем, при нанесении вреда здоровью пациента в результате некачественного оказания медицинских или косметических услуг, а также вреда квартире потребителя в результате возгорания купленного им дефектного гаджета данный вред возмещается в рамках правового режима деликтного притязания.

В то же время и здесь все не так однозначно. В целой серии актов ВС РФ, касающихся возмещения вреда имуществу контрагента в результате нарушения договора, утверждается, что даже в такой ситуации ответственность коммерсанта перед потребителем должна носить договорный характер (см. определения СКГД ВС РФ от 2 марта 2021 г. № 53-КГ20-26-К8 и от 13 апреля 2021 г. № 44-КГ21-3-К7).

И действительно, насколько логично по-разному относиться к правовому режиму взыскания убытков в связи с причинением вреда имуществу или личности в зависимости от того, причинен ли вред в связи с договором, заключенным пострадавшим в потребительских или предпринимательских целях? Как представляется, идея считать такое возмещение убытков договорным иском представляется более корректной. О деликтной квалификации логично здесь говорить в том случае, когда в результате дефекта вред причинен третьим лицам, не находящимся с ответчиком в прямой договорной связи.

Если двигаться по данному пути, это не значит, что никакие нормы гл. 59 ГК РФ не будут применяться к требованию о возмещении убытков, причиненных личности или имуществу контрагента-потребителя в результате дефектного предоставления. Например, разработанные нормы гл. 59 ГК РФ о порядке возмещения вреда здоровью должны применяться в такой ситуации в любом случае. Но в остальном здесь, видимо, должны применяться правила гл. 25 ГК РФ (например, ст. 403 вместо ст. 1068 ГК РФ в вопросе ответственности за привлеченных третьих лиц). Впрочем, в целом данный вопрос остается достаточно дискуссионным. Может создаваться впечатление, что в ситуации с причинением вреда личности суды нередко применяют те нормы гл. 25 и 59, которые наиболее выгодны для потерпевшего.

Другая ситуация возникает в тех случаях, когда сторона договора причиняет вред личности или имуществу контрагента не в результате дефекта в своем договорном предоставлении, а в результате тех или иных случайных действий в ходе исполнения договора. Например, представим ситуации, когда: а) наземные службы аэропорта при дозаправке самолета заказчика выполняют свое обязательство в полном объеме, но случайно повреждают шасси самолета; б) слушатель платного семинара повышения квалификации юристов изрисовывает парту в аудитории образовательной организации или в) домашняя няня при оказании услуг присмотра за ребенком случайно разбивает дорогую китайскую вазу хозяев. Будет ли иск о возмещении ущерба в такой ситуации относиться к категории договорной или деликтной ответственности?

Если договор прямо оговаривает обязанность лица воздерживаться от причинения какого-либо вреда имуществу кредитора при исполнении основных обязательств, видимо, взыскание убытков может подчиняться правилам ст. 393, 401 ГК РФ и иным нормам о договорной ответственности (а следовательно, в частности, не зависеть от вины должника-коммерсанта). Если же такого условия в договоре нет, решение становится менее ясным. Ответ на указанный вопрос зависит от того, квалифицирует ли наше право в подобных случаях обязанность контрагента воздерживаться от причинения вреда личности или имуществу другой стороны в ходе исполнения обязанностей или осуществлении прав по договору в качестве подразумеваемого договорного обязательства, вытекающего из принципа добросовестности (п. 3 ст. 307 ГК РФ) и являющегося в связи с этим составной частью программы договорных правоотношений, или оно готово вывести названные ситуации за рамки данной программы и подчинить нормам деликтного права. В целом ряде стран (например, в Германии) право фингирует подразумеваемую договорную обязанность обеспечить безопасность (защитную обязанность) при исполнении основных обязательств, которая по умолчанию восполняет программу договорных правоотношений и нарушение которой влечет взыскание убытков по правилам договорной ответственности. Теоретически в свете появления в 2015 г. п. 3 ст. 307 ГК РФ такая опция открыта и в российском праве, но устоявшейся судебной практики по данному вопросу нет.

Еще одна проблема возникает в отношении природы ответственности директоров перед управляемыми ими организациями. Согласно ст. 53 и ст. 53.1 ГК РФ лица, действующие от имени организации, а также члены коллегиального органа управления такой организации несут перед ней гражданскую ответственность и обязаны возмещать убытки в случае нарушения обязанности действовать в интересах организации разумно и добросовестно. Но является ли данная ответственность за нарушение указанной обязанности деликтной или вытекающей из нарушения обязательства? Споры по этому вопросу до сих пор продолжаются, но, как представляется, верность второго подхода очевидна. Между директором и организацией существует программа относительных правоотношений, основанная на тех или иных сделках (корпоративных решениях, трудовом договоре, договоре с управляющей компанией, которой передаются функции директора, и т.п.). Налицо договорная синаллагма. Эта договорная программа порождает взаимные права и обязанности, предполагает нередко оплату соответствующих управленческих услуг и возлагает на директора соответствующие обязанности. В силу п. 3 ст. 307.1 ГК РФ общие положения об обязательствах применяются с необходимыми адаптациями к требованиям, возникшим из корпоративных отношений. В таких условиях говорить о том, что директор, нарушая такие согласованные обязательства, совершает деликт, а не нарушает свои обязательства, несколько странно. Соответственно, куда логичнее говорить об ответственности за нарушение договорного обязательства, к которой применяются правила гл. 25 ГК РФ, а не гл. 59 ГК РФ.

Дискуссии ведутся также по вопросу о том, является ли деликтной или основанной на нарушении вытекающих из доброй совести обязательств ответственность сторон переговоров за недобросовестное ведение переговоров. Во многих странах (например, в Германии) здесь видят ответственность за нарушение обязательств, которые начинают автоматически в силу закона связывать стороны в момент начала делового контакта, и применяют правила о взыскании убытков за нарушение обязательства. В других же странах здесь видят самый обычный деликт (например, во Франции). Российская судебная практика в этом вопросе пошла за французским правом – во многом в силу укрепления в последние годы на уровне судебной практики концепции генерального деликта (см. п. 19 Постановления Пленума ВС РФ от 24 марта 2016 г. № 7) (подробнее см. комментарий к ст. 434.1 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса94). 1–4.4.2. Выбор правовой квалификации и правового режима требования о взыскании убытков

В указанных выше, а также в некоторых подобных случаях конкуренции двух указанных режимов взыскания убытков мы сталкиваемся с концептуальным вопросом о том, может ли право допускать свободный выбор истцом между одной из двух правовых квалификаций соответствующего материального требования о возмещении убытков. Если пострадавший хочет взыскать убытки, но в указанных выше случаях один и тот же фактический состав может отвечать признакам как ответственности за нарушение обязательства, так и деликта, нам следует решить, можно ли допустить, что выбор правовой квалификации будет осуществлять сам пострадавший, либо в каждом конкретном случае имеется единственно верная правовая квалификация требования о возмещении убытков, а использование другой является попыткой обойти специальные нормы, составляющие правовой режим применимого варианта взыскания убытков?

Если допустить свободный выбор, то потерпевший будет, скорее всего, выбирать ту правовую квалификацию, которая ему покажется более удобной и выгодной с точки зрения применимого правового режима.

Если исключать свободный выбор, то право должно определить, какая из правовых квалификаций в каждом из описанных выше случаев правильная (или, возможно, предложить некий комбинированный правовой режим ответственности), и предписывать истцам использовать именно этот набор правил, не допуская произвольный выбор правового основания иска.

Данный концептуальный вопрос «конкуренции исков» (который корректнее было бы именовать вопросом конкуренции правовых оснований иска) в преломлении описанной коллизии деликтной и договорной ответственности решается в зарубежных юрисдикциях по-разному. Как правило, попытка выбора деликтного набора норм о взыскании убытков блокируется в тех случаях, когда речь идет о взыскании чистых экономических убытков за нарушение договорного обязательства. Так, если поставщик не доставил обещанный товар, ввергнув покупателя в несение лишних издержек по оплате простоя судна, взыскание таких издержек подчиняется исключительно правилам о договорной ответственности. Попытка объявить просрочку поставки деликтом и взыскать убытки деликтным иском с опорой на концепцию генерального деликта, как правило, будет обречена в большинстве стран. И это не вызывает сомнений. Есть основания считать, что ничего не изменит и умышленный характер нарушения.

В ряде подобных случаев кредитор, пострадавший в результате нарушения, может действительно выбрать вместо атаки на должника с опорой на нормы о договорной ответственности привлечение его к деликтной ответственности, но для этого требуется реализация кредитором преобразовательного права аннулировать договор с обратной силой, исключив догматическую основу для договорного иска. Так, согласно российскому праву, покупатель, который был введен продавцом в заблуждение по поводу качественных характеристик отчуждаемой вещи, но затем обнаружил это, может сохранить договор в силе и привлечь продавца к договорной ответственности за качество, потребовав, например, возмещения расходов на устранение дефекта на основании ст. 475 ГК РФ, либо может отказаться от договора на будущее и опять же привлечь продавца к договорной ответственности, но уже за срыв договора (по правилам п. 5 ст. 453 и ст. 393.1 ГК РФ), но покупатель может вместо этого оспорить договор в связи с обманом или введением в заблуждение (п. 6 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 10 декабря 2013 г. № 162). Если суд признает договор недействительным, это лишит договорный иск о взыскании убытков правового основания, и тогда покупатель может требовать от продавца, который обманул покупателя или ввел его в заблуждение по неосторожности, возмещения убытков деликтным иском с опорой на правила деликтной преддоговорной ответственности (абзац третий п. 6 ст. 178, п. 4 ст. 179, п. 2 и 3 ст. 434.1 ГК РФ). Если договор не признан недействительным, выбор в пользу возмещения убытков за обман или введение в заблуждение в отношении качественных характеристик продаваемой вещи на основании норм деликтного права вместо правил договорной ответственности – куда более спорная идея.

Наибольшие споры возникают в ситуации, когда нарушение обязательства спровоцировало посягательство на объект абсолютного права кредитора (например, при порче принадлежащей ему вещи). Для французского права характерен запрет на свободный выбор правового режима требования о взыскании убытков (principe du non-cumul des responsabilités contractuelle et délictuelle, сокращенно – non-cumul): согласно ему, за рядом исключений, деликтный иск невозможен там, где есть основания для взыскания убытков за нарушение договора. В немецком и английском же праве в сценариях, когда нарушение обязательства провоцирует посягательство на объект абсолютного права, допускается более или менее свободный выбор между деликтным и договорным квалификациями иска об убытках (хотя некоторые ограничения на обход правил о договорной ответственности признаются).

В российском праве данный вопрос однозначно не решен и вызывает споры (см. п. 18 комментария к ст. 12 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса95).

В практике ВАС РФ встречалась позиция о том, что произвольный выбор между деликтным и договорным режимами взыскания убытков недопустим, и договорный иск о взыскании убытков при его доступности должен вытеснять деликтный (см. постановления Президиума ВАС РФ от 18 июня 2013 г. № 1399/13, от 18 февраля 2014 г. № 13817/13). Так, в Определении СКГД ВС РФ от 2 марта 2021 г. № 53-КГ20-26-К8, касающемся причинения вреда сданному на хранение потребителем автомобилю, мы читаем: «Из названных положений следует вывод о существенном различии правовой природы данных обязательств по основанию их возникновения: из договора или из деликта. В случае, если вред возник в результате неисполнения или ненадлежащего исполнения договорного обязательства, нормы об ответственности за деликт не применяются, а вред возмещается в соответствии с правилами об ответственности за неисполнение договорного обязательства или согласно условиям договора, заключенного между сторонами». В Определении СКГД ВС РФ от 13 апреля 2021 г. № 44-КГ21-3-К7 Суд повторил эту позицию в контексте спора о повреждении автомобиля потребителя в результате его заправки ненадлежащим топливом по вине заправочной станции.

Данный подход, взятый за общее правило, в целом заслуживает поддержки. Закон не ограничивает возможности выбора способа защиты нарушенных гражданских прав (см. Постановление КС РФ от 21 апреля 2003 г. № 6-П), но если истец выбрал такой способ защиты права, как взыскание убытков, данные убытки возникли в результате нарушения обязательства, и правовое основание для существования такого обязательства ретроактивно не аннулировано, автономия воли кредитора не предполагает свободу выбора одного из двух конкурирующих правовых режимов взыскания убытков.

В поддержку указанного подхода можно также привести следующие аргументы.

Одно из общеизвестных правил разрешения правовых коллизий гласит, что более специальный закон превалирует над более общим (lex specialis derogat generali). В ситуации, когда истцу потенциально доступен как договорный иск о возмещении убытков, так и деликтный, необходимо оценить, какое средство защиты здесь будет носить более общий, универсальный характер, а какое – более специальный. Деликтным иском можно защищаться от любого противоправного поведения, которое причиняет ущерб. Напротив, иск о взыскании договорных убытков позволяет запустить тот специфический механизм договорной ответственности, который определяется как условиями конкретного договора, так и нормами, применимыми к данному договорному типу. При таком сопоставлении вывод очевиден: иск о взыскании договорных убытков является более специальным средством защиты по сравнению с более универсальным деликтным иском.

К сказанному можно добавить, что возможность произвольного выбора между деликтным иском и иском о взыскании договорных убытков вступает в противоречие с фундаментальным принципом pacta sunt servanda. Представим себе, что договором (а может быть, и специальными нормами закона, применимыми к конкретному договорному типу) ответственность за убытки ограничена (например, возмещению подлежит только реальный ущерб и только в случае нарушения вследствие умысла или грубой неосторожности). Деликтными нормами подобные ограничения не предусмотрены. Если бы потерпевший обладал свободой усмотрения в выборе правового основания своего иска, его решение было бы в большинстве случаев очевидным. Но ведь выбор в пользу деликта представлял бы тогда не что иное, как произвольный односторонний отказ кредитора от договорных ограничений ответственности за убытки. Недопустимость такого развития событий в обосновании не нуждается.

То же касается и попыток обхода за счет деликтного иска специальных правил об исковой давности, договорных условий о запрете уступки, выбранного сторонами в качестве применимого к договорным правоотношениям права и т.п.

Как мы видим, в ряде случаев выбор деликтного или основанного на нарушении обязательства иска подчас принципиально влияет на шансы в принципе взыскать компенсацию. Иногда от выбора иска будет полностью зависеть исход дела. Было бы странно, что право для одной и той же ситуации и одного и того же способа защиты субъективного права допускает параллельное существование двух разных и противоречащих друг другу комплектов правовых норм, произвольный выбор одного из которых предоставляется истцу.

В то же время нельзя не отметить, что полной ясности в вопросе реализации у нас французской или англо-немецкой модели решения вопроса конкуренции правовых режимов убытков в судебной практике нет. Так, в Определении СКГД ВС РФ от 22 сентября 2015 г. № 66-КГ15-10 Суд допустил выбор истцом (потребителем, заказавшим коммерсанту выполнение работ по захоронению и столкнувшимся с тем, что подрядчик в ходе выполнения работ повредил находящийся рядом с местом захоронения и принадлежащий тому же заказчику цветник) правового основания взыскания убытков по собственному разумению (деликтное притязание или договорный иск о взыскании убытков в связи с дефектным выполнением работ).

В общем и целом данный вопрос вызывает споры. 1–4.5. Позитивный и негативный интересы

Закон требует полного возмещения убытков. Общее правило строится на том, чтобы за счет денежной компенсации поставить истца в положение, в котором он находился бы, если бы не возникал тот юридический факт, который провоцирует возникновение убытков.

В контексте деликта полное возмещение убытков должно поставить пострадавшего в то материальное положение, в котором он находился бы, если бы деликт не состоялся. Это значит, что будут возмещены расходы, которые пострадавший не понес бы, если бы не состоялся деликт (например, расходы на лечение или ремонт поврежденного имущества), а также упущенная в результате деликта выгода (например, в виде утраты заработка или иных доходов).

Но в контексте ответственности за нарушение обязательства мы сталкиваемся с более сложным выбором между расчетом убытков, который будет защищать негативный интерес кредитора, и расчетом, направленным на защиту его позитивного интереса. 1–4.5.1. Негативный интерес

Негативный (отрицательный) договорный интерес пострадавшего контрагента состоит в том, чтобы за счет возмещения оказаться в том материальном положении, в котором он находился бы, если бы он в принципе не вступал в сделку и не доверялся факту ее совершения. Взыскание таких убытков защищает доверие к факту существования контракта (доверительный интерес (reliance interest)).

Данная модель расчета убытков традиционно используется в сценарии ретроактивного аннулирования договора или признания его недействительным. Если в результате недобросовестного ведения переговоров одной из сторон был заключен порочный договор, который впоследствии был аннулирован (например, на основании правил ст. 178 и 179 ГК РФ об оспаривании сделок в результате введения в заблуждения, обмана, угроз или кабальности), в составе убытков возмещаются убытки, основанные на доверии потерпевшей стороны к существованию договора. Речь идет об убытках, которые эта сторона не понесла, если бы в принципе такой договор не заключала. Это прежде всего расходы, которые были понесены истцом в связи с принятием исполнения, осуществлением собственного исполнения данного договора или иные расходы, понесенные с опорой на предположение о его действительности и эффективности его реализации (например, расходы на ремонт купленной квартиры), и которые становятся тщетными на фоне аннулирования договора.

Но к категории убытков, защищающих негативный интерес, относится и упущенная выгода в виде не полученных из иных источников за период после заключения договора доходов, которые истец получил бы, не заключи он данный договор и не доверься он его правовому эффекту. Экономисты назвали бы такую упущенную выгоду альтернативными издержками (opportunity costs).

Возможность расчета убытков по негативной модели касается и таких ситуаций, когда сделка оказывается порочной и оспаривается по иным основаниям или вовсе является ничтожной, но одна из сторон была добросовестной и не знала об этих основаниях недействительности, а другая сторона недобросовестно умолчала об известных ей основаниях недействительности. Здесь на основании ст. 434.1 ГК РФ взыскиваются убытки, связанные с подрывом доверия. Такие убытки могут включать тщетно понесенные на основе доверия к существованию договора расходы или упущенную выгоду в виде утраты возможности получить доход в результате взаимодействия с другими лицами или иного альтернативного паттерна поведения, который истец выбрал бы, не заключи он данный договор. Например, если одна из сторон знала об отзыве предварительного согласия на совершение соответствующей сделки, а другая сторона об этом не знала, первая сторона в случае успешного оспаривания сделки третьим лицом может быть присуждена к возмещению убытков, возникших у второй стороны в результате того, что она некоторое время верила в существование договора, несла связанные с этим издержки, которые становятся тщетными на фоне аннулирования, или упускала те или иные альтернативные возможности.

Поскольку договор оказался недействительным, пострадавшее лицо не может рассчитывать на возмещение в денежной форме того, на что оно было вправе рассчитывать на основании обязательства, и может требовать лишь защиты своего негативного интереса.

В принципе, в такой ситуации в составе убытков, рассчитанных по негативной модели, могут появиться и напрасные затраты на ведение переговоров и оформление договора (например, на оплату услуг привлеченных к составлению договора юристов или нотариального тарифа, уплаченного при удостоверении договора).

Возмещение негативного договорного интереса в подобного рода сценариях является общепризнанным решением и отражено как в актах международной унификации частного права (ст. 3.2.16 Принципов УНИДРУА, п. 2 ст. II.–7:214 Модельных правил европейского частного права), так и в национальных правопорядках. 1–4.5.2. Позитивный интерес

Если обязательство уже возникло и было нарушено или сорвано по обстоятельствам, за которые отвечает должник, и при этом правовое основание обязательства не аннулировано ретроактивно, расчет убытков в стандартной ситуации осуществляется на основе иной модели. Для понимания модели полного возмещения убытков в таком сценарии необходимо обратиться к абзацу второму п. 2 ст. 393 ГК РФ. В нем закреплена модель компенсации так называемого позитивного (положительного) договорного интереса: возмещение убытков за нарушение обязательства в полном размере означает, что в результате их возмещения кредитор должен быть поставлен в положение, в котором он находился бы, если бы обязательство было исполнено надлежащим образом. За счет взыскания убытков здесь защищаются не доверие, а ожидания кредитора (отсюда и принятое в англосаксонских юрисдикциях обозначение такого интереса кредитора как expectation interest). Это достаточно традиционное решение, характерное практически для всех известных правопорядков. О том же говорит ст. III.–3:702 Модельных правил европейского частного права.

Многие юристы и философы выступали с позицией о том, что при нарушении договорного обязательства убытки кредитора должны рассчитываться по модели защиты негативного интереса, и кредитор вправе рассчитывать – помимо возврата того, что он сам передал должнику в сценарии неполучения встречного предоставления, – на возмещение лишь своих понесенных на основе доверия к контракту издержек, которые он не понес бы, если бы не вступил в договор с данным неисправным должником, или упущенной выгоды, которую кредитор мог получить из иного источника, если бы не поверил в исполнение должником обязательства. По мнению ряда ученых, договорное право должно обеспечивать защиту доверия, но не ожиданий кредитора, и кредитор не должен иметь возможность взыскания с должника денежного эквивалента обещанного реального исполнения, поскольку такое возмещение не восстанавливает status quo и не соответствует идее корректирующей справедливости, а вручает кредитору то, чего у него не было. В итоге принуждение должника приводит, согласно данной точке зрения, к ограничению свободы должника передумать исполнять обещанное более, чем это необходимо и оправданно с моральной точки зрения. Свобода должна ограничиваться в той степени, в которой это необходимо для предотвращения или возмещения вреда (в данном случае – вреда тем, кто поверил в исполнение должником своих обязательств); в случае же взыскания позитивного интереса суды не защищают имущественный status quo и не возмещают вред, а принуждают должника к исполнению обещанного, пусть и в денежной форме. В итоге получается, что негативная свобода попирается и насилие применяется безосновательно. Согласно указанной теории, должник, который передумал исполнять обещанное, не должен сталкиваться с риском применения к нему насилия в целях принуждения к исполнению обещанного, но может быть принужден лишь к возмещению негативного интереса.

Но подобные воззрения в итоге были отвергнуты, и сейчас все известные развитые правопорядки предоставляют кредитору возможность защиты своего позитивного интереса за счет взыскания убытков, которые поставят его в такое же положение, в котором он находился бы, если бы договор был надлежащим образом исполнен, а многие идут даже дальше и допускают прямое принуждение должника к исполнению обязательства в натуре. Тем самым правопорядки делают выбор в пользу предельно эффективной защиты не столько доверия кредитора (reliance interest), сколько его ожиданий (expectation interest).

Анализ аргументов, которые обосновывают именно такое решение, выходит за рамки настоящего комментария. Следует сказать, что в целом защита позитивного интереса представляется логичным решением для случаев нарушения или срыва договорных обязательств (за рядом нижеуказанных исключений). Хотя данный вопрос до сих пор дискутируется в рамках публикаций по теории договорного права.

Защита позитивного интереса за счет взыскания убытков предполагает, что кредитор может, во-первых, взыскать свои издержки, которые он понес или неизбежно понесет в связи с нарушением, но не понес бы, если бы обязательство было исполнено надлежащим образом (реальный ущерб). Это, например, расходы на устранение дефектов в поставленном товаре или расходы, связанные с оплатой простоя судна в ожидании задержанной поставщиком отгрузки: если бы товар был поставлен без дефектов, покупатель не нес бы расходы на ремонт, а если бы груз был доставлен в порт вовремя, ему не пришлось бы оплачивать простой судна.

Во-вторых, защита позитивного интереса предполагает возможность взыскания упущенной выгоды: в данном случае речь идет о возмещении доходов, которые кредитор мог бы получить в результате получения надлежащего предоставления от должника, но не получил в результате нарушения. Если в рамках защиты негативного интереса при оспаривании договора обсуждается вопрос о взыскании выгоды, которую истец мог извлечь из некоего альтернативного источника, но не извлек из-за того, что был втянут в такой впоследствии аннулированный договор или ни к чему не приведшие переговоры по его заключению, то в рамках защиты позитивного интереса речь идет о выгоде, которая могла бы быть получена в случае надлежащего исполнения своего обязательства должником, но не была получена из-за нарушения. 1–4.5.3. Возможен ли негативный расчет при расторжении нарушенного договора?

Отраженный сейчас в п. 2 ст. 393 ГК РФ и доминирующий в зарубежном праве тезис о том, что ответственность за нарушение обязательства строится по модели защиты позитивного интереса, осложняется тем, что иногда кредитору в связи с нарушением обязательства логичнее требовать защиты не позитивного, а негативного интереса.

Речь идет о ситуации, когда кредитор, столкнувшийся с существенным нарушением договора со стороны должника, вынужден в ответ расторгнуть договор. Здесь в ряде случаев ему проще вместо взыскания убытков, рассчитанных по модели позитивного интереса (например, по правилам ст. 393.1 ГК РФ), потребовать взыскания своих расходов, понесенных на заключение договора, а также в связи с его исполнением на основе доверия к заключенному договору и веры в его реализацию, которые становятся тщетными и бессмысленными на фоне срыва контракта. Это, например, расходы на due diligence, на приготовление своего исполнения, приготовление к приемке исполнения, расходы на закупку материалов или заказ каких-либо услуг, приобретающих экономический смысл только в случае реализации программы договорных отношений с данным должником и теряющих смысл, становящихся тщетными в случае разрыва контракта, а также иные становящиеся тщетными на фоне расторжения договора «инвестиции», которые кредитор не осуществил бы, если бы не верил в то, что договор будет исполнен. Если бы договор был исполнен должником надлежащим образом, кредитор все равно понес бы эти расходы, но они оказались бы компенсированы получением встречного предоставления. Но если договор срывается, синаллагма не реализуется, и такие расходы становятся чистыми потерями.

Кроме того, кредитор на фоне срыва договора из-за нарушения, допущенного должником, может пожелать взыскать не упущенную в связи со срывом данного контракта выгоду, а упущенную выгоду от возможного взаимодействия с третьими лицами или иного альтернативного поведения, которое бы кредитор выбрал, если бы не вступал изначально в данный впоследствии сорванный контракт с должником.

Кредитор может попробовать предъявить такой вариант расчета убытков и в иных ситуациях, когда договор срывается по обстоятельствам, за которые отвечает другая сторона (например, при отказе от договора в ответ на предвидимое нарушение либо нарушение кредиторской обязанности или при наступлении объективной и перманентной невозможности по обстоятельствам, за которые отвечает должник).

Если бы речь шла о недействительности договора, мы бы допускали данный способ калькуляции убытков и сказали бы, что здесь истец защищает свой негативный интерес, а ответчик отвечает за подрыв доверия. Более того, в сценарии недействительности договора только такой способ расчета по общему правилу и был бы доступен. Но может ли он допускаться в ситуации, когда договор не аннулируется ретроактивно, а расторгается на будущее или прекращается по иным обстоятельствам, за которые отвечает соответствующая сторона? В конечном итоге в обоих случаях синаллагма не реализуется. Логично ли принципиально блокировать во втором сценарии доступ кредитора к негативной модели расчета убытков?

Некоторые правопорядки такой расчет убытков при срыве договорной программы по обстоятельствам, за которые отвечает одна из сторон, прямо допускают, предоставляя кредитору право выбора способа калькуляции своих убытков. Например, § 284 ГГУ предлагает кредитору опцию рассчитать убытки по сумме расходов на исполнение или принятие исполнения, которые стали тщетными на фоне срыва договорной программы. О том же, по сути, говорит § 349 Второго свода договорного права США.

Данный способ расчета убытков при срыве договора по обстоятельствам, за которые отвечает одна из сторон, более прост, чем расчет убытков по позитивной модели, и кажется допустимым. Это прежде всего касается случаев, когда расчет убытков по позитивной модели затруднен (например, когда у кредитора был некоммерческий интерес в заключении и исполнении договора или когда упущенная выгода от срыва контракта трудноопределима из-за того, что кредитор планировал использовать полученное в производственной деятельности, а не в целях моментальной перепродажи, и доказывание падения рентабельности этого бизнеса в силу данного нарушения затруднено).

Допустим, что подрядчик сорвал установку сцены, заказанной мэрией города в связи с тем или иным праздником, на общедоступном концерте. Концерт прошел, и заключить замещающую сделку организатор не успел (поэтому рассчитать убытки по формуле конкретной ценовой разницы не получится), рыночная цена на такие работы соответствует цене договора (в связи с чем формула абстрактной ценовой разницы тоже неприменима), доказать какую-то упущенную выгоду нереально, поскольку для заказчика сделка имела некоммерческую цель. Вместе с тем организатор концерта / митинга потратил определенную сумму на аренду у третьих лиц оборудования и оплату гонораров артистов, и из-за отсутствия сцены все эти затраты оказались понесенными тщетно. В данной ситуации вполне справедливо, чтобы расчет убытков содержал такие ставшие тщетными затраты.

Спорным здесь является вопрос о том, на самом ли деле в указанной ситуации кредитор выбирает вместо позитивной модели расчета убытков негативную модель, как если бы договор оказался в принципе недействителен по вине ответчика. Некоторые юристы и зарубежные юрисдикции придерживаются именно такого обозначения этого выбора.

Но возможно и иное объяснение, согласно которому при такой калькуляции речь идет не о негативном интересе, а об особом способе расчета позитивного интереса, который позволяет выявить субъективную, а не объективную ценность сорванного предоставления. По общему правилу при взыскании убытков определяется объективная ценность предоставления в деньгах, поскольку субъективную ценность, которую данное предоставление имело для кредитора, выявить проблематично. Но при срыве договора появляется возможность несколько приоткрыть завесу тайны над информацией о субъективной ценности сорванного предоставления и определить размер убытков с опорой на эту информацию. Если кредитор пошел на заключение такого договора, он рассматривал сделку как влекущую улучшение по Парето и приносящую ему ту или иную выгоду, необязательно материальную. Соответственно, он понимал, что его затраты на исполнение, принятие исполнения и иные связанные с взаимодействием с контрагентом затраты, а также упускаемые альтернативные возможности (так называемые альтернативные издержки) для него менее ценны, чем то предоставление, которое он получает от контрагента. Иначе говоря, его согласие вступить в договор сигнализирует, что для него субъективная ценность встречного предоставления, измеряющая его субъективный позитивный интерес, как минимум не меньше, чем те затраты, которые он сам несет в связи с данным договором, или альтернативные возможности, от которых он, заключая такой договор, отказывается. Соответственно, на фоне срыва договора можно исходить из предположения, что позитивный интерес кредитора, измеряемый субъективно, как минимум не меньше, чем понесенные им в расчете на исполнение договора прямые и альтернативные издержки.

Следует сказать, что российские суды, как правило, допускают взыскание убытков по такой негативной модели при расторжении договора в ответ на его нарушение. Например, в Определении СКГД ВС РФ от 20 февраля 2018 г. № 44-КГ17-34 Суд признал возможным взыскать с продавца некачественного автомобиля расходы покупателя на установку аудиосистемы, которые оказываются тщетными в силу выявления впоследствии дефекта в автомобиле, правомерного отказа покупателя от договора и возврата автомобиля продавцу. В п. 13 Обзора судебной практики разрешения споров, связанных с применением законодательства о независимой гарантии (утв. Президиумом ВС РФ 5 июня 2019 г.), было допущено взыскание с нарушителя договора расходов другой стороны на оплату комиссии за выдачу независимой гарантии, которые стали тщетными, бессмысленными на фоне расторжения договора, обязательства из которого такой гарантией обеспечивались. Другой пример: ВС РФ взыскал с продавца расходы покупателя на выплату банку процентов по кредиту, который покупатель взял на финансирование покупки, в связи с тем, что такие расходы стали тщетными на фоне расторжения договора купли-продажи из-за допущенного продавцом нарушения (см.: п. 5 Обзора судебной практики по делам о защите прав потребителей (утв. Президиумом ВС РФ 14 октября 2020 г.); Определение СКГД ВС РФ от 8 июня 2021 г. № 81-КГ21-4-К8).

При использовании такого способа расчета убытков при срыве договора следует учесть три нюанса.

Во-первых, при взыскании расходов, понесенных на основе доверия к существованию договора, следует учитывать возможность альтернативного использования результатов таких расходов. Учет этих расходов в составе убытков, рассчитанных по негативной модели в связи со срывом договора, возможен, если они действительно оказались тщетными не только в контексте отношений по данному договору, но и не принесли и, скорее всего, не смогут принести кредитору ту или иную альтернативную пользу. Например, если покупатель в ожидании передачи ему дорогостоящего ЖК-телевизора купил в другом магазине аудиосистему, совместимую с таким телевизором, но впоследствии в связи с расторжением договора купли-продажи телевизора по причине скрытых дефектов или непередачи его покупателю он потребовал от продавца возмещения убытков, суд должен скептически отнестись к аргументу покупателя о включении в состав убытков всей цены купленной аудиосистемы. Ведь она вполне может быть использована с другим таким же или похожим телевизором, который покупатель может купить в другом магазине. Кроме того, даже если аудиосистема работает только с данной моделью или маркой телевизора, а покупатель в итоге, разочаровавшись в марке, купил совсем иной телевизор, с которым аудиосистема несовместима, отнести на убытки всю стоимость аудиосистемы было бы экономически неверно, поскольку покупатель может вполне продать ее третьим лицам. Корректный расчет мог бы в подобной ситуации быть следующим: покупатель продает аудиосистему на той или иной доске интернет-объявлений (естественно, цена оказывается ниже, чем цена по каталогу на ту же систему в магазине) и взыскивает с продавца ценовую разницу в составе убытков, рассчитанных по негативной модели.

Во-вторых, естественно, пострадавший от нарушения не может сочетать такой расчет убытков со взысканием некоторых видов убытков, которые ему были бы доступны в рамках стандартного сценария калькуляции упущенной выгоды от срыва контракта, если эти два варианта расчета взаимно исключают друг друга. Например, покупатель, расторгнувший договор с производителем из-за непоставки, не может потребовать от него в составе убытков возмещения и тщетно понесенных расходов на подготовку к принятию товара, и одновременно упущенной выгоды в виде спекулятивной наценки, которую он планировал извлечь за счет перепродажи данного товара конечному покупателю и не получил в результате срыва контракта. Эти два способа расчета основываются на взаимоисключающих гипотезах. Но если импортер в такой ситуации заключил замещающую сделку, купив аналогичный товар у другого поставщика по более высокой цене, он может потребовать и взыскания ценовой разницы, и покрытия тщетных издержек по первому контракту. Сверхкомпенсации здесь не происходит, поскольку покупателю придется по новому контракту нести те же издержки.

В-третьих, встает вопрос о том, может ли выбор такой модели расчета убытков при срыве контракта использоваться кредитором в целях получения компенсации, которая явно превышает достоверно определимый позитивный договорный интерес.

Расчет по описанной негативной модели – это механизм, который востребован прежде всего тогда, когда точный расчет по позитивной модели затруднен. Использование негативной модели расчета построено на предположении, что позитивный интерес, измеренный с опорой на выявленную субъективную ценность, не меньше тех издержек (прямых и альтернативных), которые несет сам кредитор. Но что, если должник сможет доказать, что позитивный интерес кредитора носит сугубо имущественный характер, может быть рассчитан в деньгах очень точно и он со всей очевидностью ниже суммы, которая получается при расчете по негативной модели? Такая ситуация в ряде случаев возможна (например, если кредитор в результате срыва договора получил выгоду, поскольку за это время рыночные цены изменились в пользу пострадавшей стороны, и она может заключить замещающую сделку на более выгодных для себя условиях).

Представим, что покупатель, который приобретал товар для перепродажи, в ожидании поставки оборудования ценой в 10 млн руб. потратил 50 тыс. руб. на услуги экспедитора, который должен был заниматься ввозом и таможенным оформлением этой поставки, но впоследствии оборудование не было отгружено со склада поставщика, покупатель вынужденно расторг договор и предъявил к взысканию 50 тыс. руб. своих тщетно понесенных расходов. Казалось бы, выбор в пользу такого способа калькуляции допустим. Но что, если продавец выдвинул возражение о том, что покупатель через несколько дней после расторжения купил аналогичное оборудование у другого поставщика за 9 млн 950 тыс. руб., поскольку цены на рынке к моменту расторжения несколько упали? Здесь поставщик может попытаться продемонстрировать, что чисто спекулятивный позитивный интерес покупателя не пострадал, так как то, что покупатель потерял в виде тщетных расходов по первому контракту, он окупил за счет более низкой цены замещающей сделки. Справедливо ли взыскание 50 тыс. руб. тщетных расходов в такой ситуации?

Можно еще больше обострить ситуацию и представить, что цена замещающей сделки оказалась 9,5 млн руб. из-за более сильного падения цен на рынке. В такой ситуации покупатель выиграл от срыва исходного контракта 450 тыс. руб. (500 тыс. руб. экономии от заключения замещающей сделки за вычетом 50 тыс. руб. ставших тщетными расходов по первому, сорванному контракту). Здесь поставщик может достаточно наглядно продемонстрировать, что не только оказался ненарушенным позитивный интерес покупателя, но и в целом покупатель значительно выиграл в результате случившегося. С учетом того, что товар приобретался для перепродажи, никакого интереса «особого пристрастия» в приобретении товара у данного конкретного поставщика у покупателя нет, его интерес в сделке сугубо спекулятивен. В итоге поставщик может наглядно показать, что позитивный интерес покупателя не пострадал. Оправдывает ли это лишение покупателя возможности покрыть тщетные издержки или иные, рассчитанные на основе негативного расчета убытки по сорванному договору?

Данный вопрос в полной мере в российской доктрине и судебной практике не прояснен. Дискуссионным он является и в зарубежном праве. 1–4.5.4. Возмещение позитивного интереса и безвозмездные договоры

Еще один вопрос, который возникает в контексте расчета убытков при нарушении договора, касается нарушения или срыва по обстоятельствам, за которые отвечает одна из сторон договора, опосредующего осуществление данной стороной безвозмездного договорного предоставления, основанного на мотивации любви, дружбы, милосердия, благорасположения и иных проявлений щедрости.

Как представляется, взыскание убытков, рассчитанных по модели защиты позитивного договорного интереса, в такой ситуации противоречит основам нравственности. Если даритель не смог передать обещанный дар или в переданном даре оказался дефект, одаряемый может попытаться взыскать убытки, рассчитанные по негативной модели. Например, если в подаренном клинике МРТ обнаружился дефект, и это вынудило его утилизировать, оставив клинику с чистыми потерями в виде расходов, понесенных на установку данного МРТ, клиника может взыскать с несостоявшегося мецената эти расходы. Но требовать с него всю рыночную стоимость самого аппарата или расходы на ремонт – значит явно выйти за пределы того, что является с этической точки зрения нормальным.

Другой пример: если даритель обещал подарить автомобиль родственнику, но после разговора с женой резко передумал и извинился за свою непоследовательность либо до передачи автомобиль пострадал в результате ДТП, произошедшего по вине дарителя, иск одаряемого о взыскании части понесенных им после заключения такого договора затрат на покупку аудиосистемы, которую он намеревался поставить на автомобиль, может быть удовлетворен. Если данную систему можно теперь продать на вторичном рынке значительно дешевле, у одаряемого образуется убыток в результате подрыва его доверия перспективе получить дар, и он может быть возмещен. Но иск о взыскании рыночной стоимости автомобиля следует отклонять как проявление высшей степени цинизма.

В равной степени по этим же соображениям следует блокировать возможность понуждения к исполнению обязательства по передаче обещанного дара в натуре, а принудительная регистрация перехода права собственности на недвижимость в пользу одаряемого может допускаться только при условии, что владение одаряемому уже передано.

То же с необходимыми адаптациями касается и нарушения договоров ссуды со стороны ссудодателя или безвозмездных вариантов хранения или поручения. При нарушении таких договоров со стороны тех, кто оказывал за счет вступления и их исполнения благодеяние, возмещаться может только негативный договорный интерес.

Впрочем, следует заметить, что это ограничение сферы действия п. 2 ст. 393 ГК РФ о защите позитивного интереса пока в судебной практике высших судов не подтверждено, и в целом данный вопрос может вызывать дискуссии. 1–4.5.5. Модель расчета убытков за предоставление недостоверных заверений

Спорным является вопрос о модели расчета убытков при предоставлении недостоверных заверений (т.е. гарантий достоверности тех или иных значимых для контрагента фактов). Статья 431.2 ГК РФ говорит о возмещении убытков, но не уточняет, как их считать.

Как представляется, если заверения касались обстоятельств, влияющих на действительность договора (например, заверение о том, что заключаемый договор не является для стороны крупной сделкой и не требует согласования с общим собранием участников по иным основаниям), то в случае их недостоверности и признания договора недействительным убытки должны рассчитываться таким образом, чтобы поставить положившегося на заверения контрагента в то материальное положение, в котором он находился бы, если бы не заключал договор (негативный договорный интерес). Если договора нет и не было, то сложно обосновать защиту позитивного интереса.

Но если иск об оспаривании сделки был в итоге отклонен по тем или иным основаниям, убытки, как представляется, могут рассчитываться по позитивной модели, т.е. реципиент вправе получить от заверителя компенсацию, размер которой поставит реципиента в материальное положение, в котором он находился бы, если бы заверение было достоверно и никаких оснований для оспаривания сделки не было. Например, если продавец здания заверил покупателя в отношении того, что никаких оснований для оспаривания сделки акционерами продавца по корпоративным основаниям нет, но солгал и в итоге иск об оспаривании был заявлен, что вынудило покупателя вступить в сложный судебный процесс, потратить средства на юристов, потерять возможность сдать помещения в здании в аренду (из-за опасений арендаторов в отношении титула покупателя) и понести убытки в виде упущенной выгоды, покупатель вправе потребовать от продавца возмещения убытков, несмотря на то что иск был впоследствии отклонен по причине пропуска давности. Покупатель вправе потребовать от продавца уплаты такой суммы, которая поставит покупателя в то положение, в котором он находился бы, если бы заверения были достоверны, что означает, например, покрытие указанных выше расходов на юристов, не возмещенных в рамках процедур распределения судебных расходов, а также упущенной выгоды от невозможности сдавать купленное здание в аренду до окончания процесса.

Если заверения касались объекта предоставления по договору и перетекают в обязательство передать объект, обладающий такими характеристиками, речь идет о нарушении обязательства в отношении качества объекта предоставления (абзац второй п. 34 Постановления Пленума ВС РФ от 25 декабря 2018 г. № 49), к данной ответственности применяются правила гл. 25 ГК РФ, и расчет убытков строится на основе классической модели защиты позитивного интереса по п. 2 ст. 393 ГК РФ. Если реципиент-кредитор расторгает договор, он может прибегнуть и к негативной модели расчета (см. п. 1–4.5.3 комментария к настоящей статье).

Если заверения касались стороны договора (например, применяемой им налоговой системы, контролирующих лиц и т.п.), то убытки должны строиться по позитивной модели: заверитель должен уплатить реципиенту заверений такую сумму, которая должна поставить реципиента в положение, в котором он находился бы, если бы заверения были достоверны. Например, если контрагент дал заверения в отношении своих бенефициаров, а впоследствии выяснилось, что он солгал и из-за этого реципиенту были доначислены налоги, поскольку использование реципиентом соответствующих льгот, связанных с применением соглашений об избежании двойного налогообложения, исключалось при наличии у заверителя бенефициаров, находящихся в том или ином офшоре, реципиент может взыскать эти убытки с заверителя. Если реципиент, установив правду, решает отказаться от договора, у него появляется опция рассчитать свои убытки по негативной модели (например, взыскать свои расходы на приготовление к исполнению договора (см. подробнее п. 1–4.5.3 комментария к настоящей статье)).

Если же реципиент, установив ложность предоставленных ему заверений, решает оспорить договор по правилам об обмане или неосторожном введении в заблуждение, он ограничен возможностью применения лишь негативной модели расчета убытков. 1–4.6. Реальный ущерб как вид убытков

В составе убытков традиционно со времен римского права выделяются такие компоненты, как реальный ущерб (damnun emergens) и упущенная выгода (lucrum cessans).

Реальный ущерб отражает уменьшение имущественной массы потерпевшего, которое вызвано правонарушением (или иным основанием для возмещения убытков).

Более конкретно реальный ущерб определяется в ст. 15 ГК РФ, к которой в этом аспекте отсылает ст. 393 ГК РФ, как «расходы, которые лицо, чье право нарушено, произвело или должно будет произвести для восстановления нарушенного права», а также «утрата или повреждение его имущества». Таким несколько нелепым способом закон пытается описать уменьшение имущественной массы лица, управомоченного на взыскание убытков.

Эта классификация убытков не совпадает с дихотомией позитивного и негативного интересов. В составе позитивного интереса могут быть и реальный ущерб (например, затраты на ремонт поставленного оборудования или затрат на оплату простоя судна в связи с задержкой поставки), и упущенная выгода (например, неполученный доход от использования оборудования в период его ремонта). Если взыскание таких убытков направлено на помещение кредитора в то положение, в котором он находился бы, будь обязательство исполнено надлежащим образом, данное возмещение защищает позитивный интерес. В равной степени и в составе негативного интереса могут выделяться и реальный ущерб (например, затраты, понесенные в ожидании исполнения или на собственное исполнение, которые становятся тщетными на фоне аннулирования контракта), и упущенная выгода (в данном случае – выгода от упущенных альтернативных возможностей получить доход (так называемые альтернативные издержки)). 1–4.6.1. Понесенные расходы

Закрепленное в ст. 15 ГК РФ определение реального ущерба в части указания на понесенные расходы, очевидно, неудачно. Закон почему-то говорит лишь о расходах на восстановление права. В то же время в рамках реального ущерба должны возмещаться любые расходы, которые истец понес фактически, но не понес бы, если бы а) нарушения не было и обязательство было надлежащим образом исполнено (при позитивном расчете убытков) или б) он вовсе не заключал данный договор с этим должником (при негативном расчете убытков).

Как будет далее показано, большинство расходов, которые однозначно подлежат возмещению и которые суды взыскивают в составе реального ущерба, не понесены для «восстановления нарушенного права». Их взыскание осуществляется в целях восстановления нарушенного права, но сами они, как правило, несутся не в целях восстановления нарушенного права. Согласно догматике частного права, реальный ущерб охватывает собой расходы, понесенные в связи с возникновением того юридического факта, который служит основанием для возмещения (например, нарушением обязательства), и находящиеся в причинно-следственной связи с указанным юридическим фактом. Соответствующую формулировку ст. 15 ГК РФ следует признать редакционным недоразумением. Впрочем, следует сказать, что суды на практике буквально данную норму не читают и толкуют ее расширительно.

Далее приведем некоторые примеры реального ущерба в виде понесенных расходов, взыскиваемых на основании ст. 15 и ст. 393 ГК РФ.

Во-первых, это те самые упомянутые в п. 2 ст. 15 ГК РФ расходы на восстановление нарушенного права, под которыми понимаются расходы на исправление последствий состоявшегося нарушения. Например, речь может идти о расходах на ремонт поврежденного имущества, либо на исправление дефекта в проданном имуществе (п. 1 ст. 475 ГК РФ), либо на исправление дефекта в переданном результате работ (п. 1 ст. 723 ГК РФ). То же и в случае несения арендатором или лизингополучателем расходов на устранение дефекта, выявленного в переданной в аренду или в лизинг вещи (п. 10 Обзора судебной практики по спорам, связанным с договором финансовой аренды (лизинга) (утв. Президиумом ВС РФ 27 октября 2021 г.)).

Как правило, возможность исправить дефект самостоятельно и потребовать в качестве убытков возмещения таких затрат законом не ограничивается. Исключением является п. 1 ст. 723 ГК РФ, который говорит о том, что данная опция открыта, если возможность самостоятельного исправления дефекта оговорена в договоре подряда. Но нелепость нормы очевидна, и поэтому неудивительно, что ВС РФ подверг ее телеологической редукции, истолковав как не исключающую право заказчика самостоятельно исправить дефект и потребовать возмещения расходов, если предварительно заказчик потребовал от подрядчика устранить его самостоятельно, но не дождался этого в разумный срок. В такой ситуации, как указал ВС РФ, вариант самостоятельного устранения и взыскания расходов становится возможным, а сами расходы на устранение взыскиваются на основании общих норм об убытках (ответ на вопрос № 1 из Обзора судебной практики ВС РФ № 2 (2017) (утв. Президиумом ВС РФ 26 апреля 2017 г.)).

К этой же категории можно отнести досудебные расходы на подготовку доказательственной базы по будущему спору, связанному с защитой обязательственного права, например расходы по обеспечению доказательств, оплату досудебных экспертиз и т.п. (Определение СКГД ВС РФ от 28 апреля 2015 г. № 18-КГ15-45).

Во-вторых, это расходы, которые сторона договора понесла в связи с ведением переговоров, оформлением контракта, подготовкой своего исполнения и принятия исполнения от другой стороны, а также иные расходы, понесенные одной из сторон на основе веры в существование и исполнение контракта, при условии что такие расходы стали тщетными на фоне выявления скрытой от истца ничтожности, аннулирования или расторжения договора по обстоятельствам, за которые отвечает другая сторона, или при недобросовестности последней. Данные расходы могут взыскиваться при определенных условиях в рамках модели защиты негативного интереса (например, при аннулировании договора по причине обмана) (подробнее о взыскании таких тщетных расходов см. п. 1–4.5.1 комментария к настоящей статье).

В-третьих, это расходы, которые кредитор нес, оплачивая те или иные предоставления третьих лиц, потребность в которых отсутствовала бы у кредитора, если бы должник не нарушил договор. Например, если из-за непоставки товара в порт к оговоренному сроку покупатель был вынужден оплачивать простой судна в ожидании поставки, данные расходы подлежат возмещению в составе реального ущерба в рамках позитивной модели расчета, несмотря на то что покупатель их нес в строгом смысле не для восстановления нарушенного права. К этой же категории можно отнести расходы, которые покупатель после расторжения договора долевого участия нес на наем жилья на фоне того, что продавец уклонялся от возврата покупателю денежных средств и не давал тем самым покупателю возможности купить новую квартиру (Определение СКГД ВС РФ от 23 марта 2021 г. № 1-КГ20-12-К3). Сюда же можно отнести расходы по уплате заемщиком банку процентов, которые заемщик понес фактически, но не понес бы, если бы страховщик по заключенному в обеспечение кредитного долга страховому полису вовремя исполнил свои обязательства по договору страхования и погасил долг заемщика путем выплаты банку суммы страхового возмещения (Обзор судебной практики по делам, связанным с защитой прав потребителей финансовых услуг (утв. Президиумом ВС РФ 27 сентября 2017 г.); п. 4 Обзора судебной практики ВС РФ № 3 (2018) (утв. Президиумом ВС РФ 14 ноября 2018 г.); определения СКГД ВС РФ от 29 ноября 2016 г. № 6-КГ16-14, от 3 апреля 2018 г. № 5-КГ18-17, от 1 июня 2021 г. № 70-КГ21-2-К7, от 8 июня 2021 г. № 81-КГ21-4-К8; Постановление Президиума ВАС РФ от 24 апреля 2012 г. № 16327/11).

Наконец, к этой же категории можно отнести расходы на приобретение или наем у третьих лиц временной замены того предоставления, которое кредитор получил от должника, но не мог использовать из-за дефекта или вовсе не получил. Например, это могут быть расходы на аренду транспортного средства или наем квартиры в период, когда аналогичное имущество кредитора не могло эксплуатироваться в связи с дефектами или повреждениями (Определение СКГД ВС РФ от 4 декабря 2012 г. № 18-КГ12-70).

То же, согласно позиции ВС РФ, и в случае с арендой подменного оборудования лизингополучателем на период ремонта предмета лизинга: расходы на такую аренду лизингополучатель может взыскать с поставщика, который отвечает за дефект. При этом ВС РФ считает, что некорректно включить в состав реального ущерба в данной ситуации суммы уплаченных лизингодателю за период простоя оборудования в связи с ремонтом лизинговых платежей (подробнее см. п. 10 Обзора судебной практики по спорам, связанным с договором финансовой аренды (лизинга) (утв. Президиумом ВС РФ 27 октября 2021 г.)).

В-четвертых, это расходы на уплату пострадавшим кредитором третьим лицам штрафных санкций в связи с тем, что нарушение его прав ответчиком спровоцировало самого кредитора невольно нарушить права третьих лиц. Подобная ситуация налицо, например, когда генподрядчик взыскивает с субподрядчика в качестве убытков те неустойки или убытки, которые он был вынужден заплатить заказчику за срыв срока сдачи работ, спровоцированный просрочкой в выполнении своего объема работ субподрядчиком: такие мораторные убытки должны взыскиваться в составе реального ущерба при наличии причинно-следственной связи. Примеры взыскания данных убытков многочисленны (см., например, постановления Президиума ВАС РФ от 26 марта 2013 г. № 15078/12, от 5 марта 2013 г. № 13491/12).

Впрочем, следует иметь в виду, что нередко суды достаточно ревностно относятся к соблюдению правил митигации при попытке перенесения на должника значительных сумм неустоек, выплаченных кредитором третьим лицам (см. определения СКЭС ВС РФ от 15 декабря 2015 г. № 309-ЭС15-10298, от 30 ноября 2017 г. № 307-ЭС17-9329, от 16 мая 2018 г. № 307-ЭС17-22975). Это прежде всего касается вопроса о том, насколько адекватную неустойку кредитор согласовал со своим контрагентом и заявлял ли кредитор в ответ на требование об уплате неустойки ходатайство о ее снижении ввиду чрезмерности (ст. 333 ГК РФ). Неразумная сговорчивость кредитора при согласовании необычайно высокой неустойки в договоре с контрагентом и (или) незаявление возражения о несоразмерности неустойки при определенных обстоятельствах могут быть истолкованы как непринятие кредитором разумных мер по уменьшению убытков (п. 1 ст. 404 ГК РФ).

В-пятых, это расходы по уплате повышенных налогов или иных публичных платежей, а также административных штрафов, которые пострадавший не понес бы, если бы его обязательственные права не были нарушены (см., например, Определение СКЭС ВС РФ от 9 сентября 2021 г. № 302-ЭС21-5294).

В-шестых, это расходы в виде необходимости платить более высокую цену при расторжении нарушенного договора и заключении кредитором замещающей сделки (см. комментарий к п. 1 ст. 393.1 ГК РФ).

В-седьмых, это расходы на принятие мер к минимизации негативных последствий правонарушения (так называемые расходы на митигацию) (об их взыскании см. комментарий к ст. 404 ГК РФ).

Список можно продолжать. 1–4.6.2. Будущие расходы

Также следует отметить, что ст. 15 ГК РФ вслед за многими зарубежными правопорядками допускает взыскание в качестве реального ущерба не только уже понесенных расходов, но и тех, которые кредитор должен будет понести для восстановления нарушенного права.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги