Подарок

Глава 39

Я не помню, как оказалась в квартире. Дошла до двери на автопилоте, будто чьи-то невидимые руки вели меня. Сползла спиной по двери и зажала рот рукой, удерживая рвущуюся наружу боль. В голове — одно и то же, по кругу. Слова Карима, режущие больнее, чем лезвие.

— Заткнись! — мой крик разрезал ночную тишину, вспугнув, наверное, соседей, спавших с открытыми окнами. Но Карим даже не думал замолчать. Его голос, холодный и уверенный, обрушивался на меня волной за волной, сыпал фактами, которые, как куски мозаики, складывались в одну страшно ясную картину.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается до боли. Каждое слово он вбивал в меня, как гвоздь в гроб моего доверия. И я уже не знала, от чего сильнее кружится голова, от ярости или от правды, в которую не хотела верить.

— …За карточный долг, — повторил он.

Эти слова ударили в грудь так, что я едва удержалась на ногах.

— Замолчи… — повторяла я шёпотом, но Карим продолжил, будто меня не существовало.

— В тот день Саша не собирался… — он говорил медленно, будто вколачивал в меня каждое слово, — …не собирался отдавать тебя в счёт долга. Ты просто оказалась рядом. Тебя увидел человек Родиона, когда пришёл выбивать долг. Приметил. Передал ему.

Слова били по вискам. Сердце глухо стучало в ушах. Я моргнула — и перед глазами встал мужчина в пальто не по сезону, на заднем дворе отеля. Его оценивающий взгляд… и затравленный вид друга. Тогда я не придала этому значения. А зря.

У меня пересохло в горле, но он продолжал:

— Родион поставил условие: либо ты, либо весь долг — к вечеру, до копейки. Саша выбрал тебя.

— Нет… — выдох сорвался на шёпот. Но внутри что-то уже хрустнуло, окончательно ломаясь.

Карим замолчал, и тишина вдруг стала оглушающей.

— Ты думаешь, он твой друг? — Карим шагнул ближе. — Он не колебался. Даже не пытался найти деньги.

Я попятилась, упираясь спиной в холодную поверхность панельного дома. Всё вокруг поплыло, как в тумане. И только его голос звучал чётко, врезаясь в сознание, ломая в нём всё, что ещё оставалось целым.

Я зажмурилась, но вместо темноты перед глазами всплыл тот день. Саша тогда был какой-то чужой. Молчаливый, вздёрнутый, всё время отворачивался, словно боялся встретиться со мной взглядом. Пару раз что-то бормотал — «прости…» — и тут же уходил, будто это могло что-то исправить.

А потом — Родион. Его насмешливый голос, обволакивающий, как дым. Слова, которые я тогда выбросила из головы, решив, что он просто издевается.

Теперь же всё вставало на свои места. Пазл, который я так старательно не хотела собирать, сложился сам. И от этого внутри стало холодно, будто кто-то прижал ко мне лёд и держал, пока я не перестану дышать.

Карим не останавливался. Его голос был всё таким же ровным, но в этой спокойной интонации было больше угрозы, чем в крике.

— И сегодня он сделал то же самое, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Затащил тебя туда, чтобы Родион снова получил своё…

Я подняла на него глаза, но Карим уже смотрел в сторону, будто решал, стоит ли говорить дальше.

— Я понял, что он не угомонился, когда Артём доложил: возле спортзала тебя караулили его люди. — Он сделал шаг ближе, и я почувствовала, как меня словно прижимает к месту не его тело, а сама тяжесть сказанного. — Поэтому я явился к нему лично.

В его взгляде мелькнул хищный огонь.

— Напомнил Родиону, что одно моё слово — и весь его бизнес сровняют с землёй. Казино, бары, девочки… Всё. — Карим на мгновение замолчал, словно давал мне возможность представить, что это значит. — И он прекрасно понял, что я не блефую.

— Замолчи… — снова выдавила я, чувствуя, как голос дрожит, и упёрлась руками в стену за спиной, будто она могла удержать меня от падения.

Карим не отводил взгляда. Его молчание длилось всего пару секунд, но этого хватило, чтобы я услышала собственное дыхание — рваное, тяжёлое, будто я бежала.

— Ты должна была знать, — произнёс он наконец, тихо, почти без эмоций. И это было страшнее крика.

— Как давно ты владеешь этой информацией? — дрожащим голосом спросила я.

— Через несколько дней после того, как тебя привели…

Я закрыла глаза, надеясь, что темнота спрячет меня от него, от правды, от самой себя. Но в голове всё равно звучал его голос, снова и снова, вплетаясь в воспоминания, которые я бы отдала что угодно, лишь бы стереть.

Я оттолкнулась от холодной стены и пошла к подъезду. Карим не препятствовал, не удерживал.

— Мира…

Я не помню, как уснула. Кажется, просто вырубилась от усталости — не тела, а головы, переполненной обрывками его слов.

Утро встретило меня бледным светом из-под штор и тупой тяжестью в груди. Казалось, ночь ничего не изменила: всё то же давление в висках, всё тот же вкус горечи во рту.

Я поднялась с постели, будто вынырнула из глубокой воды. В зеркале — помятая, с припухшими веками, волосы спутаны, как после бури. Не хотелось ни вставать, ни тем более видеть людей.

На автомате собрала волосы в хвост, натянула бежевый свитер и тёмные джинсы — так, чтобы не бросаться в глаза. Умылась холодной водой, надеясь хоть немного стереть с лица следы ночи. Не помогло.

Кофе остыл, так и не отпитый, пока я сидела на краю стола и смотрела в одну точку, прокручивая в голове фразу: «Либо ты, либо долг».

В груди всё время нарастало странное, липкое чувство. То ли страх, то ли злость. Я ловила себя на том, что сжимаю кулаки, пока костяшки не белеют, и не замечаю этого.

Телефон мигнул напоминанием о смене. Я вздохнула, натянула кроссовки и вышла, чувствуя, как холодный утренний воздух обжигает кожу. Но он не приносил облегчения — наоборот, только сильнее обнажал эту внутреннюю дрожь, от которой невозможно было спрятаться.

По дороге к остановке я пару раз ловила себя на том, что хочу развернуться и вернуться домой, закрыться, выключить телефон, просто исчезнуть. Но ноги сами несли вперёд.

Мне нужно было увидеть его. Посмотреть прямо в глаза и понять — правда ли всё, что сказал Карим… или это лишь ядовитая ложь.