Подарок

Глава 56

Я вернулся в комнату, когда Мира уже спала. Вошёл тихо, почти бесшумно — будто боялся спугнуть тот хрупкий покой, который наконец настал.

Алексей Сергеевич поднял на меня взгляд — строгий, но без прежнего осуждения.

— Обезболивающее подействовало. До утра точно будет спать, — тихо сказал он. — Температура в норме. Но я всё равно вызвал специалиста. Нейрохирург, ему можно доверять.

Он учтиво кивнул и вышел.

Нейрохирург приехал утром. Провёл осмотр без лишних слов — холодно, профессионально. Но я чувствовал каждое его движение так, будто он касался не её, а меня. Проверял позвоночник, рефлексы, приподнимал ноги — без реакции. Когда его брови сомкнулись, я уже знал: ничего хорошего он не скажет.

— Судя по шрамам, ей уже делали операцию, — произнёс он наконец, то, что я и так знал. — Возможно, установлены пластины. Но без рентгена я не скажу точно.

Я шагнул ближе. Голос сам стал холодным, режущим:

— Ты хочешь сказать, что она могла сломать спину?

— Я хочу сказать, — / спокойно ответил он, протирая очки — что в её состоянии нельзя оставаться в частном доме. Если там действительно металлические конструкции, любая перегрузка, падение или удар могли привести к смещению. Нужна диагностика — МРТ, рентген, консультация хирургов. И как можно скорее.

Я медленно выдохнул, понимая, что он прав.

— Хорошо, — сказал я. — Но только в проверенную клинику.

— Я отправлю координаты, — кивнул врач. — Там всё подготовят.

Нейрохирург отдал распоряжения, собрал медикаменты, организовал транспорт.

Я подошёл к кровати. Мира дышала тяжело, глаза полуприкрыты — будто застряла где-то между сном и болью. Я осторожно коснулся её щеки.

— Потерпи, девочка, — шепнул я. — Совсем немного.

Через сорок минут мы уже были в пути. Машина шла плавно, но быстро. Её тело зафиксировали на каталке, чтобы не усугубить возможную травму позвоночника. Я сидел рядом, не сводя взгляда.

Сергеевич следил за показателями, корректировал капельницу, говорил с нейрохирургом по рации. Всё было под контролем, но я видел, как он напрягался на каждом повороте.

Каждый километр казался вечностью.

В клинике нас ждали. Ни одного лишнего вопроса — Артём позаботился, чтобы конфиденциальность соблюдалась безоговорочно.

Миру увезли сразу после диагностики. МРТ показало смещение пластины и защемление нерва. Хирург сказал прямо: если бы мы приехали позже — она могла остаться инвалидом.

— Мы возьмём анализы и проверим стабильность имплантов, — продолжал он, нажимая что-то в планшете.

В этот момент Миру на каталке провезли мимо. Врач пошёл следом.

Я остался в коридоре. Не двигался, не говорил. Просто сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и впервые за долгое время не контролировал ничего.

Артём звонил несколько раз. После моего короткого и резкого «Перезвоню» — больше телефон не издавал звуков.

Через три или, может, четыре часа хирург вышел. Лицо уставшее, но спокойное.

— Мы стабилизировали пластину и сняли компрессию, — сказал он. — Но нам нужно знать всё о её предыдущем лечении. Шрамы говорят, что операция была сложной. Мы не знаем, какие именно конструкции установлены, в каком состоянии был позвоночник, есть ли риск повторной нестабильности. Без этой информации трудно строить прогноз.

Я кивнул и достал телефон.

— Куда направить запрос?

Он продиктовал адрес. Через пять минут Артём уже собирал досье и отправлял запросы по клиникам, где могла лечиться Мира. Я дал короткое указание:

— Мне нужны все медкарты, снимки, заключения, фамилии хирургов. В течение суток — полный отчёт.

Когда охранник вышел, я повернулся к врачу:

— Если потребуется оборудование, анализы, люди — всё, что угодно. Она должна встать на ноги.

Он кивнул, но я почти не видел его. В ушах стоял гул — от усталости или от страха, я уже не различал.

Я сел обратно в кресло, уткнулся ладонями в лицо. Сколько раз я вытаскивал людей из дерьма и сам выбирался из него — и всегда знал, что делать. А сейчас — нет. Всё зависело не от меня.

Мира где-то за стеной, между наркозом и болью, между жизнью и чем-то, о чём я даже не хотел думать. Я бы отдал всё, чтобы поменяться с ней местами, но единственное, что мог, просто ждать.

Время будто остановилось. И впервые за долгие годы я почувствовал бессилие — то самое, которое не лечится деньгами.