Перемена лиц в обязательстве и ответственность за нарушение обязательства: комментарий к статьям 330–333, 380–381, 382–406.1 Г

2. Переход прав на основании закона

Статья 387. Переход прав кредитора к другому лицу на основании закона

1. Права кредитора по обязательству переходят к другому лицу на основании закона при наступлении указанных в нем обстоятельств:

1) в результате универсального правопреемства в правах кредитора;

2) по решению суда о переводе прав кредитора на другое лицо, если возможность такого перевода предусмотрена законом;

3) вследствие исполнения обязательства поручителем должника или не являющимся должником по этому обязательству залогодателем;

4) при суброгации страховщику прав кредитора к должнику, ответственному за наступление страхового случая;

5) в других случаях, предусмотренных законом.

2. К отношениям, связанным с переходом прав на основании закона, применяются правила настоящего Кодекса об уступке требования (статьи 388–390), если иное не установлено настоящим Кодексом, другими законами или не вытекает из существа отношений.

Комментарий 1. Общие положения о переходе прав кредитора в силу закона

В п. 1 комментируемой статьи указаны случаи, в которых происходит переход прав кредитора в силу закона. При этом указание на переход в силу закона является условностью, так как непосредственно на основании закона изменения в субъектном составе ранее возникшего обязательства обычно не происходят. В собирательную категорию «переход прав на основании закона» попали все правовые ситуации, когда правопреемство в обязательстве на стороне кредитора вызвано иными юридическими фактами, нежели сделочным распорядительным волеизъявлением сторон, направленным на уступку требования. 1.1. Универсальное правопреемство в правах кредитора

Универсальное правопреемство предполагает комплексный переход всех прав и обязанностей правопредшественника к правопреемнику (или правопреемникам). Согласно п. 1 ст. 129 ГК РФ к универсальному преемству относится наследование и реорганизация. 1.1.1. Наследование

Универсальное преемство в обязательственном праве происходит в результате наследования. Если в наследство вступает одно лицо, к нему право требования и переходит наряду с иным имуществом наследодателя и с «нагрузкой» в виде долгов наследодателя в пределах стоимости унаследованного имущества. При множественности наследников по общему правилу принадлежащее наследодателю имущество переходит нескольким наследникам в «общую долевую собственность» (ст. 1164 ГК РФ), что применительно к наследованию прав требования означает переход требования к наследникам в соответствующих долях при делимости предмета обязательства. Более сложным может оказаться вопрос о характере образующихся у сонаследников прав при преемстве в требовании с неделимым предметом (например, об оказании некоей услуги, передаче в собственность уникальной вещи и т.п.). Видимо, здесь будет образовываться совместная активная множественность лиц в обязательстве (о таком виде множественности лиц и его отличии от активного солидаритета см. комментарии к ст. 321, 322 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса57).

По умолчанию все принадлежащие наследодателю обязательственные права переходят к наследникам. В то же время исключение составляют права, неразрывно связанные с личностью кредитора, или права, чей переход по наследству запрещен законом (ст. 393, 418 и 1112 ГК РФ), а также права, поставленные в силу условия обязательства под отменительное условие смерти кредитора (п. 2 ст. 157 ГК РФ): такие обязательственные права прекращаются в случае смерти кредитора.

При этом российский закон позволяет распоряжаться правами на случай смерти путем оформления завещания, при котором конкретное право перейдет конкретному указанному в завещании наследнику, вступающему в наследство (ст. 1120 ГК РФ). В этом случае все равно принято говорить об универсальном преемстве, так как наследник, принявший право, которое было ему завещано, будет отвечать и по долгам наследодателя в пределах стоимости унаследованного имущества (п. 1 ст. 1175 ГК РФ), и при этом данный переход права и обязанностей к указанному в завещании лицу является элементом общего преемства в правах и обязанностях наследодателя. Завещание лишь обеспечит отступление от общего правила перехода прав в долевую собственность всех наследников. 1.1.2. Реорганизация

Сложный вопрос касается реорганизации являющегося кредитором юридического лица.

Если в рамках реорганизации прежний кредитор прекращает статус юридического лица и все права и обязанности такого кредитора комплексно переходят к правопреемнику (что происходит в случае слияния или присоединения), мы имеем очевидное универсальное преемство.

Более спорные ситуации возникают в сценарии разделения и выделения. Здесь объем переходящих прав и обязанностей не предопределен объективно и не происходит комплексно в виде неделимой имущественной массы, а определяется по воле разделяемой организации или организации, из которой осуществляется выделение, выраженной в передаточном акте. В таком акте перечисляются те права и обязанности, которые переходят к соответствующему правопреемнику. В силу передаточного акта к правопреемнику могут перейти одно-единственное право требования или договорная позиция в конкретном договоре, не более того. Признаки универсальности преемства здесь размываются.

Особенно сомнительно называть универсальным преемством переход произвольно выбранных прав и (или) обязанностей в сценарии выделения. С точки зрения правового положения должника ситуация, при которой из общества выделяется новая организация, на баланс которой по воле кредитора по передаточному акту передается конкретное выбранное право требования, по сути, ничем не отличается от ситуации, когда из организации-кредитора выделяется новая организация, которой через день после ее создания организация-кредитор уступает данное право требования к должнику. В целом вопрос о том, действительно ли универсальное преемство происходит при такой форме реорганизации кредитора, является дискуссионным. В литературе нередко высказываются сомнения в отношении универсальности преемства при выделении. В некоторых странах в такой ситуации говорят о «частично универсальном преемстве».

Если допустить, что при выделении происходит не универсальное, а сингулярное преемство, то не следует ли признать, что это преемство происходит на основании распорядительной сделки, представленной в форме передаточного акта и содержащей указание на переход соответствующего права правопреемнику? Впрочем, этот вопрос явно уводит нас в плоскость корпоративного права и требует дополнительного анализа.

В практическом плане данный вопрос может иметь значение в контексте проблемы применимости к преемству в праве, передаваемом по воле организации-кредитора на основании передаточного акта в сценарии выделения, ряда правил о цессии, включая законодательные запреты на цессию или требования получения согласия должника на уступку. Например, представим, что договор с должником содержал запрет на уступку денежного требования под угрозой уплаты штрафа, но требование было передано кредитором по передаточному акту обществу, которое он создал путем выделения: наступят ли основания для уплаты штрафа?

Какой-либо ясности по указанным вопросам пока в российском праве нет. Иногда утверждается, что отказ в признании универсальности перехода прав при выделении и квалификация такого перехода в качестве совершаемого на основании сделки в режиме обычного сингулярного преемства повлекут серьезные затруднения на пути осуществления этой формы реорганизации. Ведь одно из преимуществ реорганизации состоит в возможности легкой передачи прав и обязанностей без соблюдения обычных правил о преемстве в правах и долгах. В то же время может ли этот аргумент сам по себе оправдать попрание интересов должника реорганизуемой организации?

Представляется, что должник в любом случае вправе потребовать при выделении как от исходной, так и от выделившейся организации возмещения убытков или уплаты оговоренного штрафа за нарушение запрета на цессию.

Еще более остро вопрос может встать в ситуации, когда уступка без согласия должника оспорима или цессия требования вовсе запрещена законом: может ли должник в такой ситуации оспорить ту часть передаточного акта, которая касается перехода соответствующего права, или ссылаться на ее ничтожность? Решение данного вопроса несколько менее очевидно, чем допущение солидарного взыскания убытков или штрафов при нарушении договорного запрета на цессию. Но исключить возможность применения законодательных запретов и ограничений на цессию в отношении подобного способа оформления преемства в праве требования нельзя. Есть веские аргументы не видеть здесь принципиальных различий между такой технологией и обычной цессией.

При этом несколько больше оснований говорить об универсальном преемстве при реорганизации в форме разделения. Как бы мы ни оценивали характер правопреемства при реорганизации в форме разделения организации-кредитора, должник не может заблокировать переход требования по передаточному акту, поскольку альтернативой будет либо блокирование всей реорганизации (что абсурдно), либо прекращение долга (что вряд ли может подразумеваться как разумное решение по умолчанию). Видимо, в такой ситуации права должника логично ограничивать возможность возмещения всех возникающих в связи с таким переходом права убытков (например, дополнительных расходов), причем потребовать солидарно от обеих новых организаций, образовавшихся в результате разделения.

Впрочем, вся эта проблематика требует более серьезного анализа. 1.2. Перевод прав кредитора на основании решения суда

В силу подп. 2 п. 1 комментируемой статьи права кредитора могут переходить в силу судебного решения, вступившего в законную силу.

Чаще всего о переводе прав по суду идет речь тогда, когда на основании ранее заключенного соглашения (например, договора купли-продажи требования) цедент обязался совершить распорядительную сделку уступки, но неправомерно уклоняется от исполнения данной обязанности. Здесь судебное решение заменяет собой волеизъявление кредитора, направленное на переход права требования (абзац второй п. 5 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54). То же касается и случаев, когда у ответчика имеется внедоговорное обязательство произвести уступку, совершив соответствующее распорядительное волеизъявление, он уклоняется от его совершения, а суд по иску кредитора по такому обязательству выносит решение о принудительном переводе права (например, Постановление Президиума ВАС РФ от 30 июля 2013 г. № 1142/13). Но является спорным вопрос о том, можно ли здесь говорить о переходе права на основании закона, а не в силу распорядительного соглашения, заключаемого в судебном порядке.

Статья 445 ГК РФ, допускающая принуждение к заключению соглашений в случаях, указанных в законе или ранее заключенном договоре, говорит о заключении именно договора в судебном порядке. Получается, что в фактический состав такого распорядительного соглашения в нормальной ситуации входят волеизъявления обеих сторон, но при уклонении одной из сторон в структуре фактического состава место волеизъявления другой стороны занимает волезамещающее судебное решение.

В любом случае к переходу права в данной ситуации подлежат применению правила о цессии (например, правила о законодательных и договорных запретах цессии и последствиях их нарушения по ст. 388 ГК РФ, о необходимости получения требуемого в силу закона согласия на цессию должника или третьего лица, а также правила ст. 390 ГК РФ о гарантиях и обязательствах цедента). Можно сказать, что в таком случае речь идет о цессии требования в судебном порядке.

В качестве примера, когда судебный перевод права не является ответом на уклонение цедента от совершения распорядительной сделки цессии во исполнение своей ранее возникшей обязанности, иногда приводят ситуацию, когда продавец требования в ответ на просрочку в уплате цены не заявляет отказ от договора, а в судебном порядке требует расторжения договора купли-продажи и возврата требования. Здесь до вступления в силу решения суда о расторжении договора у покупателя нет обязательства вернуть право, но вступление в силу того же решения в части принудительного обратного перевода требования автоматически возвращает продавцу уступленное им ранее требование. Впрочем, эту ситуацию можно объяснить так: на логическую секунду после вступления в силу решения суда возникает обязательство произвести обратную уступку, и далее это обязательство исполняется волезамещающим судебным решением. Так что тут тоже можно говорить о цессии. В любом случае здесь было бы уместно применять как минимум ряд правил о цессии. Например, если уступка требовала согласования должником и он ранее согласовал уступку требования от продавца к покупателю, но покупатель нарушил обязательство по оплате и продавец требует расторжения договора и возврата требования, необходимо, видимо, получать новое согласие должника на обратный перевод права, как если бы речь шла об обычной обратной уступке.

Другим возможным примером перехода права на основании судебного решения является судебный раздел общего имущества супругов, в рамки которого могут входить и обязательственные права. Впрочем, в Определении от 6 апреля 2021 г. № 305-ЭС20-22249 СКЭС ВС РФ признала и судебный раздел имущества, осуществленный из-за неспособности сторон достигнуть соглашения о добровольном разделе, совершаемой в судебном порядке сделкой. Данный тезис небесспорен. Но, как бы то ни было, применение как минимум ряда положений о цессии вполне возможно в подобной ситуации (например, о запретах уступки или необходимости согласования уступки с должником там, где этого требуют закон или договор). Так, если в силу закона уступка требовала согласия должника, последнее, видимо, потребуется и в тех случаях, когда кредитор будет меняться в связи с разделом общего имущества в судебном порядке.

Также обычно для иллюстрации комментируемого основания перевода права приводится пример удовлетворения иска обладателя преимущественного права о переводе прав и обязанностей приобретателя соответствующего имущества при нарушении преимущественного права (например, п. 3 ст. 250 ГК РФ). Но этот пример спорен, поскольку в литературе часто предлагается считать, что упоминаемый в п. 3 ст. 250 ГК РФ, а также ряде иных норм закона, устанавливающих преимущественное право, судебный «перевод прав и обязанностей» на обладателя преимущественного права (преферента) на самом деле не означает правопреемство и перевод договорной позиции того третьего лица (контрагента), который приобрел соответствующее обремененное преимущественным правом имущество у стороны, обязанной к соблюдению преимущественного права (грантора). Выдвигаются, в частности, точки зрения, согласно которым такой «перевод» представляет собой:

а) принудительное заключение с грантором по иску преферента в судебном порядке договора на приобретение соответствующего имущества на условиях заключенного с контрагентом договора или в некоторых случаях на заранее определенных условиях с правом отобрать данное имущество у контрагента (в рамках одной из версий – по причине аннулирования распорядительного эффекта заключенного в нарушение преимущественного права договора); либо

б) принудительный выкуп преферентом данного имущества у контрагента на тех условиях, по которым последний приобрел его у грантора с нарушением преимущественного права (или в ряде случаев на иных заранее определенных условиях).

Вариант «а» представляется более корректным.

В рамках любой из этих альтернативных концепций, удовлетворяя иск преферента о переводе прав и обязанностей, суд на самом деле не осуществляет перевод на преферента обязательственных прав контрагента на его передачу, взыскание неустойки в случае нарушения и т.п. и встречных обязательств контрагента перед грантором (транслятивная концепция реализации преимущественного права), а вводит в принудительном порядке в действие новый договор между преферентом и грантором или преферентом и контрагентом (конститутивная концепция).

В ряде случаев это может иметь важное значение. Например, в рамках транслятивной концепции перевода ранее возникших у контрагента обязательственных прав грантор может противопоставить преференту, к которому якобы перешли требования контрагента, свои возражения, которые у грантора были против контрагента (ст. 386 ГК РФ). Есть и множество иных отличий, которые в рамках данного комментария не уместно подробно обсуждать.

Впрочем, вопрос о том, какая модель преимущественного права реализована в российском праве, не вполне прояснен. 1.3. Суброгация

Иногда суброгацией называют любой случай перехода права в силу закона, т.е. за рамками ситуации цессии. Но это не вполне корректно. Суброгация – это вполне конкретный механизм, обладающей своей спецификой и опосредующий переход к третьему лицу требования кредитора в случае, когда третье лицо либо а) погашает за должника его долг путем осуществления того предоставления, к которому был обязан должник, или зачета (суброгация при исполнении обязательства третьим лицом на основании п. 2 и п. 5 ст. 313 ГК РФ), либо б) исполняет свое параллельное обязательство перед кредитором, объединенное с долгом должника единством погашающего эффекта (например, случаи суброгации на основании норм о поручительстве, страховании, возмещении потерь или исполнении обязательства одним из должников при кумулятивном переводе долга).

В ряде подобных ситуаций закон предписывает возникновение у третьего лица регрессного требования, т.е. нового обязательственного притязания, направленного на компенсацию уплаченного целиком или в той или иной части (например, регресс при погашении одним из солидарных должников всего солидарного долга в силу общих правил о пассивном солидаритете (п. 2 ст. 325 ГК РФ) либо при осуществлении выплаты по независимой гарантии (п. 1 ст. 379 ГК РФ)). В некоторых же других ситуациях восстановление имущественного баланса при погашении долга должника третьим лицом или осуществлении третьим лицом выплаты по своему параллельному долгу, лишающем кредитора права на иск к должнику, по воле законодателя происходит за счет суброгации требования исходного кредитора.

Иногда суброгацию рассматривают как особую форму регрессного требования, предполагающую преемство, но многие ученые эти конструкции принципиально разграничивают. Как бы то ни было, вариант суброгации имеет свои преимущества и недостатки для исполнившей стороны. Ключевое преимущество суброгации для осуществившего предоставление лица в сравнении с обычным регрессом – переход акцессорных обеспечений и дополнительных прав в силу п. 1 ст. 384 ГК РФ, а ключевой недостаток – сохранение у должника возможности выдвигать против требования нового кредитора возражения, основанные на отношениях с прежним кредитором (ст. 386 ГК РФ), и предъявлять к зачету свои требования к прежнему кредитору (ст. 412 ГК РФ), а также сохранение течения исковой давности. Если в ситуации с обычным регрессом в силу п. 3 ст. 200 ГК РФ давность по регрессному требованию течет заново с момента осуществления выплаты исходного возмещения, поскольку в момент такой выплаты появляется новое обязательство, то в сценарии суброгации происходит переход требования, а в силу ст. 201 ГК РФ перемена лица в обязательстве не влечет изменение срока давности и порядка его исчисления (см., например, п. 10 Постановления Пленума ВС РФ от 27 июня 2013 г. № 20). 1.3.1. Залог третьего лица и поручительство

Подпункт 3 п. 1 комментируемой статьи упоминает ситуацию, когда право кредитора переходит к исполнившему обязательство поручителю либо залогодателю, не являющемуся должником, после обращения взыскания на предмет залога или удовлетворения кредитором залогодателем иным образом. О суброгации в контексте сценария с поручительством говорит и п. 1 ст. 365 ГК РФ.

В указанных ситуациях основанием перехода права требования является факт получения кредитором удовлетворения не от должника, а от обеспечителя (платеж поручителя или удовлетворение требования залогодержателя посредством обращения взыскания на предмет залога, предоставленного третьим лицом, его присвоения в рамках оговорки lex commissoria или в результате погашения залогодателем обеспеченного долга путем платежа). В таком случае вместо перехода права кредитора могло бы возникать новое, регрессное обязательство компенсационного свойства (как, например, при осуществлении гарантом выплаты по гарантии в пользу бенефициара), однако законодатель посчитал необходимым сохранить обязательство должника и указывает на суброгацию. 1.3.2. Страхование

Подпункт 4 п. 1 комментируемой статьи предусматривает суброгацию при выплате страховщиком, с которым заключен договор страхования имущества, страхователю (выгодоприобретателю) страхового возмещения в связи с причинением ему убытков третьим лицом. О суброгации в сценарии имущественного страхования говорит и ст. 965 ГК РФ. При этом в договоре страхования суброгация может быть запрещена или ограничена (исключая требования, возникшие вследствие умышленного причинения убытков, п. 1 ст. 965 ГК РФ).

Суброгация также возможна и при страховании предпринимательского риска (см. п. 10 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 28 ноября 2003 г. № 75).

Кроме того, суброгация в ряде случаев может происходить и при страховании ответственности, поскольку ст. 965 ГК РФ говорит о суброгации в рамках отношений по имущественному страхованию, а страхование ответственности – это разновидность страхования имущественного (наряду со страхованием имущества и страхованием предпринимательских рисков). Это возможно, например, в ситуации, когда страхователь отвечает за вред, причиненный третьим лицом, либо имеет на случай удовлетворения потерпевшего регрессное требование к сопричинителю или совершенный страхователем деликт в отношении третьих лиц был спровоцирован нарушением обязательства контрагентом страхователя, и страховая компания погасила ущерб потерпевшему за страхователя: в такой ситуации к ней в силу суброгации перейдет соответствующее требование страхователя к тому, кто соучаствовал в деликте или спровоцировал его (похожий пример см. в Определении СКЭС ВС РФ от 1 декабря 2021 г. № 305-ЭС21-15028).

Но может ли суброгация при этом сработать таким образом, что страховщик, выплатив возмещение потерпевшему, приобретет деликтное требование последнего к самому причинителю (страхователю или застрахованному лицу)? Этот вопрос носит спорный характер, но, в принципе, из ст. 965 ГК РФ следует положительный ответ. В то же время по логике в такой ситуации суброгация по умолчанию должна быть доступна только в ситуации умышленного деликта страхователя (застрахованного лица) или иного явно предосудительного его поведения при совершении деликта, поскольку иначе такой правонарушитель (например, преступник) избегал бы гражданской ответственности, что противоречит соображениям публичного порядка. Но вряд ли уместно допускать такую суброгацию в иных ситуациях, поскольку страхование ответственности оформляется в том числе и для защиты самого страхователя (застрахованного лица) от риска несения ответственности за простую неосторожность; иначе страхование ответственности перестает выполнять эту функцию.

В то же время в ряде специальных законов об обязательном страховании ответственности при условии подобного умышленного или предосудительного поведения страхователя (застрахованного лица) говорится не о суброгации, а о регрессе. В качестве примера можно привести п. 9 ст. 24.1 Закона о банкротстве применительно к страхованию ответственности арбитражного управляющего. В некоторых же других законах законодатель и вовсе запутывается. Например, в п. 1 ст. 14 Федерального закона от 25 апреля 2002 г. № 40-ФЗ «Об обязательном страховании гражданской ответственности владельцев транспортных средств» для ряда случаев причинения вреда, связанных с умышленным и иным предосудительным поведением причинителя вреда (если, например, речь идет об умышленном причинении вреда жизни или здоровью потерпевшего, вред был причинен при управлении транспортным средством в состоянии опьянения и др.) говорится о переходе права к страховщику (т.е., казалось бы, о суброгации), но при этом в самом названии статьи употребляется термин «регресс». В п. 72 Постановления Пленума ВС РФ от 26 декабря 2017 г. № 58 Суд подтверждает, что в п. 1 ст. 14 указанного Федерального закона речь идет именно о переходе права требования к страховщику, но в определениях по конкретным делам он de facto исходит из того, что здесь речь идет именно о регрессе: данный вывод следует из того, что Суд определяет момент начала течения давности по требованию страховщика к причинителю вреда не по правилам ст. 201 ГК РФ, как это следовало бы делать в сценарии преемства в обязательственном праве, а с момента выплаты потерпевшему страхового возмещения, т.е. по правилам п. 3 ст. 200 ГК РФ о течении давности при регрессе (Определение СКГД ВС РФ от 25 февраля 2020 г. № 48-КГ19-21).

Суброгационное решение более выгодно для страхователя (застрахованного лица) и менее выгодно для страховщика. Если речь идет о регрессе, у страховщика после осуществления страховой выплаты потерпевшему возникает новое обязательственное притязание к причинителю вреда о погашении всего или части того, что он выплатил, и давность по требованию к причинителю начинала бы течь с момента выплаты страхового возмещения (п. 3 ст. 200 ГК РФ). Соответственно, страховщик защищен на случай, если потерпевший обратился к нему с претензией и иском на излете исковой давности: в рамках же суброгационного решения в такой ситуации страховщик, удовлетворив требование потерпевшего, может просто не успеть заявить иск к причинителю по перешедшему к нему притязанию о возмещении убытков в силу ст. 201 ГК РФ. Регрессное решение позволяет страховщику в этом отношении чувствовать себя относительно уверенно. В то же время регрессное решение de facto продлевает период, в течение которого причинитель должен быть готов столкнуться с иском. Например, если потерпевший обратится с иском к страховщику под конец трехлетнего срока давности и спор затянется, скажем, на два года, после чего требование потерпевшего будет удовлетворено, у страховщика будет еще несколько лет на то, чтобы заявить к причинителю регрессный иск. В итоге к причинителю иск может быть предъявлен через 7–8 лет после того, как он совершил деликт. Кроме того, регрессное решение стимулирует страховщика предельно затягивать удовлетворение требования потерпевшего, не рискуя пропустить давность по регрессному иску. На контрасте суброгационная модель стимулирует страховщика оперативно погашать требования потерпевшего, так как по исходному требованию к причинителю (например, к совершившему в результате алкогольного опьянения водителю-страхователю), которое перейдет к страховщику после выплаты возмещения, давность уже течет и в момент выплаты не прерывается; соответственно, чем позднее страховщик удовлетворит потерпевшего, тем меньше окажется срок на судебную защиту перешедшего к страховщику требования к причинителю. Так что у каждого из этих решений есть свои преимущества и недостатки.

Закон не упоминает суброгацию при личном компенсационном страховании убытков, связанных с причинением вреда личности (например, при выплате страховой компанией возмещения медицинских расходов по полису ДМС), но вслед за правом многих стран суброгация должна быть допущена и в таких ситуациях. По сути, хотя наше право и считает страхование убытков, причиненных посягательством на личность, личным, а не имущественным страхованием, фактически страхуется риск возникновения убытков, т.е. имущественного вреда. В той степени, в которой требования о возмещении таких убытков могут переходить в порядке правопреемства в принципе, мыслима и суброгация. Впрочем, данная позиция пока в практике ВС РФ однозначно не подтверждена (подробнее по данному вопросу см. комментарий к ст. 383 ГК РФ). 1.3.3. Иные случаи

Согласно подп. 5 п. 1 комментируемой статьи случаи перехода права в силу закона могут возникать и в иных ситуациях, указанных в законе. Такими случаями обычно являются иные известные закону случаи суброгации. Так, суброгация происходит при исполнении третьим лицом обязательства вместо должника (см. комментарий к п. 5 ст. 313 ГК РФ), при возмещении – на основании соглашения о возмещении потерь – одной из сторон договора потерь, возникших у другой стороны в связи с неправомерными действиями третьих лиц (п. 4 ст. 406.1 ГК РФ), при кумулятивном переводе долга и исполнении обязательства новым должником (ст. 391 ГК РФ), при перечислении на основании соглашения о субординации младшим кредитором старшему полученного от должника (п. 2 ст. 309.1 ГК РФ) и в некоторых иных случаях. 1.3.4. Понимание природы суброгации

В большинстве случае суброгация происходит при осуществлении третьим лицом в адрес кредитора предоставления на основании соглашения, связывающего третье лицо и кредитора (страхование, поручительство, соглашения о кумулятивном переводе долга, о возмещении потерь, о субординации): в силу договорной программы осуществление таким третьим лицом исполнения своего параллельного долга перед кредитором приводит к переходу требования.

В то же время ничто не препятствует кредитору и другому лицу совершить сделку цессии, поставив распорядительный эффект под условие осуществления последним (цессионарием) платежа цены уступаемого права: право перейдет к цессионарию в момент уплаты цены. Эту конструкцию, широко распространенную на практике, мы не именуем суброгацией, а говорим о цессии под условием.

Почему же осуществление поручителем платежа в счет своего обеспечительного долга мы традиционно считаем влекущим не цессию обеспеченного требования, а суброгацию? Видимо, потому, что у поручителя долг обеспечительный, а не долг по внесению цены приоб­ретаемого права.

Случай, когда при погашении третьим лицом долга должника на основании правил п. 2 и п. 5 ст. 313 ГК РФ право переходит к третьему лицу, можно теоретически объяснить как опцион третьего лица на принудительный выкуп права требования в результате совершения односторонней сделки, а уплату долга воспринимать как уплату цены за уступаемое право, к которой привязан сам распорядительный эффект. Но более традиционное воззрение относит такой переход права в качестве происходящего не в результате своеобразной условной цессии, а в качестве примера суброгации.

Достаточно туманные критерии разграничения условной возмездной цессии, привязанной к выплате цены уступаемого права, с одной стороны, и той самой суброгации как особого основания для перехода права – с другой, предполагают, что неоправданных различий в регулировании цессии и суброгации быть не должно. Это учтено и законодателем, который в п. 2 ст. 387 ГК РФ говорит о применении к переходу требований в силу закона правил о цессии, если иное не вытекает из закона или существа отношений (подробнее см. комментарий к п. 2 настоящей статьи). 1.3.5. Частичная суброгация

Российское право вопреки подходу, принятому в некоторых странах common law, но вслед за большинством континентально-европейских правопорядков допускает частичную суброгацию при частичном исполнении третьим лицом обязательства должника (закон на это прямо указывает в п. 5 ст. 313 ГК РФ применительно к исполнению обязательства третьим лицом, а судебная практика признает и в отношении сценариев с поручительством, залогом и т.п.). А это означает, что исходный кредитор и лицо, осуществившее выплату, в соответствующих долях оказываются обладающими правами требования к должнику, а при обеспеченности исходного требования – созалогодержателями или долевыми кредиторами поручителя.

Если должник платежеспособен, особых проблем нет: он удовлетворяет требования обоих кредиторов полностью, и коллизии между интересами исходного и суброгационного кредиторов не возникает. Но что, если должник впадает в банкротство, и оба кредитора оказываются конкурирующими в отношении его ограниченных активов, либо требование неплатежеспособного должника было обеспечено залогом, предоставленным третьим лицом, и оба кредитора претендуют на стоимость предмета залога, либо исходное требование было обеспечено поручительством и поручитель, так же как и основной должник, впадает в банкротство? Что происходит, если один из этих кредиторов успел получить удовлетворение от должника или поручителя до впадения должника и (или) поручителя в банкротство, а другой остался в итоге ни с чем?

Обычная логика обязательственных правоотношений наводит на мысль, что оба кредитора действуют на свой риск и по своей инициативе, и, соответственно, во-первых, тот, кто первый получил удовлетворение, вправе оставить его себе, даже если другой потом добиться исполнения по своему требованию не смог вовсе (prior tempore potior iure), а во-вторых, в случае стечения требований обоих кредиторов при совместном обращении взыскания на предмет залога или в сценарии банкротства должника или поручителя каждый из кредиторов должен иметь равные права, как если бы речь шла об уступке части требования, и удовлетворяться pari passu (на равных началах) и pro rata (пропорционально). Это является общим правилом при расчетах с кредиторами в случае ликвидации юридического лица при банкротстве (п. 3 ст. 64 ГК РФ), а также для активной множественности лиц в обязательстве, обеспеченном залогом (п. 2 ст. 335.1 ГК РФ). И такое решение, не видящее различий между частичной уступкой и частичной суброгацией, известно ряду зарубежных правопорядков (например, в Нидерландах).

Но выдвигаются аргументы в пользу того, что в сценарии суброгации при частичном исполнении обязательства третьим лицом (поручителем, страховщиком, третьим лицом, платящим за должника по правилам ст. 313 ГК РФ) следует отступить от этих правил, реализовав идею о том, что суброгация не должна приводить к ущемлению интересов исходного кредитора (nemo subrogat contra se).

Первый вариант реализации идеи nemo subrogat contra se состоит в том, чтобы обеспечить принцип равенства и идею пропорционального удовлетворения исходного кредитора и суброгационного правопреемника не только в сценарии стечения кредиторов при совместном обращении взыскания на предмет залога или при банкротстве должника или поручителя, как это следует из закона для любых созалогодержателей или долевых кредиторов одного ранга, но и в сценарии получения суброгационным кредитором исполнения по перешедшей к нему части обязательства от должника (его поручителя или за счет предмета залога, предоставленного третьим лицом) и последующего банкротства должника (поручителя, залогодателя и т.п.), оставляющего часть требования, оставшуюся у исходного кредитора, удовлетворенной в меньшей пропорции, чем требование суброгационного кредитора. Эту модель можно назвать моделью асимметричного уравнивания. Иначе говоря, предлагается отменить в этой ситуации действие принципа prior tempore, если им пытается воспользоваться суброгационный кредитор, и обеспечить реализацию правила pari passu в пользу исходного кредитора. Этого можно добиться, если обязать суброгационного кредитора поделиться с исходным кредитором частью того, что он получил от впоследствии впавшего в банкротство должника (поручителя, залогодателя) в таком объеме, чтобы на выходе каждый из указанных кредиторов получил от должника удовлетворение равных долей принадлежащих им требований. При таком варианте суброгационный кредитор не должен получать при удовлетворении каких-либо преимуществ перед исходным кредитором, не вправе обойти последнего на том или ином повороте и должен всегда удовлетворяться на равных началах (естественно, это уравнивание асимметрично, и исходный кредитор может действовать по принципу prior tempore).

Второй вариант (модель субординации) идет дальше и субординирует суброгационного кредитора перед исходным кредитором. В рамках этого варианта при возникновении конкуренции за ограниченные активы должника, впавшего в банкротство, или оказавшегося в том же положении поручителя, а также при совместном обращении взыскания на предмет залога суброгационный кредитор может получить удовлетворение по своей части требования только после того, как будет полностью удовлетворена часть требования, оставшаяся «в руках» исходного кредитора, а все полученное от должника или поручителя либо за счет залога как минимум в ситуации, когда получение дальнейшего удовлетворения не предвидится, суброгационный кредитор должен передать исходному кредитору, дабы обеспечить приоритетное удовлетворение последнего. Суброгационнный кредитор в рамках такого решения имеет право претендовать на получаемое от должника или за счет обеспечений только при условии, что исходный кредитор в отношении оставшейся у него части требования полностью удовлетворен. Это решение с теми или иными нюансами встречается в ряде зарубежных правопорядков (например, во Франции, Германии).

Реализация данной идеи в контексте сценария стечения исходного и суброгационного кредиторов в деле о банкротстве должника (поручителя или залогодателя, являющегося третьим лицом) потребует выведения концепции относительной субординации, в рамках которой доли, приходящиеся на каждого из двух конкурсных кредиторов при конкурсном распределении, между ними разделяются согласно правилу субординации: доля, причитающаяся суброгационному кредитору, направляется исходному кредитору в той части, которая необходима для максимально полного погашения требования исходного кредитора. Иное (менее логичное, но теоретически возможное) решение состоит в том, чтобы в конкурсе осуществлять распределение pro rata, без учета субординации, но далее обязывать субординированного суброгационного кредитора передать полученное исходному кредитору, дабы обеспечить его приоритетное удовлетворение. В любом случае других кредиторов должника-банкрота эти отношения субординации между двумя кредиторами затронуть не могут, так как речь идет не о субординации erga omnes, а о сугубо относительной субординации (подробнее о такой модели субординации см. комментарий к ст. 309.1 ГК РФ применительно к межкредиторским соглашениям о субординации в рамках другого тома серии #Глосса58).

Подобная ситуация при исполнении обязательства поручителем частично разрешалась ранее судебной практикой ВАС РФ именно с опорой на модель субординации. В утратившем силу п. 30 Постановления Пленума ВАС РФ от 12 июля 2012 г. № 42 Суд с отсылкой к обеспечительной природе поручительства указывал, что в сценарии частичного погашения «поручитель не может осуществить перешедшее к нему право во вред кредитору», а исходный кредитор может самостоятельно осуществлять свои права в отношении остальной части своего требования «преимущественно перед поручителем». Впоследствии этот субординационный подход был отчасти признан законодателем в п. 4 ст. 364 ГК РФ («Поручитель, который приобрел права созалогодержателя или права по иному обеспечению основного обязательства, не вправе осуществлять их во вред кредитору, в том числе не имеет права на удовлетворение своего требования к должнику из стоимости заложенного имущества до полного удовлетворения требований кредитора по основному обязательству»). Наконец, затем этот подход получил развитие в п. 19 Постановления Пленума ВС РФ от 24 декабря 2020 г. № 45: «Поручитель не может осуществлять перешедшее к нему право во вред кредитору, получившему лишь частичное исполнение. Например, при недостаточности полученных при реализации предмета залога средств для удовлетворения требований как кредитора, так и исполнившего поручителя либо при недостаточности имущества другого раздельного поручителя кредитор имеет преимущество при удовлетворении требований за счет предмета залога (т.е. правила о пропорциональном распределении вырученных средств между созалогодержателями применению не подлежат) либо за счет имущества другого раздельного поручителя». По существу, в сценарии частичной суброгации по договору поручительства в российском праве реализована модель субординации. Это подтверждается и в определениях ВС РФ по конкретным делам (см. Определение СКЭС ВС РФ от 4 октября 2018 г. № 305-ЭС18-9321).

Данная субординационная модель в контексте поручительства кажется в целом уместной с учетом обеспечительного характера отношений между исходным кредитором и поручителем, а также того, что поручитель практически всегда является лицом, аффилированным с должником. Спорным аспектом может быть только применение такой субординации в ситуации, когда, согласно условиям договора поручительства, поручитель отвечал за должника в пределах определенной суммы или части обеспеченного требования, полностью исполнил свое обеспечительное обязательство, но этого не хватило, чтобы погасить весь долг должника. Есть сомнения в том, что в таком случае субординация справедлива, но в целом вопрос вызывает дискуссию.

Действующая редакция п. 5 ст. 313 ГК РФ применительно к частичной суброгации при погашении долга должника третьим лицом тоже отражает принцип nemo subrogat contra se: при частичной суброгации закон запрещает третьему лицу использовать перешедшие ему права в ущерб изначальному кредитору; в частности, в норме указано на то, что перешедшие к третьему лицу «права не имеют преимуществ при их удовлетворении за счет обеспечивающего обязательства или при недостаточности у должника средств для удовлетворения требования в полном объеме». В то же время – в отличие от сценария с поручительством – здесь не вполне понятно, какая модель реализации этого принципа имеется в виду (асимметричное уравнивание или субординация). Норма говорит о том, что третье лицо не может получить каких-либо преимуществ при конкуренции с исходным кредитором, но это указывает на реализацию скорее уравнивающей, чем субординационной модели. И действительно, обосновать субординацию в такой ситуации, когда третье лицо погашает часть долга должника и приобретает по субординации эту часть, нелегко. Впрочем, вопрос остается не вполне проясненным. Теоретически поддержку субординирующей концепции может оказать такое соображение: устранение для исходного кредитора конкуренции с третьим лицом может быть своего рода санкцией за интервенцию в чужие обязательственные отношения и погашение долга должника (мол, если ты вторгаешься, то погашай весь долг, а не его часть). Но убеждающая сила данного соображения вызывает сомнения.

В целом универсальная применимость модели субординации, которая пробила себе дорогу в российском праве применительно к поручительству, в отношении иных случаев частичной суброгации (например, в сценарии суброгации по договорам страхования имущества и выплаты страховщиком страхового возмещения, покрывающего часть причиненного делинквентом ущерба, в сценарии частичного платежа нового должника, на которого долг был переведен в кумулятивном порядке, в сценарии погашения денежного долга должника третьим лицом по правилам ст. 313 ГК РФ и т.п.) кажется спорной. В некоторых странах (например, в Германии) субординация работает и в таком случае, но это не общепризнанный в европейском праве подход. В российском праве данный вопрос не прояснен. Но если наше право пойдет по субординационному пути и в этих сценариях и универсализирует идею субординацию, опять же неочевидно, что такая модель должна работать в ситуации, когда суброгационный кредитор выплатил все то, что с него причиталось по параллельному обязательству (например, всю сумму страхового возмещения), а сохранение непогашенной части требования исходного кредитора к должнику связана с тем, что сумма долга исходного кредитора оказалась выше суммы параллельного обязательства (например, в договоре страхования была оговорена франшиза). 1.4. Иные, не являющиеся суброгацией случаи перехода прав на основании закона

Из закона, иных правовых актов, обычаев или принципов права могут вытекать и иные случаи перехода обязательственного права, не сопряженные с совершением распорядительной сделки уступки, вынесением судебного решения о переводе права в порядке волезамещающего решения или суброгацией.

Часто речь идет о переводе в силу закона некой договорной позиции, включая комплекса как прав, так и обязанностей при накоплении того или иного фактического состава. Например, согласно п. 1 ст. 617 ГК РФ отчуждение объекта аренды приводит к переходу к новому собственнику прав и обязанностей арендодателя, а значит, и права на получение арендной платы. То же касается и сервитута, и найма жилья, и ссуды, и лицензионного договора, а также иных договорных конструкций, обременяющих право собственности или исключительное право некими обязательствами. Смена обладателя абсолютного права на соответствующую вещь или результат интеллектуальной деятельности (средств индивидуализации) приводит к смене фигуры контрагента по заключенному договору, а договорная позиция этого контрагента может предполагать как обязанности, так и обязательственные права. В последнем случае смена собственника приводит к автоматическому преемству в таких правах в едином пакете с обязанностями. Иначе говоря, по сути, здесь происходит перевод в силу закона договорной позиции, включающей в себя как права, так и обязанности. В равной степени смена собственника застрахованного имущества приводит к переходу к новому собственнику обязательственных требований, равно как и обязанностей по договору страхования к новому собственнику (ст. 960 ГК РФ).

В этой области возникает целый ряд вопросов (например, о подразумеваемом переходе к новому собственнику требований по внесению задолженности по оплате за период использования соответствующего объекта до смены собственника) (подробнее о таких реальных обязательствах, права требования из которых следуют за правом собственности на вещь (или иным абсолютным правом на некое иное имущество), см. комментарий к ст. 307 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса59).

Другой пример – возникновение прав и обязанностей нанимателя у совместно проживавших с исходным нанимателем граждан при выбытии нанимателя или его смерти (п. 2 ст. 686 ГК РФ). Эту конструкцию можно догматически представить в том числе и как автоматический переход прав и обязанностей от исходного нанимателя к соответствующим проживавшим с ним лицам. Впрочем, возможны и некоторые иные догматические объяснения. Например, преемство в данной ситуации можно считать происходящим в результате совершения нанимателем односторонней распорядительной сделки по переводу на себя прав и обязанностей исходного нанимателя (например, если норму п. 2 ст. 686 ГК РФ понимать как указывающую на опцион таких лиц на вступление в договор найма, реализуемый посредством односторонней сделки, совершаемой в том числе конклюдентно).

Могут быть и случаи предусмотренного законом изолированного преемства в обязательственном требовании. Например, это случай ненаследственного преемства в отношении прав на получение подлежавших выплате наследодателю, но не полученных им при жизни по какой-либо причине сумм заработной платы и приравненных к ней платежей, пенсий, стипендий, пособий по социальному страхованию, возмещения вреда, причиненного жизни или здоровью, алиментов и иных денежных сумм, предоставленных гражданину в качестве средств к существованию. Согласно п. 1 ст. 1183 ГК РФ такие требования в случае смерти кредитора переходят к проживавшим совместно с умершим членам его семьи, а также к его нетрудоспособным иждивенцам независимо от того, проживали они совместно с умершим или не проживали. В наследственную массу данные требования, согласно п. 2 и 3 ст. 1183 ГК РФ, попадают, только если таких приоритетных правопреемников нет или они в течение оговоренного в п. 2 ст. 1183 ГК РФ срока не предъявили свои требования обязанным лицам. В рамках подобного ненаследственного преемства в правах к правопреемнику не переходят долги умершего, поэтому здесь следует говорить о сингулярном преемстве на случай смерти (mortis causa).

Другой пример – перевод на кредитора-взыскателя, в пользу которого принято решение о взыскании, денежного требования должника к своему дебитору в порядке, установленном в ст. 76 Закона об исполнительном производстве: на основании постановления судебного пристава об обращении взыскания на дебиторскую задолженность дебитору должника может быть объявлено, что его новым кредитором теперь является не должник (кредитор данного дебитора), а взыскатель, по чьему требованию к кредитору на данную дебиторскую задолженность обращено взыскание, и приказано погашать долг путем внесения денег на публичный депозитный счет приставов. Такой платеж будет считаться осуществленным в адрес надлежащего кредитора, поскольку новым кредитором дебитора должника на основании постановления судебного пристава теперь является взыскатель. 2. Правовой режим перехода прав кредитора в силу закона

Пункт 2 комментируемой статьи содержит отсылочную норму, позволяющую применять к переходу прав кредитора в силу закона нормы об уступке требования, если иное не установлено ГК РФ, иными законами или не вытекает из существа отношений. В норме указано на применение положений ст. 388–390 ГК РФ, регулирующих в гл. 24 ГК РФ уступку требований. Но очевидно, что к иным вариантам перехода права могут применяться и некоторые иные нормы о цессии, которые закреплены в иных главах ГК РФ, если телеологическое толкование не отторгает их применение к иным основаниям перехода. Например, положения ст. 412 ГК РФ, регулирующие право должника предъявить против цессионария к зачету свое требование к цеденту, вполне применимы ко всем основаниям перехода обязательственного права (подробнее см. комментарий к ст. 412 ГК РФ в рамках другого тома серии #Глосса60).

Правила о цессии применимы к иным основаниям перехода права субсидиарно и в той степени, в которой такая аналогия закона не отторгается либо специальными нормами, либо существом соответствующего основания перехода. Например, очевидно, что правила ст. 388.1 ГК РФ об уступке будущего права вряд ли могут применяться к суброгации. Также не могут применяться к обсуждаемым в п. 1 комментируемой статьи основаниям перехода права в силу закона положения ст. 389 ГК РФ о форме сделки цессии и государственной регистрации соглашения, на основании которого происходит уступка.

Наибольший интерес представляет возможность применения положений о гарантиях и обязательствах цедента (ст. 390 ГК РФ) к ситуациям перехода прав в силу закона (подробнее см. комментарий к ст. 390 ГК РФ).

Также встает вопрос о применении норм о запретах на цессию и последствиях нарушения запрета или ограничений уступки требований в ситуациях, когда право кредитора не уступается, а переходит к другому лицу в силу закона (см. комментарий к п. 1–4 ст. 388 ГК РФ).