Подарок

Глава 62

Мира

Я проснулась. Не потому что болело, не от кошмара. Первый раз за прошедшие дни — осознанно.

Воздух пах лекарствами и стерильной свежестью, будто весь мир вокруг вымыли до скрипа. Белый потолок, ровный свет, тихий писк монитора где-то сбоку. Попробовала пошевелиться — боль сразу отозвалась в теле, резкая, будто напоминание: я жива. Тихо выдохнула и снова закрыла глаза.

Повернула голову — и увидела его.

Карим спал, откинувшись в кресле. На лице — усталость, тень от щетины, пальцы держали мою руку, будто боялся, что я исчезну, если отпустит. Я смотрела на него долго. И чем дольше — тем сильнее накатывало странное чувство: смесь благодарности, тепла и чего-то такого, чему я ещё не готова дать имя.

Я осторожно сжала его пальцы. Он шевельнулся, открыл глаза. И сразу — этот взгляд. Тяжёлый, внимательный, будто искал на моём лице ответ на вопрос, который боялся задать.

— Привет, — прошептала я. — Устал меня караулить?

Он выдохнул, уголки губ дрогнули.

— Ты даже не представляешь, — ответил тихо.

— Ты не уходил? — спросила я, всё так же шёпотом.

— Нет…

Когда я проснулась снова, за окном уже было светло. Солнечный луч пробился сквозь жалюзи и упал прямо на подушку. В палате стояла мягкая тишина. Карим стоял у окна, спиной ко мне. На нём была та же тёмная рубашка — только теперь расстёгнутая у горла. В руках — стакан с кофе.

— Проснулась? — спросил, не поворачиваясь. Голос — низкий, спокойный.

— М-м, — я чуть улыбнулась. — Пахнет слишком вкусно, чтобы спать дальше.

Он обернулся, подошёл ближе.

— Тебе пока нельзя.

— Даже совсем чуть-чуть? — поморщилась я.

— Даже совсем чуть-чуть, — усмехнулся он и поставил пластиковый стаканчик на тумбочку.

— Когда меня выпишут?

— Как тебе станет лучше.

— Прекрасно себя чувствую, — хихикнула я. — Готова хоть сейчас встать и пойти.

— А вот про это забудь, — сердито, но сдержанно бросил он, что-то набирая в телефоне.

Я улыбнулась.

Карим не смотрел, хмурился, будто спорил мысленно с кем-то на другом конце линии. Его профиль — строгий, резкий, сосредоточенный.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что не хочу отворачиваться. Сейчас мне хотелось, чтобы он просто был рядом. Опустила взгляд на свои пальцы — тонкие, бледные — и вдруг почувствовала, как он легко коснулся моей руки.

— Отдыхай, — сказал он спокойно. — Тебе больше нужно отдыхать, чтобы поскорее восстановиться.

Я закрыла глаза.

— Карим…

— М-м-м?

— Спасибо.

А потом я просто позволила себе уснуть. Сквозь полудрёму я услышала, как он отодвигает стул ближе, как шумно выдыхает, устраиваясь рядом. Потом тишина. Мир сузился до ровного биения в груди и его дыхания рядом. И вдруг стало по-настоящему спокойно.

Время в больнице течёт иначе.

Дни склеиваются, мерцают под лампами, тянутся через запах антисептиков и капельниц. Я восстанавливалась медленно, но уверенно. Карим приезжал почти каждый день. Иногда ненадолго — тогда присылал Артёма, чтобы тот следил за ходом лечения. В основном оставался на ночь. Был рядом, если мне было плохо. Он ничего не спрашивал. Просто был. С ним не нужно было делать вид, что я в порядке. Он и так знал всё — без слов.

Прошёл месяц.

Шрамы зажили, тело окрепло, но внутри всё ещё что-то болело. Не физически — глубже. Я ведь до последнего не решалась сообщить родителям. Им писала коротко, спокойно — будто у меня просто "небольшое лечение", "стресс", "переутомление".

Но однажды утром дверь палаты открылась, и я услышала знакомый голос:

— Мира?

Мама. Тонкий, дрожащий, будто ей не хватало воздуха. Я подняла голову — и всё внутри оборвалось.

Она стояла в дверях, с сумкой в руках, усталая, с дорожной пылью на пальто. Папа рядом высокий, с тем самым строгим взглядом, который в детстве заставлял меня прятать глаза.

— Мам… пап… — я едва выговорила. — Вы что… как?..

— Думаешь, мы не узнали бы? — мама подошла, прижимая к груди руки. — Я сердцем чувствовала, деточка, что ты не договариваешь. Потом позвонил твой друг и объяснил вкратце…

Я опустила глаза.

Карим. Просила же!

Грудь сжала вина, холодная, липкая, как в детстве, когда я что-то прятала и всё равно попадалась.

— Я просто не хотела, чтобы вы волновались попусту, — прошептала я.

— Мира, — папа сел на край кровати, положил ладонь на мою руку. — Мы родители. Это наша работа волноваться.

Я хотела что-то ответить, но не смогла. Губы дрожали, а глаза предательски защипало.

Карим зашёл чуть позже. Он остановился у двери, увидел моих родителей и кивнул — сдержанно, уважительно.

Мама, вытирая слёзы, подняла взгляд:

— Это вы… тот самый Карим? Друг?

Он слегка улыбнулся, кивнул.

— Я.

— Спасибо вам, — тихо сказала она. — За то, что были рядом с ней.

— Не за что, — ответил он просто.

Они пробыли недолго — всего несколько дней.

— Береги себя, слышишь? — её голос дрожал.

— Обещаю, — прошептала я.

— Мы рядом, Мирочка.

Когда они ушли, я ещё долго смотрела на закрытую дверь. На простыне остался крошечный ворс с маминого шарфа — пахнущий её духами, чем-то тёплым и домашним. И только тогда я поняла, как сильно скучаю по ним.

День выписки казался чем-то почти нереальным. Палата, в которой я провела столько ночей, вдруг стала слишком яркой, слишком тесной — как будто стены пытались меня отпустить. Медсестра помогла пересесть в инвалидное кресло. Колени дрожали, тело не слушалось, но внутри — странная лёгкость.

Свобода пахла прохладным воздухом и дорогим одеколоном — Карим стоял в дверях, держа мой плед и документы.

— Готова? — спросил он тихо. Я кивнула, хотя руки всё ещё цеплялись за подлокотники.

Он взялся за ручки кресла, выкатил меня в коридор. Я смотрела на свет в конце длинного больничного тоннеля и чувствовала, как с каждым метром будто оставляю за спиной целую жизнь.

На улице пахло осенью. Ветер был прохладный, чистый, и небо — такое высокое, что хотелось просто смотреть и дышать. Карим помог пересесть в машину, аккуратно, не спеша. Его руки были тёплыми, уверенными. Когда он поправлял ремень безопасности, пальцы чуть задели мою щёку — легчайшее прикосновение, от которого внутри всё перевернулось.

Мы ехали молча. Город за окном казался будто чужим — шумный, быстрый. Карим время от времени бросал короткие взгляды на меня, но не говорил ни слова.

Дома он поднял меня на руки, хотя я пыталась возразить.

— Я сама могу… — прошипела.

— Знаю, — ответил он, — но пока только так.

Он донёс до комнаты и аккуратно усадил на диван. Карим сел напротив, облокотился локтями на колени. Несколько секунд просто молчал, глядя на меня.

— Тебе нужно время, — сказал он наконец. — Чтобы восстановиться.

— Я знаю, — выдохнула я. — Но всё внутри будто трещит. Иногда мне кажется, что я просто… не справлюсь.

— Справишься, девочка моя, — тихо сказал он. — Потому что ты — сильнее, чем думаешь.

Он встал, подошёл ближе, опустился передо мной на одно колено. Мир будто остановился.

— Я не собирался этого говорить сейчас, — произнёс он негромко, — но, кажется, уже поздно молчать. И так всё ясно. Пальцы осторожно коснулись моей щеки, большой палец провёл по скуле. — Я люблю тебя, Мира.

Я выдохнула. Сердце гулко ударило где-то под рёбрами.

— Не надо… — прошептала и замотала головой. — Я ведь не знаю, что со мной будет дальше…

— Я знаю, — он улыбнулся едва заметно. — Что буду рядом.

И прежде чем я успела что-то сказать, он наклонился. Поцелуй был осторожным, почти невесомым — как касание ветра. Не страсть, не порыв.

Я закрыла глаза, и мир перестал болеть. На короткий миг исчезли все шрамы — внутренние и внешние. Осталась только я и он. Его ладони на моем лице, его горячее дыхание на моей коже.