Первозданный Крови и Костей

Глава 9

Ночь опустилась вместе с новостью: отец отправился сопровождать полк через Кровавый Лес. Два, максимум три дня — лишь небольшая задержка. Когда он вернётся, мне придётся с ним поговорить.

Отложив перо, я сложил пергамент. Было уже поздно: я закончил разбирать документы о небольших фермерских общинах за пределами Ивовых Равнин. Перри поручили привести в порядок записи Кровавой Короны, и, как и ожидалось, там царил хаос. Разбирая их, он наткнулся на прошения жителей деревень между Карсодонией и Ивовыми Равнинами — просьбы, постепенно перешедшие в отчаянные мольбы прислать стражу против атак Крейвенов. Перри отметил, что все прошения были отклонены. Как и просьба увеличить земли под посевы. Не удивительно. Кровавая Корона никогда не заботилась о смертных и их нуждах. Крайне недальновидно. Эти земли кормили столицу, Три Риверс, Уайтбридж и Ивовые Равнины. Без крестьян или новых угодий столица рано или поздно останется без пищи. А голод ведёт за собой болезни. Даже у Исбет хватало ума понимать, что будет — и уже происходило. По докладам, голод стал постоянной тенью Крофтс-Кросса, беднейшего района столицы. Перри приложил заметки о вспышках чахотки. Болезнь дойдёт до Нийской реки и дальше, до купцов и ремесленников. Исбет жила достаточно долго, чтобы видеть это снова и снова. Но будто у них и не было плана на будущее.

Возможно, его и правда не было. Она хотела лишь возрождения Колиса и была безумна настолько, что готова была рискнуть всем — даже собственной жизнью — ради мести за утрату ребёнка и сердечного спутника.

Когда-нибудь мы очистим Кровавый Лес от Крейвенов, но сначала нужно покончить с Колисом. А пока я делал то, что возможно. Утром отправлю стражу — немного, но их присутствие поможет. Я также одобрил расширение пахотных земель и распорядился выяснить, есть ли в Крофтс-Кроссе люди, умеющие или готовые учиться работать на земле. Этого тоже надолго не хватит. Особенно когда атлантийцы начнут переселяться на запад — что неизбежно. Но ближе к Скоту есть земли, вроде Ирелоуна или Помпея, которые можно развивать для сельского хозяйства.

Эта мысль напомнила, как в детстве я наблюдал за крестьянами в полях за Эваэмоном — за их мозолистыми, но уверенными руками, что вытягивали жизнь из земли. В их труде была особая сила и спокойствие. Я смотрел на них и думал, каково было бы сменить меч на плуг. Чёрт, и сейчас думаю: что, если отказаться от всего — от титулов, войн, богов? Просыпаться вместе с Поппи с восходом солнца, ухаживать за полями, а управление миром оставить тому, кто лучше подходит?

Тёплая дрожь пробежала по груди, вырывая из раздумий. Я напрягся, перевёл взгляд на дверь, прижав ладонь к сложенному пергаменту.

Киерен.

Я замер, склонил голову. Через несколько мгновений послышались его шаги. Челюсть дёрнулась, когда он приблизился. Кулак сжал ткань брюк. Я поднялся, сам не осознавая, как подошёл к двери и остановился перед ней.

В тишине покоев я знал: он слышит мои шаги. Наверняка уже уловил мой запах. Опустив взгляд, заметил, что рука зависла над ручкой.

Сдержав проклятие, я закрыл глаза и прижал ладонь к двери. Киерен не постучал. Не сказал ни слова. Я опустил ментальные щиты. В голове стояла такая же тишина, как и в комнате. Не знаю, сколько времени я простоял так, прежде чем услышал, как он уходит, и больше не почувствовал его присутствия.

Грудь потяжелела вновь. Я отстранился от двери, привёл себя в порядок, снял сапоги и лёг рядом с Поппи. Усталость ломила кости, но сон не приходил. Я делал то, что с самого начала её стазии: говорил с ней. Рассказывал, что чувствовал, когда узнал, что Аластир похитил её, и о том ужасе, что испытал, когда увидел болт в её груди. О том, как гордился, когда она спасла ребёнка в Саионовой Бухте. Говорил, пока не поймал себя на том, что уставился в сводчатый потолок.

Над нами взирали расписанные боги. Все до одного. Кто вообще хочет просыпаться под их взглядами?

Я видел рыжеволосого Райна, Бога простых смертных и Концов, с умиротворённым лицом. Рядом — Рахар, Вечный Бог, с таким же выражением. Художник изобразил двух чёрноволосых богинь рядом с богами смерти: Беле, Богиню Охоты и Божественной Справедливости, с натянутым луком, и Ионе, Богиню Перерождения, державшую младенца. Лайла и Теон, боги мира и войны, скрестили мечи и руки. Сайон, Бог Земли, Ветра и Неба, выпускал из пальцев потоки воздуха. Айос, рыжеволосая Богиня Любви, Плодородия и Красоты, улыбалась соблазнительно, а Пенеллаф, Богиня Мудрости, Верности и Долга — и, что важнее, тёзка Поппи, — держала книгу. Перус, бледноволосый Бог Обряда и Процветания, в действительности не существовал, но художник изобразил и его, окутанного золотом. Все они окружали Никтоса, Короля Богов, чьи черты никогда не изображали в смертном мире — лишь сияние серебряного света.

Возможно, даже Кровавая Корона опасалась в точности передавать его облик, ведь он был Первозданным Смерти, а не Жизни.

Её же не изобразили вовсе.

Я задержал взгляд на Перусе и наклонил голову. Почти белые светло-золотые волосы. Лицо сердцевидной формы. Прищурился. Даже… веснушки. Я сразу подумал о Миллицент.

Черты были так похожи, что они могли бы быть близнецами.

Неужели Перус должен был изображать Серафину, истинную Первозданную Жизнь?

Кровавая Корона явно знала о её существовании. Но если это была их попытка отдать ей дань, то уж больно жалкая. Зачем Вознесённые вообще стали бы так поступать? Нелепо. Но кто их разберёт…

Я мотнул головой, отбрасывая лишние мысли, и повернулся на бок, к Поппи, проводя большим пальцем по её ладони.

Казалось, она стала ещё бледнее. Кожа — холоднее.

Настоящий страх стиснул сердце.

Я не знал, сколько ещё смогу так продолжать.

Сквозь сжатые зубы вырвалось проклятье. Я понимал: я не выдержу. Но, лежа рядом, уже не думал о каких-то долбаных обещаниях.

Я думал только о ней.

О том, что она нужна мне.

Мне нужно было слышать только её голос.

Видеть только её отражение в собственных глазах.

Чувствовать её тёплое прикосновение, её руки, движимые лишь её волей.

Мне нужна была Поппи.

Её застенчивые улыбки. Её низкий, чуть хриплый смех. Её румянец, который порой окрашивал не только лицо, но и всё тело. Её любопытство. Её бесконечные вопросы.

Закрыв глаза, я сделал то, к чему прибегал всего несколько раз.

То ли бессонница довела, то ли отчаяние.

Я взмолился богам.

Точнее, одной богине, о которой знал, что она слышит.

— Я не знаю, сколько ещё смогу ждать — мы все сможем ждать, — но… мне нужно, чтобы она проснулась. Мне нужно увидеть, как её глаза открываются и смотрят только на меня. Мне нужно, чтобы она была рядом, даже если не вспомнит меня — даже если никогда не вспомнит. Лишь бы это была она, — голос мой дрогнул, глухой от чувства. — Если ты вернёшь её ко мне… — глаза защипало, но я не пытался сдержать слёзы, наполняя каждое слово всей любовью к Поппи. — Я сделаю всё. Отдам всё. Пожалуйста, Серафина. Верни свою внучку ко мне.

Время текло мучительно медленно.

Может, минута, может, часы. Я не спал. Я только снова и снова шептал ту же молитву…

Тёплое дыхание коснулось волос на затылке, и я резко распахнул глаза.

Какого чёрта?..

Приподнявшись на локте, я оглядел покои, но не увидел ничего, что могло бы это объяснить. Уже собирался снова лечь, когда почувствовал лёгкую дрожь в переплетённых с моими пальцах. Едва заметное движение, но по мне прошёл ток.

Я взглянул на лицо Поппи, ища хоть малейший знак пробуждения. Глаза её были закрыты, ладонь по-прежнему холодна, но — о боги — румянец вернулся на её щёки и лёг тонкой полосой на шею.

Я открыл рот, чтобы произнести её имя, но будто потерял дар речи. Попытался снова —

И вдруг ярчайший свет залил покои, когда волна чистой, необузданной силы обрушилась внутрь.

Не успев опомниться, я почувствовал, как рука соскользнула с пальцев Поппи, и какая-то сила отбросила меня назад. Я ударился о стену, сдавленно выдохнул, но всё-таки устоял на ногах и резко вскинул голову. В крови зазвенел низкий гул, а густые, искривлённые корни, протянувшиеся по полу от окна, засветились серебристым светом.

Этер.

Та же первозданная сила заполнила грудь, откликнувшись на наэлектризованный воздух. Сущность потрескивала и шипела, пробегая по корням на полу. Клубящаяся серебряная вспышка скользнула по корням, опоясывавшим ноги Поппи, и разлилась по последним, что лежали на её груди.

Сияние этера стало таким ярким, что на него было почти больно смотреть. Корни задрожали и, когда свет угас, рассыпались в мельчайшую мерцающую пыль, исчезнув прежде, чем коснуться пола или кожи Поппи. Я поднялся на ноги и, шатаясь, шагнул к кровати, зная—

Королева богов ответила на мою молитву.

Пальцы скользили по рыжевато-оранжевым полевым цветам, пока я шла по залитому золотым солнцем лугу. Высокие, тонкие стебли ласкали колени, покачиваясь на ветру. Я замедлила шаг. В этом поле было что-то до боли знакомое, почти волшебное, но вместо восторга я чувствовала только грусть, беспомощность и… неизбежность.

Неизбежность чего?

Ты знаешь.

От шёпота ветра, звучавшего моим собственным голосом, кожу покрыли мурашки. Это отличалось от тех голосов в темноте. Этот был моим.

Я медленно обернулась, и луг растворился в лёгком тумане. Сквозь прозрачную дымку виднелись золотые шпили, но взгляд приковали блестящие чёрные башни вдали.

Сердце ухнуло вниз.

Ветер зашипел моим голосом: Лгунья. Воровка. Манипулятор. Убийца. Монстр.

Край тонкой ночной сорочки затрепетал у щиколоток, и я посмотрела вниз. Материя была белой.

Мне никогда не нравился белый.

Горькая, душная тоска накрыла меня, вспыхнули короткие образы: золотые стены и полы. Золотые решётки—

Нежный, едва слышный напев вдруг разлился по лугу, вырывая меня из этих видений. Я резко обернулась, и взгляд упал на неё.

Она стояла вполоборота, слегка наклонившись, держа в руках плетёную корзину. Длинные, свободные волосы медным пламенем сияли на солнце, спускаясь по спине её кремового платья.

— Эй… — позвала я.

Напев стих, но она не повернулась.

Я прочистила горло, осторожно сделала шаг вперёд.

— Ты… ты меня слышишь?

Она выпрямилась и положила в корзину цветок с длинным стеблем.

— Я всегда слышала тебя.

Я моргнула, губы приоткрылись, когда я уставилась на неё. В животе неприятно скрутило.

— Кто ты?

— Ты знаешь, кто я.

Сердце дрогнуло. Этот голос…

— И ты знаешь, где находишься, — продолжила она. — Ты бывала здесь бесчисленное количество раз, так или иначе.

Нахмурившись, я повернулась к туману, всё ещё окутывающему Храмы и город внизу. Затем — к тёмным скалам Элизиумских пиков. Живот сжало сильнее. Я знала это место. Эти утёсы…

— Утёсы Скорби, — выдохнула я.

Ветер поднял прядь её насыщенно-рыжих волос, и над полем сгустились тучи, бросив по лугу скользящую тень.

— Он зовёт тебя, — сказала она, склонив голову набок. — Тебе стоит пойти к нему.

— Что? — я не слышала никакого зова.

— Прислушайся. Ты услышишь. — Она наклонилась и сорвала ещё один цветок. — Просто слушай.

— Я… — Я запнулась, уловив что-то в порывах ветра.

Звали по имени.

П-поппи.

Ветер прокатился по лугу, принося с собой новые слова: «Пожалуйста, открой глаза и вернись ко мне».

Дыхание сбилось. От хриплой мольбы глаза наполнились слезами.

— Теперь ты слышишь его, — сказала она, и я снова вскинула взгляд на неё. Над Пиками уже сгущались чёрные тучи.

— Слышу, — прошептала я.

Холодный ветер полоснул по лугу, и нежные полевые цветы согнулись, тускнея и серея. Тень подбиралась всё ближе, а в воздухе повис горьковатый запах увядшей сирени.

— Возвращайся к нему, — сказала она, сжимая корзину. — Другой почти здесь.

— Кто? — мой голос сорвался на шёпот.

— Смерть, — донеслось, словно сам ветер произнёс это слово. — Иди.

Мурашки пробежали по коже. Цветы в её корзине начали увядать, лепестки серели и скручивались.

— Я…

Она резко обернулась, и длинные пряди алых волос взметнулись, затем мягко опали на плечи. Я отшатнулась, поражённая.

Сердцевидное лицо, упрямый подбородок, полные губы. Лёгкая россыпь веснушек на щеках и переносице. Зелёные глаза встретились с моими.

Рука задрожала, пальцы коснулись левой щеки. Будто смотрела в зеркало — на себя, но с идеальной, гладкой кожей.

— Как… — выдох сорвался хрипом. — Как это возможно?..

Ветер резко переменился. Низкий стон прокатился по горам, заставив меня вздрогнуть. К нему присоединился ещё один, и ещё, пока над горами не раздался оглушительный хор мучительных криков. Чистый, обжигающий страх перехватил горло. Пышная трава у наших ног почернела и осела, словно заражённая этим стоном.

У подножия Пиков закружились в воздухе тени, в которых вспыхивали алые и серебристые отблески —

И вдруг она стояла прямо передо мной. В её до боли знакомых глазах мелькнул ужас, но за ним горело другое, не менее сильное.

Ярость.

Холод пробрал до костей, но я выпрямилась, будто невидимая сила держала меня на ногах.

— Нет, — повторила я громче, и звук моего голоса дрогнул в ледяном воздухе.

Мёртвая тишина легла на мир. Сотканный из костей и тьмы силуэт замер, его рука застыла в полудвижении. Внутри алых омутов глаз что-то сжалось, будто само небытие дёрнулось от моего слова.

Я сделала шаг вперёд. Сердце билось ровно и твёрдо.

— Я не маленькая. — Каждое слово звенело сталью. — И я не боюсь тебя.

Вихри крови и серебра вокруг его черепа затрепетали, словно от внезапного ветра, хотя воздух вокруг нас был неподвижен. Его взгляд, хищный и вечный, сузился.

— Ты уже пытался проникнуть в меня, — сказала я, чувствуя, как горячая сила поднимается из глубины груди, — и не смог.

Тени у моих ног разошлись, пропуская сквозь себя бледное сияние, как отблеск утренней зари.

— Это моё сердце. Моя душа. Моя жизнь. — Я шагнула ещё ближе. — Тебе не место здесь.

На миг всё замерло: воздух, шёпот ветра, гул далёких криков. Потом раздался низкий грохот, похожий на раскат грома. Тьма вокруг фигуры содрогнулась, словно её сжимала невидимая рука.

— Убирайся, — выдохнула я.

Красные ленты света дрогнули, потускнели. Череп обволокла рябь трещин, и с каждой трещиной гул его силы слабел. В груди разгоралось тепло, ярче и сильнее, пока не стало невозможно отличить собственный свет от света, что пробивался сквозь тьму.

Сила жизни — моя сила — поднялась, и мир вокруг ослепительно вспыхнул.

КАСТИЛ

Я был не таким уж незначительным.

Ветер вихрем кружил вокруг меня — то ледяной, то обжигающе горячий.

— Я не боюсь, — прошептала я.

Голова Смерти склонилась набок, и золотисто-бронзовая кожа разлилась по широким скулам.

Я глубоко вдохнула, и дыхание казалось иным, полнее.

— Я не боюсь.

Вдруг тьму пронзили молнии серебристо-золотого света, рассекая мрак и разметая тени. Что-то дёрнуло Смерть назад. Его вой унёс ветер, пока свет с серебряным отливом не накрыл его целиком, поглощая без остатка. Его тёплое сияние коснулось моего лба, словно летний поцелуй.

И настала тишина.

Потом — голос.

— Слушай меня, Поппи. — Тихий, но повелительный шёпот отозвался в каждой кости. — Пора. Проснись.

Вспышка ослепительного золотого света с серебристым отливом оставила меня в онемении, и затем…

Чувствительность постепенно вернулась — сначала лёгкое покалывание в ступнях, которое медленно поползло вверх, пощипывая кожу и поднимаясь по ногам. Ощущение тысяч крошечных иголочек переросло в пылающий огонь, разливавшийся по телу и становившийся всё сильнее, пока не добрался до живота — пустого, болезненно сжатого. Пламя рванулось к горлу.

Несмотря на этот внутренний жар, мне было холодно. Я была…

Кем я была?

В груди проросли семена паники, когда я попыталась разжать губы, чтобы позвать кого-то, но они будто сшились нитками. Глаза тоже не открывались, словно их залили гипсом.

Мысли метались в голове, как колибри, ускользая прежде, чем я успевала ухватить хоть одну, пока какая-то ткань шуршала о кожу. Мне не нравилось это ощущение. Хотелось сорвать с себя всё, но я не могла пошевелиться.

Я не могла думать.

Густой туман застилал сознание, оставляя место лишь боли: острым уколам в каждой конечности, гулким ударам в висках и за глазами, сухости в горле, грызущему голоду в пустом желудке. Я не понимала, что со мной произошло и где я нахожусь.

И даже кто я.

Грудь едва заметно дрогнула, когда я сосредоточилась на руках и ногах, но единственное, что мне удалось, — это слегка согнуть пальцы ног о что-то мягкое. Возможно, я лежала на кровати. Но на чьей? Не уверена, что это имело значение.

Собрав остатки сил, я всё-таки приоткрыла губы. Лёгкий вздох приподнял грудь, и я вдохнула аромат. Хвойный… насыщенный пряный… и что-то ещё. Запах был восхитителен.

Я… обожала этот запах.

Этот аромат одновременно утешал и делал кожу будто слишком тесной, тело ныло от жгучей потребности, такой же всепоглощающей, как и острая, режущая голодом боль. Казалось, грудь глухо вибрировала, а во рту покалывало. Я хотела, чтобы этот запах окружил меня. Хотела утонуть в нём.

Мои клыки заныло, и я…

Мне нужно было питаться.

Вот он — источник голода и леденящей, до костей пронизывающей боли в груди. Отчаяние поднималось, лаская нити эфира, свернувшиеся внутри. Суть вспыхнула слабо, и звуки постепенно вернулись. Далёкие крики птиц. Мягкий шелест ветра. Низкое гудение чьих-то голосов. Двое мужчин говорили вполголоса. Я сосредоточилась на одном. Сначала слова были неразличимы, но… его голос — глубокий, певучий. В воображении вспыхнули глаза цвета тёплого мёда и смуглая, песочно-золотистая кожа. Томительное чувство в груди вспыхнуло ярче, сильнее.

Слова становились отчётливее.

— Сколько? — требовательно спросил он, в голосе звучало сдержанное раздражение.

— Сейчас? Похоже, столько же, сколько раньше. Ещё восемь, — ответил второй. Его голос тоже показался знакомым. — Вознесённые на этот раз все собрались в одном поместье в Люксе. Ситуация та же, что и в прошлые разы.

Где-то внутри поднялись горечь и отвращение, но я не могла понять, почему. Желудок болезненно сжался.

— Киерен там? — спросил он.

Киерен.

Имя казалось знакомым. Важным. Я попыталась ухватить, почему, но туман всё ещё окутывал мысли.

— Нет. Он, похоже, вырубился прямо в зале Совета, — отозвался другой. — Я могу сходить и…

— Не буди его, — перебил первый. — Пусть спит.

Я не могла вспомнить, о чём именно они говорили. Знала только одно: я голодна. До отчаяния. Но где-то в глубине сознания жила смутная уверенность, что услышанное должно меня тревожить. И будет тревожить.

Но голод…

Я услышала мягкий щелчок закрывающейся двери, и запах усилился, когда шаги приблизились.

Шёпот предупреждения шевельнулся, пока во рту не появился странный привкус — густой, как жирные сливки, терпкий, с лёгкой жгучей кислинкой… привкус ярости. Я втянула ещё один, более глубокий вдох.

Шаги остановились.

— Ты…? — Он осёкся после двух слов, но я уже знала, что это он. Тот, чей голос странно завораживал меня. — Ты вернулась ко мне?

КАСТИЛ

Надежда.

Надежда — чертовски странное и мощное чувство. У неё есть сила заставить даже самых циничных из нас поверить в чудеса. Но есть в ней и сила разрушить целый мир.

И вот я стоял на грани: между верой в чудо и краем, где мир готов разлететься по швам, пока секунды превращались в минуты. Я не двигался, наблюдая, как грудь Поппи поднимается и опускается в этом лёгком ритме, который я уже успел и полюбить, и возненавидеть. Я не мог. Я не моргал. Не мог. Казалось, я сам не дышу, хотя сердце гулко билось.

Грудь Поппи поднялась глубже, чем прежде.

Ноги словно превратились в желе, кости — в жидкость. Я едва держался на коленях, чувствуя себя до чёртиков слабым, пока тени под её глазами медленно отступали, переставая придавать нежной коже синеватый, болезненный оттенок.

Я пошатнулся и сделал шаг к кровати на этих предательски подгибающихся ногах. Рот открылся, но язык и голосовые связки отказались повиноваться. Будто я утратил способность говорить. Или связно думать, потому что в этот миг я не был уверен, действительно ли почувствовал присутствие Королевы Богов. Не знал, вижу ли то, что думаю, что вижу.

Её рука… шевельнулась?

Там, где ладони покоились на животе, мне показалось, пальцы дёрнулись.

Сердце ударилось о рёбра, когда мой взгляд скользнул по её телу. Под тонким покрывалом пошевелилась стопа, пальцы ног сжались.

Во рту пересохло.

Она просыпалась.

Я сделал ещё один шаг к кровати.

Грудь Поппи снова поднялась — глубже, дольше.

Низкое, грудное мурлыканье вырвалось из её груди, напомнив мне о крупной, довольной кошке. Этот звук отозвался во мне резкой вспышкой желания, но я почти не чувствовал её, когда опустился рядом с ней. Или рухнул. Её губы приоткрылись, блеснули кончики клыков. На языке отозвался сладкий, чуть резковатый привкус.

Руки дрожали, когда я сосредоточился на её пульсе. Он бился в унисон с моим.

Хороший знак.

Опершись ладонями о постель, я наклонился ближе.

— Пожалуйста, — выдохнул я. — Пожалуйста, открой глаза, Поппи.

Её вдох стал резче. Ресницы дрогнули —

Поппи резко рванулась, вскочила на колени. Внезапное движение отозвалось волной боли в её застывших мышцах — я почти чувствовал это, пока она резко повернула голову ко мне.

Время замерло, когда наши взгляды встретились. Инстинкт подсказывал, что она оценивает меня, пробуждая эфир внутри. Но я, дурак, не мог оторваться от её глаз… Калейдоскоп бушующих зелёных, синих и карих оттенков, прорезанных серебристыми прожилками. Лишь за её зрачками таился намёк на алый — тень в серебристом сиянии.

Ни следа Колиса.

И ни следа той Поппи, которую я знал, — только хищный взгляд, каким я сам глядел на добычу.

Но это не было чем-то необычным. Даже атлантийцам нужно несколько мгновений, чтобы осознать себя после Очищения. По крайней мере, я продолжал повторять это себе, оставаясь совершенно неподвижным.

Я вытянул чувства навстречу её взгляду. Вкус, что я уловил, был смесью смятения, жгучего голода и чего-то неразгаданного. Но там не было ни гнева, ни страха.

И это тоже был хороший знак.

И то, как она смотрела на меня, тоже было хорошим знаком — в этом взгляде не было хищности. Скорее жажда.

Хотя… может, и нет, потому что Поппи плавно, почти потусторонне изящно, перешла в низкую стойку.

Эфир забился сильнее, будто откликаясь на то, что струилось в её венах.

Сила.

Древняя, первозданная, безудержная сила. Я чувствовал: сейчас эта суть ослаблена, но надолго так не останется.

Она была опасна.

Но и я тоже. Эфир во мне пульсировал, пробуждая инстинкты, что носят в себе все Атлантийцы стихии: желание заставить её бежать, чтобы догнать; потребность подчинить. Но сейчас эти инстинкты усилились. Стали острее.

За её зрачками закружились алые нити и тени, когда она чуть наклонила голову. Низкое рычание прокатилось из её груди, и всё моё естество уловило в этом вызов. Но в этом предупреждении звучало не только это.

Голод.

Грудь сжала невидимая хватка. Мне больше всего хотелось подставить ей свою вену, утолить боль, которую она чувствовала, но если Колис всё ещё скрывается где-то внутри…

Чёрт.

Слова с трудом прорвались наружу:

— Пожалуйста, — сипло повторил я. — Прошу, дай знак, что это ты. Только ты.

Тело Поппи вздрогнуло, глаза чуть расширились. Её замешательство стало сильнее, но я… я снова ощутил сладковато-острый вкус. Не предвкушение и не волнение. Даже не простую потребность. Больше… как тоска.

Я резко вдохнул.

Её взгляд опустился, тело напряглось, прежде чем она подняла руку и потянулась вперёд —

Но тут же отдёрнула её.

— Что? — Я опустил глаза, сердце пропустило удар, когда понял: она тянулась к кольцу. Я снова взглянул на неё и приподнял руку.

Горло её задрожало в низком предупреждении.

— Всё в порядке, — спокойно сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко и успокаивающе, когда её взгляд вновь встретился с моим. Надежда дрогнула внутри, пока я медленно откинулся назад, давая ей пространство. — Ты ведь за ним потянулась, да? — Один уголок губ приподнялся. — Всегда любишь всё трогать. — Я коротко рассмеялся, и, чёрт, это был самый настоящий смех за последние дни. — Хочешь его обратно? Это моё кольцо, то самое, что ты носила, но я держал его… пока ты спала. Можешь забрать, — предложил я, потянувшись к кольцу.

Губы Поппи приподнялись, и рычание перешло в шипение.

Брови мои взметнулись.

— Звучит… по-кошачьи, — пробормотал я, вспомнив слова Ривера. Сделал неглубокий вдох. Потом ещё один, глубже. — Ладно. Считаю это отказом.

Мысли метались, пока не мелькнула идея. Не идеальная, но лучшая из всех, что приходили в голову. Если бы она вдруг ответила «да», то… боги, даже думать об этом не хотел. Я заставил себя улыбнуться.

— Я… знаю, ты растеряна, — произнёс я, чувствуя слабый терпкий, почти горький привкус её муки. Мне стоило огромных усилий не поддаться этому. — Хочу помочь тебе справиться, но мне нужно кое-что знать. Всего один вопрос. Ты сможешь ответить?

Она смотрела на меня, а я замер, терпеливо ожидая. Хоть вечность. Я готов был ждать вечно, но не пришлось. Она быстро, коротко кивнула.

— У тебя… голова не болит? — спросил я.

Её брови чуть сошлись, и спустя миг она покачала головой.

— Это хорошо. Очень хорошо, — хрипло сказал я, когда облегчение накрыло с головой. Если бы я не сидел, наверняка рухнул бы. Я понимал, что её ответ не даёт полной уверенности, что его там нет, но всё же это был ещё один хороший знак. И всё же я заставил себя не дать надежде затмить разум. — Я знаю, что тебе нужно. По крайней мере, уверен на девяносто восемь процентов. Тебе нужно насытиться.

Её вдох стал прерывистым, и волна её голода ударила мне прямо в грудь.

— Да. Именно это тебе нужно. — Я снова поднял руку. — Всё в порядке. Ты в безопасности.

Мои слова вызвали в Поппи странную смесь спокойствия и ярости. Будто в ней жило два начала. Одно понимало, что мои слова — клятва, нерушимая. Другое — злилось.

— Я не причиню тебе вреда, — добавил я, только тогда осознав, что неправильно понял её эмоцию. Это была не злость. Скорее… я её оскорбил.

Подбородок Поппи слегка опустился, и эфир поднялся к поверхности. Серебристо-золотая энергия вспыхнула в венах под её глазами, в тот же миг закружились светящиеся прожилки на коже над грудью.

— Не причиняешь, — выдохнула она. В каждом слове звучала неистовая, обжигающая сила, жар солнечного света.

Эфир во мне взметнулся, но я едва не выкрикнул от радости, как последний дурак: в её голосе не было его. Я уже знал, как поступить дальше.

— Я знаю, — тихо сказал я. — Тебе нужно насытиться, Поппи.

Она слегка наклонила голову.

— У меня есть то, что тебе нужно, — продолжил я, протягивая левую руку. — Всё, что тебе нужно, — это взять её.

Она опустила взгляд, и я понял: она смотрит на золотой узор, сверкающий на моей ладони. Её растерянность нарастала, и вдруг я ощутил лёгкое касание её мысли. Почувствовал вкус. Жасмин. Её знак. Почему?

— Потому что я сделаю для тебя всё, — сказал я. Судя по тому, как её взгляд резко поднялся на меня, она вовсе не собиралась посылать этот мысленный отклик через нота́м.

И это было ещё одним доказательством: сейчас была только она.

На этот раз улыбка пришла сама собой. Губы дрогнули в мягкой дуге.

— Возьми мою руку, — прошептал я. — Возьми мою руку, Поппи.

В прошлый раз она не сделала этого. Но сейчас…

Сейчас — да.

В тот миг, когда наши пальцы соприкоснулись, воздух задрожал от силы — эфира, — разжигая искры во мне и подстёгивая её голод.

Её кожа была тёплой.

Не отводя взгляда от Поппи, я мягко потянул её к себе — и она позволила. Она оставалась напряжённой, пока я притягивал её ближе, пока не оказалась на коленях между моими ногами, но не сопротивлялась. Другая рука дрогнула, когда я обхватил ладонью её затылок.

Она не вздрогнула. Широкие глаза по-прежнему были устремлены в мои, ни рычания, ни шипения — только быстрые, прерывистые вдохи, которые я отчётливо слышал.

— Питайся, — прошептал я, поворачивая голову и подводя её к своему горлу. — Питайся, моя Королева.

Она оставалась неподвижной, её тёплое дыхание ласкало мою кожу. Я ждал. Её губы коснулись шеи, тело дрожало. Мгновение. Другое.

А потом — удар.

Челюсти сжались, когда её клыки прорезали плоть, и тело ответило двойным толчком: раскалённая боль пронзила до кончиков пальцев, и одновременно во мне вспыхнуло желание.

Поппи напряглась, начала отстраняться.

— Всё хорошо, — тихо сказал я, проводя рукой по её затылку, пока жгучая боль отступала. — Всё в порядке. Пей.

Она застыла на секунду, потом я почувствовал её первый глоток — и сам невольно содрогнулся.

— Вот так, — пробормотал я, большим пальцем поглаживая её горло, ощущая каждый глоток. — Пей.

Поппи пила жадно, глубоко. Раз. Другой. Третий глоток. Потом высвободила клыки и прижала губы к ране, продолжая пить с жадностью, и, чёрт, глаза защипало, когда я отпустил её руку.

Она опустила её, сжимая пальцами ткань ночной сорочки. Видно было: она всё ещё насторожена и движима одним лишь первобытным инстинктом. Я обвил её талию, и её дрожь вызвала у меня улыбку, сняв часть тяжести с груди.

— Я скучал, — хрипло сказал я. — Безумно скучал по тебе, Поппи.

Её мягкое прикосновение пронзило меня разрядом. Я почувствовал, как маленькая ладонь скользнула по моему плечу и обвила шею. Пришлось моргнуть несколько раз, чтобы прояснить взгляд. Новая дрожь пробежала по её телу, и я с трудом сдержал стон, чувствуя её повсюду.

— Продолжай, — прошептал я, крепче прижимая её к себе.

Осторожно я сдвинул нас, усаживая её к себе на колени.

Держa её, я осторожно откинулся на изголовье, отодвигаясь дальше от края кровати. Теперь я мог видеть дверь и, раздвинув колени, дать ей больше места, чтобы устроиться между ними, не садясь прямо на мой напряжённый, до боли твёрдый член.

Я говорил с ней, заполняя голову воспоминаниями — как мы сидели под ивой, как я чувствовал себя, когда она попросила поцеловать её. Я не понимал, что именно бормочу, лишь старался удержать в мыслях образ Поппи, танцующей на пляже в сиянии огня. Хотел, чтобы она вспомнила. И чтобы сам смог отвлечься.

Потому что я уже ощущал вкус нарастающего в ней наслаждения — жажду, что разогревала мою кровь. Это обычный побочный эффект кормления, почти невозможный для игнорирования, но мне нужно было держать голову ясной — не как в прошлый раз — и убедиться, что она насытится.

Но смена позы мало помогла, когда её губы жадно скользили по моей шее, а она сама расслабленно прижималась ко мне. Я думал, что мягкость её груди — уже пытка, но ошибался. Когда она прижалась крепче, а её затвердевшие соски словно умоляли о моих губах, пальцах, клыках, это едва не свело меня с ума.

И вдруг её аромат стал гуще, наполнился дурманящей сладостью, тёплыми пряностями и чем-то новым — цветочным, пока её бёдра начали двигаться.

Сирень.

Свежая сирень.

Жизнь. Она пахла жасмином и самой жизнью. Её аромат был только её. И, боги, я никогда прежде не был так близок к слезам, когда член был твёрд, как кровавый камень.

Я почти рассмеялся.

Её пальцы скользнули в мои волосы, рука на плече сжалась крепче. А потом Поппи… чёрт.

Я снова ошибся.

Поппи замурлыкала.

Моё тело отозвалось на этот звук и вибрацию, что он принёс. Бёдра дёрнулись, член болезненно вздрогнул.

Это была пытка.

Обнимая её, я заставил себя не реагировать на то, как она дрожала в моих руках, хотя каждая её судорога отзывалась во мне. Игнорировал её тихие стоны, даже когда они словно впечатывались в кости. И уж точно не позволял себе думать о том, какая она тёплая и влажная для меня —

Я подавил стон, теряя нить мыслей, когда она ещё сильнее прижалась ко мне.

— Веди себя, — выдавил я сквозь зубы.

Поппи ответила недовольным низким рычанием.

— Ты звучишь как рассерженный котёнок, — хрипло усмехнулся я. — Знаешь это, милая?

Поппи резко напряглась, и буря ощущений — слишком быстрая, слишком мощная, чтобы я успел их понять, — взорвалась в ней. Её пронесла дрожь —

Она резко отпрянула с коротким вздохом и повалилась назад.

Я рванулся вперёд, поднялся на колени и крепче обхватил Поппи за талию.

Она тяжело дышала, широко распахнув глаза, и взгляд её метался по моему лицу. Я не мог понять, узнала ли она меня, но выглядела она потрясённой — словно кто-то внезапно вырвал её из сна.

Напряжение сковало мышцы, пальцы вжались в тонкую ткань её ночной сорочки. Я заставил себя дышать ровно, втянул неглубокий вдох.

— Поппи?