Подарок

Глава 49

Я очнулась рывком, будто меня втащили из воды. Голова гудела, тело казалось налитым свинцом. Попыталась открыть глаза — ослепительно белый потолок с мелкими трещинками у люстры. Не мой.

Воздух был чужой: спертый, с примесью сигарет и тяжёлых мужских духов. Я дёрнулась, села, но тут же ослабла и рухнула обратно на подушку. Сердце колотилось в горле.

Комната выглядела безлико: узкая кровать, комод, задернутые шторы. Ничего лишнего, ни одной мелочи — словно гостиничный номер, в котором не задерживаются надолго.

Последнее, что помнила, — горький вкус кофе, приглушённый голос Саши, чьи-то руки, сажавшие меня в машину. Дальше — провал.

Я резко осмотрела себя: одежда та же, только толстовка снята и брошена на стул. Паника накатила мгновенно, дыхание сбилось.

Щёлкнула дверь.

Я замерла, вцепившись в простыню. В комнату вошёл Саша — усталый, с потухшими глазами, в руках пакет с едой. Его лицо было серым, губы пересохшими.

— Ты очнулась… — выдохнул он с облегчением, но взгляд его метался, не задерживаясь на мне.

— Где мы? — голос мой был чужим, хриплым.

— Тут никто не найдёт… — пробормотал он и тут же отвёл глаза.

Я прижалась к спинке кровати.

— Зачем ты это сделал?

Саша открыл рот, будто хотел оправдаться. Но за его спиной раздался тяжёлый шаг.

Дверь вновь приоткрылась. И в комнату вошёл Родион.

Он заполнил собой всё пространство: высокий, уверенный, с насмешкой на губах. Его взгляд скользнул по мне — ленивый, холодный — и задержался на Саше.

— Ну вот, — протянул он медленно, глухо. — Теперь мы точно в расчёте.

У меня внутри всё похолодело.

Саша ссутулился, лицо побледнело, он стоял будто побитая собака. На мгновение наши глаза встретились — в его взгляде было что-то вроде вины и страха. Он опустил пакет на стол, сделал шаг назад, потом ещё один — тихо, почти бесшумно подошёл к двери и вышел, едва прикрыв за собой щель; в коридоре что-то зашуршало, и дверь мягко щёлкнула. Я поняла: он просто довёл сделку до конца.

Я дёрнулась к нему — к Родиону, который стоял у двери слишком уверенно, будто хозяин положения. Но тут же рванулась назад: запястье резко дёрнуло, металл больно врезался в кожу. Наручник. Чёртов наручник, пристёгнутый к кровати.

— Сволочь! — слова сорвались сами собой, и дальше меня понесло. Я сыпала на него такими отборными матами, что сама удивилась, сколько грязи накопилось во мне.

Он лишь чуть склонил голову, прислушиваясь, будто ему было забавно наблюдать, как я бешусь.

— Остынь, тигрица, — ухмыльнулся Родион, не сводя с меня взгляда. — Я хорошо помню, чем закончилась наша встреча в прошлый раз. Поэтому и пришлось принять меры. А то вдруг захочешь кому-то нос сломать. Опять.

Я дёргала руку до боли, чувствуя, как железо режет кожу, но ярость глушила всё остальное. Если бы не эти чёртовы наручники, я бы вцепилась ему в горло, без сомнений.

— Ты пожалеешь! — прохрипела я, дыхание сбивалось. — Трус. Думаешь, железка меня остановит?

Родион медленно подошёл ближе, его шаги отдавались в груди тяжёлым гулом. Он наклонился чуть вперёд, скользя взглядом по моему лицу, и шепнул почти ласково, но от этого только страшнее:

— Я как раз на это и рассчитываю.

Родион вышел. Дверь захлопнулась — щелчок эхом прокатился по комнате, и в её слабом отголоске я почувствовала, как паника нарастает снова, но уже не такой дикой волной, а влажным, холодным приливом. Дыхание стало частым, в грудь вцепилось то знакомое — бессмысленная, звериная тревога.

Я закрыла глаза и сосчитала до десяти. Сердце всё ещё колотилось, но разум начал выстраивать рациональные мысли: он не станет держать меня пристёгнутой вечно. Зачем? Рано или поздно он расстегнёт наручники, как только решит, что можно отпустить. Это был грязный, тлевший расчёт, но мысль дала мне опору — хоть какую-то.

Время тянулось вязко и мучительно. Рука ныла, голова гудела от непрекращающегося потока мыслей, от горькой обиды на саму себя: как я могла так глупо облажаться — снова? Потерять бдительность?

Внутри поднималась тошнота, а сухость во рту становилась почти невыносимой — хотелось пить так жадно, что в горле сводило от жжения. В пакете, «любезно» оставленном Сашей, кроме двух сэндвичей и яблока не нашлось ничего, что могло бы облегчить жажду. Я сжала колени, хотелось в туалет. Терпеть становилось всё тяжелее. Простые, элементарные нужды теперь превратились в унизительные просьбы, которые я не решалась озвучить. Оставалось одно — молча терпеть, сжимая зубы и пряча отчаяние внутри.

Через час, другой коридор снова вздрогнул от шага. Лампа в коридоре бросала тонкую полоску света под дверью. Родион вошёл молча, тень его лёгкой чертой скользнула по полу. На нём не было той показной уверенности — он выглядел спокойнее, как будто важное уже сделано.

— Чего ты хочешь? — выдавила я, голос получился грубым от напряжения. Голос дрожал, и я сама это сразу услышала.

Родион остановился у порога, и на его лице мелькнула непроницаемая полуулыбка. Он не спешил подходить ближе. Он не предложил воды. Только посмотрел на меня так, будто взвешивал: стоит ли тратить время. Я почувствовала, как губы обжигает сухость, и боль в запястье разгорелась вновь. Хотелось кричать, но вместо этого я тихо сказала:

— Мне воды… и нужно в туалет… пожалуйста.

На мгновение в его лице промелькнуло что-то — раздражение или развлечение, я не поняла. Затем он спокойно кивнул, как будто давал разрешение по сценарию, и, не делая шага, бросил короткую фразу:

— Подожди. Я скоро вернусь.

Он вышел так же бесшумно, оставив меня в пустой комнате с нарастающей болью в запястье и горькой уверенностью, что это «скоро» может растянуться непредсказуемо. Я уткнулась лбом в подушку и попыталась собраться. Дыхание стало чуть ровнее: маленькая, но рабочая стратегия — держаться, ждать момента и искать возможность.

"Думай девочка, думай"…