Первозданный Крови и Костей

Глава 4

КАСТИЛ

Я рванулся на Киерена.

Он даже не попытался защититься, когда я налетел на него. Я был быстр, но с его волчьими рефлексами и обострёнными Первозданными чувствами он прекрасно видел мой рывок. Он мог поднять руки. Мог отступить. Мог сделать что угодно.

Но не сделал ничего.

Ледяной, горячий эфир пульсировал в венах, когда мой кулак врезался ему в челюсть, отшвырнув на несколько футов назад и опустив на одно колено.

— Чёрт, — выдохнул он, опершись на ладонь и сплюнув кровь.

Мозг отключился. Осталась только ярость, только жажда удара. Я шагнул вперёд, схватил его за ворот туники и швырнул к двери, дерево хрустнуло. Он глухо охнул, голова ударилась о полотно, но взгляд его тут же встретился с моим.

— Как? — выдавил я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, будто грудь разрывается изнутри. — Как ты мог?! — рявкнул я и снова вогнал его спиной в дверь. — Отвечай!

В глазах Киерена на миг вспыхнул серебристо-золотой свет, когда он сжал моё предплечье.

— Думаешь, я хотел давать эту клятву? Нет, но я…

— Должен был? — перебил я, и он едва заметно вздрогнул — то ли от звука моего голоса, то ли от низкого смешка, прорвавшегося сквозь ярость. Смешка, в котором звенела тьма, леденящий холод и тени, чуждые даже мне самому. Мне было плевать. — Не неси чушь. Никто не заставляет делать то, чего не хочешь.

— Правда? — Киерен отпустил мою руку и обеими ладонями ударил в грудь. Я даже не качнулся. — Правда? Думаешь, никто не делает то, что не хочет? Ты лучше других знаешь, что это не так. Хочешь пересмотреть свои слова?

— Да пошёл ты, — прорычал я, чувствуя, как ярость захватывает целиком. Я резко отступил и рванул его от двери, крутанул корпус и швырнул через комнату.

— Что за… — Ривер отскочил в сторону, когда шесть с лишним футов Киерена пронеслись мимо.

Тот развернулся в воздухе и приземлился на корточки. На руках и плечах проступили тени рыже-бурого меха, кожа потемнела.

— Я доверял тебе, — слова сорвались, как раскат грома, пока я шагал к нему, а по краям зрения сгущалась кровавая тень. — Я доверял тебе! — голос грянул, будто удар молота. — Доверял тебе её больше, чем кому-либо!

— И она доверяла мне! — рявкнул Киерен.

Это было худшее, что он мог сказать.

Холод прорезал воздух, когда я бросился на него.

Но тяжесть обрушилась на меня прежде, чем я успел добраться до цели. Я рухнул лицом вниз, удар выбил из лёгких воздух.

— Проклятые идиоты, — прорычал Ривер, вдавливая колено мне в спину. — Вам двоим кажется, что сейчас подходящее время для драки? А ты, — его колено больно врезалось в почку, — возьми себя в руки.

Я раздувал ноздри, пытаясь подняться на локти.

— Слезь с него, — зарычал Киерен.

— Вы серьёзно?! — Ривер навалился сильнее. — Хочешь, чтобы он тебя на куски разорвал?

— Хочу, чтобы ты держался подальше от наших дел, — рявкнул Киерен.

— Ну что ж… — проворчал Ривер, ещё сильнее впечатывая колено мне в спину.

Я рывком приподнялся, скинув Ривера с себя, и он, выругавшись, покатился прямо в Киерена. Их возмущённые крики тонули в грохоте крови в голове и гуле эфира в венах. Я вскочил на ноги. Где-то в глубине сознания я слышал правду в словах Ривера — сейчас не время для драки, — но боль предательства и ярость глушили остатки здравого смысла.

Киерен оттолкнул Ривера, когда я шагнул к нему.

Мы одновременно услышали быстрые шаги. Его взгляд метнулся за мою спину, я резко обернулся и увидел, как Поппи рвётся к двери. Сердце ухнуло в пятки.

— Поппи! — крикнул я, бросаясь к ней. — Не смей!

Она развернулась и взмахнула рукой.

Удар эфира выбил из меня все чувства. Меня швырнуло в стену, и я сполз на бок, тело дергалось в неконтролируемых спазмах, будто связь между мозгом и мышцами оборвалась. Ривер рванулся к ней — и его швырнуло в купальню. Сквозь мигающее зрение я успел увидеть, как Поппи распахнула дверь. Чёрт. Паника сжала горло: если она выйдет… что она сделает? Она не простит себя, если причинит кому-то вред.

Я не мог шевельнуться, но выдавил хриплое:

— Киерен…

— Уже бегу, — отозвался он и исчез за дверью.

Я уронил голову на пол, пережидая жгучую боль от затухающего эфира. Чёрт, обошлось. Поппи могла выплеснуть на меня всю свою силу — но сдержалась.

Постепенно дрожь утихла, вернулась способность управлять телом. С глухим стоном я перевернулся на спину, положив руку на грудь.

— Где… — Ривер выругался, выходя из купальни. — Доволен?

Закрыв глаза, я сосредоточился на том, чтобы подняться. Если Киерен не догонит её… или если она нападёт на него… Грудь сжало.

— Иди, — выдавил я. — Догони их.

— Их? — переспросил он.

— Да, — я подтянул колено. — Их.

Он ничего не ответил, но я услышал, как он ушёл. И только тогда до меня дошло, что я послал Киерена за Поппи. Чёртов Киерен. Его имя само сорвалось с губ.

Постепенно вернулась сила в руках. Я провёл ладонью по лицу, стараясь не думать о его словах: И она доверяла мне. Нет. Нужно собраться. Потеря контроля не поможет Поппи.

Чувствуя себя так, будто меня ударило молнией, я стиснул зубы от боли и поднялся. Это заняло не меньше пяти минут. Сделав резкий вдох, я направился к двери, сердце колотилось неровно. Я только дошёл до изножья кровати, когда услышал шаги в коридоре.

Две пары.

Я ухватился за стойку кровати, чтобы удержаться на ногах.

Сначала вошёл Киерен, но я сразу увидел лишь Поппи. Грудь сжалась. Она была без сознания на его руках, голова покоилась на его плече, лицо скрывали спутанные пряди цвета глинтвейна.

— Что случилось? — спросил я, чувствуя, как по пальцам пробегает острый ток.

— Это был не он, — Ривер шагнул следом и захлопнул дверь. — Это я.

Мои заострившиеся ногти впились в дерево стойки.

— И если ты хочешь выбить из меня всё дерьмо, — Ривер обошёл Киерена боком, — можешь хотя бы подождать, пока мы её не обезопасим?

Он опустился в кресло. — Потому что если она снова сбежит, я не уверен, что смогу её остановить. Она чуть не продырявила мне грудь насквозь.

Я скользнул взглядом к нему. Золотистая кожа в нескольких дюймах над сердцем была разорвана, края опалены, а центр круглой раны светился ярко-розовым. На его челюсти тоже красовался свежий кровавый след. Подавив накатившую волну ярости, я перевёл взгляд обратно на Поппи. Она казалась крошечной, безжизненной и лишённой сил в объятиях Киерена. Мне хотелось вырвать её, прижать к себе, но вряд ли я сейчас смог бы удержать даже новорождённого.

— Не знаю, как долго она будет без сознания, но с ней всё будет в порядке, — хрипловато произнёс Киерен, прихрамывая, подходя ближе.

Я резко вдохнул, разглядывая его лицо. Губа рассечена, кожа под правым глазом уже наливалась синяком, как и вся челюсть.

Киерен осторожно уложил Поппи на кровать, поморщившись от боли. Выпрямившись, он подхватил одеяло, натянул его на её ноги и отступил назад. Моя грудь тяжело вздымалась, пока мы встретились взглядами.

— Пожалуйста, — проворчал Ривер. — Только не начинайте снова драться.

Мы оба его проигнорировали.

— Твоё лицо. — Я почувствовал, как когти вгрызаются в дерево, оставляя занозы. — Я? Она?

— Оба, — ответил Киерен, снова переводя взгляд на Поппи. — С ней всё будет…

Договаривать было уже не нужно.

Когда Поппи проснётся, придёт в себя и узнает, что натворила, это разорвёт её на части.

И это больнее, чем… Обет.

Я не мог позволить себе думать об этом сейчас. Если начну — снова сорвусь, а Поппи от этого не станет легче.

— Чёрт, — выдохнул Киерен, проводя рукой по плечу и сжимая затылок. — Что нам делать? Ей нужно питаться, а я… — Он плотно сжал губы. — Мы не можем оставить её в таком состоянии.

Я отпустил столбик кровати. Позвонки хрустнули, когда я выпрямился и повернулся к Поппи. Если бы не размазанные по шее следы крови, она выглядела бы почти умиротворённо. Но алые полосы блестели поверх засохших пятен.

— Нектас рано или поздно вернётся за своей дочерью, — сказал Ривер. — Он может что-то знать.

— И когда это будет? — спросил Киерен.

— Не знаю.

— Это что, по-твоему, ответ? — в голосе Киерена резануло отчаянием. — Она нуждается в нём.

— Да, но в нём нуждаются и Сера с Эшем, — парировал Ривер.

— Эш? — я нахмурился.

— Никтос. Эш — просто… неважно, — Ривер махнул рукой и покачал головой. — Если ты забыл, все боги пробудились. Все до единого. Включая тех, кто верен Колису. И да, они всё ещё существуют, несмотря на то что после его заточения сделали всё возможное, чтобы выкурить его сторонников. Большинство дракенов здесь, что оставляет и Далос — истинный оплот власти для истинного Первозданного Жизни, — и Тенеланд практически без защиты. Пока Серафена и Никтос не вернут себе полную силу, Нектас останется там.

— Прекрасно, — хрипло усмехнулся Киерен. — Если ей не хватило крови, ей придётся питаться снова. Если нет…

Договаривать не требовалось. Я уже знал. Она могла впасть в кровавое безумие — осложнение, которое нам совсем ни к чему. Но я не мог позволить ей пить из моей вены.

Внутри всё похолодело, когда реальность окончательно осела.

— Мы… Я не могу позволить ей питаться. — Я не поднимал на него взгляд. — Если она напьётся, станет сильнее, а если это случится… — Я замолчал, давая Киерену самому додумать.

Когда он выругался, я понял, что он уловил, к чему я клоню.

— Наконец-то начал говорить разумно, — заметил Ривер.

Я резко повернулся к дракену, сквозь стиснутые зубы сорвался резкий шипящий выдох.

Глаза Ривера сузились. — Ты такой… язвительный.

Моя верхняя губа изогнулась в оскале. — Единственная причина, по которой я не отомщу тебе за то, что ты ранил Поппи, — это то, что ты вернул её.

Мышца дёрнулась на его челюсти, когда он снова посмотрел на неё.

— То, что она не попыталась убить нас всех, уже хороший знак, думаю.

Отступая, я бросил выразительный взгляд на его грудь.

Он фыркнул. — Она всё же сдержалась.

Правда.

Если бы нет — мы все были бы мертвы. Но я всё равно ненавидел видеть её такой, не в силах помочь или утешить. Но…

— Это значит, она всё ещё там, внутри.

На это Ривер ничего не ответил.

Повернувшись, я вошёл в купальню на всё ещё затёкших и ноющих ногах, но и это пройдёт. Я заживу. Все мы заживём. Почти. Сжав челюсть, я обуздал злость. Поднял полотняную тряпицу, намочил её из кувшина. Когда вернулся, Киерен всё так же стоял рядом с Поппи.

— Ладно. — Он отступил, пропуская меня. — Что случилось, когда она проснулась? Она сразу попыталась сбежать?

Я рассказал ему, как всё было, пока осторожно промакивал кровь на её шее. Рассказал, как она была растеряна и как отчаянно сопротивлялась питанию, прежде чем наконец сдаться.

— Её глаза… — спустя мгновение сказал Киерен и прочистил горло. — После нападения Ревенанта, когда она очнулась, они были чистым серебром.

Я кивнул, взглянув на дракенa.

— Они выглядели, как у Никтоса.

Ривер слегка склонил голову.

— Так выглядят глаза Первозданных — ну, всех, кроме Королевы и истинного Первозданного Смерти.

— Как… — Киерен понизил голос. — Как выглядят глаза Королевы?

— Как у Поппи, но не совсем, — ответил он. Я начинал понимать, почему Киерену хочется врезать дракeну каждый раз, когда они рядом. — Глаза Королевы зелёные с серебром. Мы никогда точно не знали, почему, но считали, что это из-за её смертного рождения.

Мы все сперва думали, что Поппи смертна, но оказалось иначе. Её отец — бог, а та стерва, которую даже матерью назвать нельзя, была демисом — ложным божеством.

Я стёр последние следы крови.

— Ты можешь связаться с Серафеной? — спросил я. — Узнать, не знает ли она… — Я тяжело выдохнул, пальцы сжались на ткани. — Не причастен ли Колис к этому.

— Не знаю, удастся ли мне её увидеть, — сказал Ривер. — Серафена спит веками. Возможно, она была достаточно сознающей, чтобы помочь нам в Храме Костей, но после столь долгого сна нужно время, чтобы вернуться в нужное… состояние.

Я сделал глубокий вдох.

— Но я отправлюсь в Илисеум и попробую до неё достучаться, — продолжил Ривер. — Если нет — посмотрю, не пробудились ли другие старшие боги. Айон или Айос могут что-то знать. В любом случае это займёт время.

— Сделай это. — Я кивнул, убирая прядь волос с лица Поппи. — Пожалуйста.

— Я отправлюсь немедленно.

Он слишком громко и слишком долго вдохнул. Я поднял на него взгляд.

— Чувствую, мне не понравится то, что ты сейчас скажешь.

— Верно. — Ривер подался вперёд. Его рана уже не выглядела такой розовой вокруг обожжённых краёв. — Ей нужно место, где она не сможет навредить ни себе, ни другим. — Он сделал паузу, облизав нижнюю губу. — Я успел осмотреться. Здесь есть места…

— Нет. — Я напрягся. — Абсолютно нет.

Глаза Ривера сузились.

— Ты не дал мне договорить.

— Ты предлагаешь запереть её в камеру, — выплюнул я. — Этого не будет.

— Хорошо. А что, когда она проснётся и решит не сдерживаться? — бросил вызов Ривер. — Что тогда? Она убьёт тебя и всех, кто окажется рядом, а потом, когда придёт в себя, кому-то придётся объяснить, что она причинила боль тем, кого любит, только потому, что её муж не смог вынести вида жены за решёткой.

Гнев вспыхнул мгновенно.

— Пошёл ты.

Ривер обнажил зубы, будто надеялся этим напугать меня и заставить согласиться.

— Очень зрело.

Он сейчас увидит, насколько я «зрелый». Я поднялся.

— Кас. — Киерен встал между нами.

— Не лезь. — Я резко повернулся к нему. — Тебе лучше не вмешиваться.

Крылья ноздрей Киерена дрогнули.

— А тебе стоит вытащить голову из задницы.

Я приподнял уголок губ в кривой усмешке.

— Хочешь попробовать сделать это за меня?

Он смотрел прямо, не поддаваясь на провокацию.

— Ты знаешь, что мы должны обеспечить её безопасность.

По позвоночнику скользнула волна эфирной силы.

— «Мы»?

На его челюсти дёрнулась мышца.

— Да, мы, придурок. Мы должны убедиться, что она в безопасности. — Он сделал шаг вперёд, но остановился, скрестив руки на груди. — Чтобы она потом могла жить с этим.

Вот оно.

Эти последние слова пробились сквозь злость, раздражение и боль. Я вдохнул — но дыхание словно перехватило. Открыл рот, но тут же закрыл. Когда смог говорить, голос сорвался:

— Я поклялся, что никогда больше не запру её в камере.

Его глаза на миг закрылись, и я понял, что он видит то же, что и я: Поппи, истекающую кровью на холодном полу подземелья. Я отвёл взгляд.

— Знаю, — тихо сказал он. — Но это необходимо, и ты это понимаешь. И знаешь, что она поймёт, когда придёт в себя.

Чёрт, она, возможно, ещё и поблагодарит нас за это.

Но знание этого ничуть не облегчало решение.

Отвернувшись от них, я сел рядом с Поппи. Рука дрогнула, когда я взял её ладонь.

— Хочу, чтобы для неё подготовили всё возможное, чтобы ей было комфортно.

— Конечно, — тихо ответил Киерен.

— Позови Делано и… Эмиля, — сказал я, поднося её безжизненные, прохладные пальцы к губам. — Больше никто не должен знать.

— Конечно, — повторил Киерен тем же спокойным тоном.

— Раз всё решено, — произнёс Ривер, и я услышал, как он поднялся, — я отправлюсь в Илисеум, как только её… переместят. Но могу понадобиться, если она проснётся раньше.

Кивнув, я поцеловал её костяшки и опустил руку. Оставался вопрос, который я не хотел задавать, но должен был.

— Какого цвета его глаза?

— Серебристые. — Ривер помедлил, понимая, о ком я спрашиваю. — Когда он притворялся Первозданным Жизни, они были серебряно-золотыми. Но после Вознесения Королевы снова стали серебристыми с алым.

Красный — символ смерти. Именно поэтому цвета Кровавой Короны были багряными и почему Обряды омыты в этом цвете. Но осознание связи между ней и Первозданным, о существовании которого мы даже не подозревали, вызывало во мне желание разнести всё в этой комнате.

— Можешь позвать Делано и Эмиля и убедиться, что место для неё готово? — спросил я.

— Да, — ответил Киерен.

Я услышал, как он направился к двери.

— Киерен?

Он остановился.

— Да?

Я закрыл глаза; слова, что собирался произнести, уже обжигали горло и кожу.

— Я не хочу видеть тебя после того, как её переместят.

Тишина сделалась тяжёлой, но я знал, что он всё ещё здесь.

— Понял, — сказал он без всяких эмоций.

Снова повисла тишина, но я чувствовал его присутствие. Я ждал.

— Задай себе вопрос, почему она просила меня дать такую клятву, — произнёс Киерен.

Я зажмурился.

Но это не уберегло меня от удара, который больнее любого кулака.

— А не тебя.

— Мне это не нравится, — выдавил Делано, глядя на всё ещё без сознания лежащую Поппи.

Нам повезло, что она не очнулась, пока мы её переносили, и одна мысль об этом выворачивала мне желудок.

Чёрт.

Всё в этом вызывало тошноту. Камера. Эта проклятая клятва. Что-то, возможно, скрывающееся внутри Поппи.

Я провёл рукой по челюсти и окинул взглядом импровизированную постель из нескольких слоёв меха. Это не походило на «все возможные удобства», о которых я просил, но у нас не было ни времени, ни возможности тащить сюда настоящую кровать — да и внимание это бы привлекло, даже глубокой ночью.

— Мне тоже, — наконец сказал я, опуская руку.

Отступив, я опустился в одно из двух кресел, которые мы наскоро притащили сюда. В камере почти ничего не было — маленький столик для еды, кадка и грубый туалет за ширмой. На стенах висели пёстрые занавеси мерцающего золота и кремового цвета, скрывая серые каменные плиты, кроме участка над дверью, где горел факел. Делано настоял на этом. Намерение было добрым, и я ценил его, но это не меняло сути — мы находились в камере. Узкая железная дверь ясно давала понять, где мы. По крайней мере, без решётки.

— Аурелия в конце коридора, — сказал Делано. — Если ты не в курсе.

Я кивнул, уступив, когда Ривер предложил привлечь дракену на случай, если Поппи вырвется. Что вполне возможно. Если она захочет, то пройдёт и через меня, и через железную дверь.

— Хочешь услышать кое-что странное? — спросил Делано, глядя на меня из-под выбившихся прядей светлых волос.

Я опёрся локтями на колени.

— Да.

— Я не почувствовал, как она проснулась.

Я нахмурился.

— Киерен сказал, что почувствовал.

— А я нет, — повторил он, присев на корточки и поправляя тяжёлое, меховое одеяло на Поппи. Здесь было холодно, а длинный халат, который мне удалось на неё надеть, не отличался особой теплотой. — И знаю, что никто из остальных тоже не почувствовал.

Я снова посмотрел на Поппи, прокручивая в голове эту новую деталь. Возможно, то, что Киерен ощутил пробуждение Поппи, никак не связано с Первозданным нотамом, а только с Присоединением. Но это не объясняло, почему остальные вольвен…

Я выпрямился в кресле.

— Ты всё ещё чувствуешь Первозданный нотам?

— Чувствую.

Меня охватило облегчение. С пробуждением Серафены я не знал, что станет с этим нотамом. Вернётся ли он к ней или нет.

— Он слабый, но так было с тех пор, как она погрузилась в стазис.

— И никаких изменений?

— Никаких. — Он взглянул на меня. — Будто она всё ещё там.

Мой хмурый взгляд стал тяжелее, когда я откинулся назад, проводя рукой по льняной рубашке, что достал для меня Эмиль. Это не имело смысла. Поппи явно уже не в стазисе.

— Есть идеи, что это может значить?

Делано покачал головой.

— Ни малейших. — Убедившись, что одеяло лежит как надо, он сел по-турецки рядом с Поппи.

Я сжал челюсть, наблюдая за ним. Делано понимал, что не может оставаться в камере долго. Слишком опасно, если Поппи проснётся и он окажется внутри. Но мне не хотелось прерывать его визит. Между ними всегда была особая связь.

Я снова скользнул взглядом по Поппи, выискивая малейшие признаки пробуждения. Ничего. Хотелось расслабиться, но я не мог. Если позволю себе это, мысли вернутся — к тому, что скрывается в ней, или к клятве между ней и Киереном. Я потянул шею, пытаясь размять накапливавшееся там напряжение.

— Я раньше не говорил, но ты… чувствуешься другим.

Выдернутый из мыслей, я приподнял брови.

— И что ты чувствуешь?

Он склонил голову, изучая меня взглядом.

— Силу.

Это имело смысл. Чувства вольвенов обострены, значит, они улавливают эфир. Вероятно, поэтому большинство из них так быстро потянулись к Поппи, ещё до того, как узнали, от кого она происходит и кем стала.

— Больше, чем раньше, — добавил он. — И ты пахнешь иначе.

— Даже не знаю, должен ли я обидеться на это или нет.

Он тихо усмехнулся.

— Не в этом дело, — сказал он. — Это запах, который я уловил у Поппи. Сначала подумал, что это просто её аромат перешёл на тебя, но я бы почувствовал это раньше.

Я догадывался, какой именно запах он улавливает во мне, тот самый, что чувствовал у Поппи, но всё же спросил:

— Какой именно?

Его взгляд вернулся к Поппи.

— Смерть.

Как я и думал. Я потер челюсть.

— Думаю, Присоединение имело неожиданные… побочные эффекты.

— Да ну?

Я фыркнул.

Повисла короткая пауза.

— Киерен тоже чувствуется иначе. Но он не пахнет как ты. Его запах… теплее. Свежей.

— Грубо, — пробормотал я.

— Ты понимаешь, о чём я, — ответил он, и я понимал. Его взгляд снова встретился с моим. — Кстати о Киерене…

Мышцы напряглись.

— Что с ним?

— Его здесь нет.

Я промолчал.

Делано уставился на меня. Секунда растянулась в три, потом умножилась ещё раз.

— Это ненормально.

Откуда, чёрт возьми, Делано успел понять, что «ненормально», если всё случилось всего час назад?

— У него есть дела.

— И это твоя официальная версия?

Пальцы застыли на подлокотнике кресла, потом начали отстукивать ритм.

— Да.

— Кас—

— Думаю, тебе стоит уйти, — отрезал я. — Не хочу, чтобы ты был здесь, когда Поппи придёт в себя.

— Она бы не причинила мне вреда. — Он откинулся, опершись на руку. — Или дело в том, что ты не хочешь говорить о Киерене?

— Я не знаю, что сделает Поппи, и не собираюсь рисковать.

— А Киерен?

— Я не собираюсь это обсуждать.

Глаза Делано чуть сузились.

— Значит, всё-таки что-то есть.

— Делано. — Я тяжело выдохнул.

Он вскинул ладони.

— Эй, я просто волнуюсь. Не так уж часто вы с ним злитесь друг на друга.

Висок начал подёргиваться.

— Я говорил, что мы злимся?

— Это очевидно. Он рассказал нам, что происходит, а потом едва не оторвал Наиллу голову, когда тот подошёл с вопросом.

Мои пальцы продолжали стучать.

— У тебя разве нет дел?

— Его здесь нет, — продолжил он, будто не слышал, — и ты даже не просишь кого-нибудь из нас его найти.

Раздражение поднялось волной.

— Уверен, Перри уже ищет тебя.

Уголок его рта дёрнулся, бровь приподнялась.

— Это ненормально. Что-то произошло.

— Ради богов, вы, вольвены, хуже моей матери и её любимой горничной, которые вечно суют нос не в своё дело, — проворчал я.

— Что-то серьёзное произошло.

— Ты вообще слышишь, что я тебе говорю, Делано?

— Избирательно слышу.

— Ну тогда услышь это избирательно. — Я поймал его взгляд. — Между нами ничего нет. У него просто дела. Вот и всё.

— Прости, не расслышал.

— Делано. — Мои пальцы замерли. — Хватит.

Он напрягся, уловив предупреждение в моём голосе. Его глаза вспыхнули пронзительно-зимним синим. Вольвены терпеть не могут, когда им приказывают. Или когда им говорят «нет».

— Ладно. — Делано поднялся. — Всё, что я скажу…

— Это «прощай».

— …это что вам лучше уладить своё «ничего» до того, как она проснётся и придёт в себя, — произнёс он, встречая мой взгляд. — Потому что последнее, что ей нужно, — это чтобы вы двое дулись друг на друга.

«Дулись»? Я скривил губы в холодной, напряжённой улыбке, глядя ему вслед. Будто между нами всё сводилось к обычной ссоре. Его глаза ещё раз встретились с моими, когда он тихо закрыл дверь, хотя я знал, как ему хотелось хлопнуть ею. Улыбка сразу сошла с лица.

Мой взгляд вернулся к Поппи, а мысли стали самой настоящей бурей. Я скользил по её лицу, ища малейший намёк на то, что под нежными веснушками и молочной кожей скрывается кто-то… или что-то.

Эфир болезненно пульсировал в груди. Я сжал подлокотник кресла так, что пальцы вдавились в обивку, представляя его внутри неё. Что он делал? Говорил с ней?..

В памяти всплыло, как она поверила, что я назвал её слабой, и как смотрела на меня, будто на чужого. Она видела кого-то, кто её пугал.

Не он ли это внушал ей? Шептал что-то? Заставлял видеть?

Ярость взвилась когтями, и я почувствовал, как дерево под обивкой треснуло.

Я резко вдохнул, моргнул — и увидел, как в воздухе закружилась мелкая пыль, сыплющаяся с… дрожащего потолка.

Блядь.

Мне нужно было успокоиться.

Глубоко вдохнув, я на миг закрыл глаза и сосредоточился на сущности, бурлящей во мне. Подошёл к ней так же, как делал это, когда сдерживал принуждение, — перекрыл поток силы. Это заняло на несколько секунд дольше, чем должно было, — а я ведь всю жизнь умел управлять этой энергией в своей крови. Как Поппи смогла обрести такой контроль, я не понимал.

Я заставил себя поверить, что Ривер найдёт кого-то, кто знает, что делать, кто сможет помочь. Нужно было верить. У меня не было другого выбора.

Убедившись, что не обрушу к чёрту весь замок на нас, я открыл глаза. К счастью, Поппи оставалась неподвижна.

Я убрал руку с разрушенного подлокотника и разжал пальцы, глядя на отсутствующий указательный. Спокойно перебирал всё, что знал о настоящем Первозданном Смерти, — а знал я ничего. Боги Рейн и Рахар? Те самые, которых считали богами смерти? В тот момент я не мог вспомнить ни одной их черты, которая подсказала бы, как Колис может проникнуть в разум Поппи. Сомневался, что даже Киерен смог бы что-то придумать.

Киерен.

Что-то, похожее на кислоту, обожгло мне грудь и желудок.

— Почему? — выдохнул я, глядя на Поппи. — Почему ты попросила его об этом?

Ответа не было.

По крайней мере, не от неё.

Челюсть свело, пальцы сжались в кулак. Никогда, ни за тысячу лет, я бы не поверил, что подниму руку на Киерена. Да, мы злились друг на друга — больше раз, чем я мог вспомнить. Как сказал бы Делано, «дулись» друг на друга. Мы и дрались не раз, особенно когда я пытался заглушить воспоминания о плене. Но я никогда не нападал на него так.

И раньше это никогда не касалось Поппи — никогда не означало причинить ей боль.

Челюсть заныло, я покачал головой. Я знал: Киерен не хотел причинить ей вред. Чёрт. Я слышал это в его голосе, когда он умолял её не просить его об этом. Я знал.

Но, чёрт…

Почему? Почему она попросила Киерена о таком? Острая, ледяная злость поднялась в груди, сталкиваясь с тупой болью, поселившейся там после того, как Киерен рассказал, о чём просила Поппи. Как она могла? Я отвёл взгляд, ненавидя клубок изломанных чувств, переполнявших меня.

И почему он согласился?

Почему согласился, зная, как я отреагирую? Что это будет значить.

Не в силах сидеть, я встал и прошёлся по камере, будто мог шагами вытоптать чувство предательства и…

Я остановился, глядя на дверь. Предательство было не единственным, что бушевало во мне. Там была и вина. И боль. Я с трудом сглотнул, когда в голове прозвучали последние слова Киерена.

Почему она попросила об этом его, а не меня?

Я знал ответ.

Потому что знала: я никогда не смогу этого сделать.

Я достаточно ясно осознавал это. Чёрт, я едва сумел запереть её в камере. Но злило и ранило меня не это.

А то, что ни один из них не пришёл ко мне, чтобы мы могли обсудить это. Чтобы мы были на одной волне и, может, нашли чёртову альтернативу.

Я повернулся к Поппи, свернувшейся в мехах, и губы скривились в оскале, когда я вновь отвёл взгляд.

То, что действительно терзало меня, что вонзало когти глубже всего, — Поппи не доверила мне свой страх потерять контроль. Она не пришла ко мне.

А ведь она знала лучше.

Поппи знала, что я — её убежище. Её дом. Основа, на которой она держится.

По крайней мере, я верил ей, когда она говорила это.

Но она солгала.

Поппи в самом деле так не считала.

И это резануло так глубоко, что оставило зияющую рану, которую, я не уверен, можно зашить.

ПЕРВОЗДАННЫЙ

Голова раскалывалась.

Казалось, в черепе поселился кузнец и без устали колотил по наковальне, каждый удар отзывался во всём теле гулкой болью.

Каждая кость ныла, словно древнее дерево под тяжестью век. Каждое сочленение грозило рассыпаться. В груди и в животе зияла пустота, и я…

Я болела.

Болела от голода. Я не взяла достаточно крови. Сейчас уже не могла вспомнить почему, но это делало меня слабой.

И становилось только хуже.

Я была так устала. Хотелось лишь поддаться изнеможению, но я не могла.

Шёпот не позволял. Он звучал беспрерывно, эхо за каждой мыслью, заполняя тишину между ними и нашёптывая, что я должна сделать. Он больше не подталкивал меня питаться. Но всё так же требовал вырваться и уничтожить любого, кто встанет на пути.

Я не хотела делать то, чего он добивался. Что-то глубоко внутри меня останавливало. Но с каждым отказом молот в голове стучал сильнее.

Ты не сможешь бороться со мной, — донёсся леденящий шёпот, от которого по коже побежали мурашки. — Ты никогда не могла. Зачем сопротивляться? Стоит лишь поддаться — и голод уйдёт. Боль исчезнет. Ты обретёшь покой. Разве ты не хочешь этого?

Я хотела лишь, чтобы шёпот умолк, но даже если бы он стих, я не могла поддаться усталости. Не могла снова быть слабой.

Потому что я была не одна.

Обхватив колени руками, я подняла взгляд с пола на мужчину напротив.

Как и я, он сидел на полу, но не сжимался в себе. Одна длинная нога была вытянута, другая согнута в колене. Руки свободно лежали на бёдрах, подбородок чуть опущен, и тёмные волны волос спадали на лоб. На его челюсти темнела щетина гуще, чем…

Я не помнила.

Но я знала: это не та комната, в которой проснулась раньше. Здесь было холоднее. Ни окон, ни свежего воздуха — лишь лёгкий, затхлый привкус в тишине.

Я… я также не помнила, как мы оказались вот так, сидя на холодном полу, и как получилось, что он, не отводя от меня золотистого взгляда, молчит.

Я сделала неглубокий вдох и уловила восхитительный аромат жареного мяса, тянувшийся от подноса на столе. Желудок болезненно сжался, голод терзал так же, как пустота в груди. Мне хотелось потянуться к еде, которой мужчина даже не коснулся, но он сидел между мной и подносом, и я… боялась.

Не его.

Я боялась, что могу сделать с ним, если подойду слишком близко.

Не знала почему.

Просто знала.

Глухой гул в голове усилился, когда мой взгляд скользнул к его челюсти, будто высеченной из гранита. Мышцы под кожей казались расслабленными, но я чувствовала — это лишь маска; он готов сорваться в любое мгновение. Шёпоты подтверждали это.

Я поймала себя на том, что смотрю на его горло. Кожа там была в синяках, и во рту у меня вдруг всплыл вкус — сладковатый, давно исчезнувший. Его вкус.

Я не могла вспомнить его имени. Не могла слишком глубоко о чём-то думать. Стоило попытаться — боль усиливалась, затягивая в полумрак. А я не могла позволить себе снова погрузиться в беспамятство. Примитивное чутьё подсказывало: если мои мысли исчезнут, я встану от стены уже не из плоти и крови, а как ярость и возмездие — и не смогу себя контролировать.

И именно этого жаждали шёпоты. Контроля.

То же первобытное чувство предупреждало: не поддаваться.

Веки тяжелели, но я заставила их подняться, взгляд снова упал на пол. Прошло всего несколько минут, прежде чем он вновь нашёл дорогу к нему.

Я не могла перестать украдкой смотреть.

Боги свидетели, я пыталась — ведь больно было глядеть на него долго. Шёпоты становились громче всего в такие моменты, шепча, что мужчине нельзя доверять. Что он сделает меня слабее.

Но я хотела смотреть на него.

И, несмотря на боль, это странным образом успокаивало — по крайней мере, пока не приходило томление. Мне хотелось быть ближе. Почувствовать его руки, тепло его тела рядом.

Но я не могла.

Если подойду, то…

Резкая серия громких ударов раздалась в комнате. Я вздрогнула, сердце провалилось в пустоту. Взгляд метнулся к двери.

— Всё хорошо, — тихо, успокаивающе сказал мужчина.

Губы пересохли, когда я встретила его взгляд. Это был другой? Тот… что напоминал большого волка цвета оленёнка?

Я судорожно вдохнула, когда боль пронзила виски.

— Мы можем не открывать, кто бы это ни был, — мягко сказал он.

Стук не прекращался.

И снова.

Тревога росла, я ещё крепче обхватила колени.

— Всё хорошо, — повторил мужчина, уголки его губ чуть приподнялись. Но улыбка не коснулась глаз. Не принесла…

Боль вновь прошила виски дугой, заставив вырваться прерывистому вздоху.

Его золотые глаза вспыхнули светом, ноздри дрогнули, словно он ощутил мою боль.

Стук продолжался.

И продолжался.

А потом раздался голос:

— Я знаю, что вы там.

Я резко взглянула на дверь. В этом женском голосе было что-то знакомое.

— И я буду стучать, пока не откроете, — пообещала она. — У меня полно времени.

— Чёртовы боги, — пробормотал мужчина себе под нос, на миг прикрыв глаза.

— И вся ночь у меня тоже есть, если на то пойдёт, — добавила она.

На его челюсти дёрнулась мышца, а у меня на языке вспыхнул горячий привкус гнева.

— Я разберусь, — сказал он и подался вперёд…

Я застыла, пальцы онемели от того, как сильно я сжимала колени. Я уже не ощущала мягкой ткани халата под ними.

Он остановился, вновь закрыл глаза и тихо выругался.

— Прости.

Я не знала, за что он извиняется.

Я наблюдала, как он медленно поднялся. Мой взгляд скользил по напряжённым мышцам его спины, пока длинные шаги не донесли его до двери.

Он обхватил ручку, плечи поднялись в глубоком вдохе — казалось, он пытается успокоиться, но это не помогало. Он приоткрыл дверь.

— Тони.

Это… имя…

— Хоук, — отозвалась она, повторяя его сухой, безразличный тон. Почему-то уголки моих губ дрогнули. — Ой, извини. То есть… Кастил, — продолжила она, и в затылке пронзила резкая боль. Я перехватила дыхание и сжала колени так, что казалось, руки вот-вот сломаются. — Или лучше Ваше Высочество? Или вам по душе Ваше Превосходительство Многих Имён? Как насчёт Вашего Величества…?

— Забавно, — перебил мужчина.

— Спасибо.

Его вздох мог бы сотрясти стены. Я бы нисколько не удивилась. Он наклонил голову:

— И где же ты была?

— Прости, — донёсся приглушённый, чуть отдалённый голос. — Пришлось заняться, ну, базовыми телесными потребностями.

— Разумеется, — пробормотал мужчина и вновь сосредоточился на собеседнице. — Чем могу помочь, Тони?

— Хочу увидеть Поппи.

Я выпрямилась.

— Её здесь нет, — ответил он.

— Чушь, — резко возразила она. — Я знаю, что она там.

— И почему ты так думаешь?

— Потому что ты бы здесь не сидел, если бы её не было, — сказала она, и мне захотелось улыбнуться. — Но вот чего я не понимаю, так это почему ты держишь её в…

— Она спит, — перебил он. — Что любой нормальный человек понял бы, не получив ответа после трёх минут стука.

— Я не стучала так долго.

— Да. Стучала. — Каждое слово он произнёс нарочито отчётливо. — Я считал.

— Ну да, совсем не странно. — Пауза. — Но это не объясняет, почему ты здесь. В…

— Не смей, — сказал он, и в его холодном тоне прозвучала едва уловимая нота силы, напомнившая мне о… — Не договаривай, Тони.

Несколько секунд стояла тишина. Я почти видела, как женщина за дверью взвешивает, стоит ли игнорировать столь явное предупреждение. Потому что она всегда…

Боль ударила, словно молния, и я откинулась к стене.

— Есть причина, по которой ты открываешь дверь всего на фут? — спросила она. Боль постепенно отступала.

— Особой нет.

Мне не показалось, что он говорит правду. Я медленно разжала руки, накрепко сжимавшие колени, и подалась вперёд, опираясь ладонями о холодный пол. Голова казалась готовой скатиться с плеч.

Женщина за дверью, похоже, тоже не поверила.

— Ага, конечно.

— Веришь или нет…

— Не верю, — перебила она.

— Поппи спит. Я дам знать, когда можно будет её увидеть. — Он начал прикрывать дверь. — А пока…

— Даже не думай. — Между дверью и косяком втиснулись голова с серебристыми кудрями и хрупкое плечо, и тут…

— Чёртовы боги. — Он резко двинулся, блокируя её, кулак у бедра сжался. — С тобой что-то не так?

— Это с тобой что-то не так! — парировала она. — Ты не даёшь мне увидеть подругу. Подругу, которую я знаю дольше тебя. И не объясняешь, что вы тут, внизу, делаете.

Внизу?

Я подалась вперёд, не обращая внимания на гул в висках. На миг мне удалось разглядеть её лицо, прежде чем он снова заслонил её собой. Волосы и глаза — почти белые, только зрачки выделялись резким контрастом на фоне тёплой, тёмно-коричневой кожи. Черты были удивительно красивые и… смутно знакомые. Будто я знала её. И всё же…

В груди дрогнуло нечто — слабое, как огонёк свечи на ветру.

— Я не тот, кто глупо пытается вломиться в комнату, где находятся Королева, — он шагнул вперёд, вынуждая её отступить на пару дюймов, — и Король.

— Королева — прежде всего моя подруга, — прошипела она.

Дыхание перехватило. Это… это что-то значило. Что-то огромное. Потому что понятие дружбы для меня всегда было запретным. В голове поднялась волна растерянности, и я снова прижалась к стене.

По его спине пробежало напряжение, мышцы переливались под кожей, когда он выпрямился.

— Если это так, тебе бы не стоило мешать её отдыху.

Из коридора донёсся низкий, раздражённый вскрик.

— Я знаю, что ты лжёшь!

— В чём именно?

— В том, что она отдыхает, — отрезала она. Если бы его спина стала ещё прямее, хребет хрустнул бы. — То же самое говорил Киерен, когда я его встретила. Она проснулась, и я не о том, что просто спала.

Секунда. Другая. По коже побежали мурашки.

— И что заставляет тебя так думать? — мягко, почти зловеще спросил мужчина.

— Кроме того факта, что несколько часов назад весь замок тряхнуло? — парировала она.

Я не видела его лица, но в его голосе послышалась усмешка.

— А откуда тебе знать, что это был не я?

— Ты на такое не способен.

— Хочешь поспорить?

Опять потянулась долгая пауза.

— Нет, не очень, — призналась она, и я уловила лёгкую дрожь в её голосе.

Мне это не понравилось. Я сузила глаза, глядя на его спину.

— Я знаю, что она проснулась, — сказала она, прочистив горло. — Не могу объяснить как, не знаю, почему уверена, что до этого она спала ненормально. Просто чувствую — и боги знают, с момента пробуждения у меня немало странных ощущений. Но это не важно. Я волнуюсь за неё, а то, что ты не впускаешь меня, говорит, что что-то не так, — в её следующем вздохе слышалась тревога. — И это… боги, Кастил, это пугает меня.

Он запрокинул голову, и мой взгляд упал на его кулак. Рука медленно разжалась.

— С ней всё в порядке, — тихо признал мужчина, так что я едва расслышала. — Но… у неё проблемы с памятью.

— Ч-что? — выдохнула она.

Все мышцы его спины вновь напряглись.

— Сейчас она не совсем сама.

Я подтянула колени к груди и уронила на них подбородок. Их голоса слились в глухой гул, пока я начинала покачиваться взад-вперёд. Он был прав. Я… я была не собой.

Со мной что-то не так.

Что-то не так с этими шёпотами.

Сначала я думала, что это мои собственные инстинкты, но теперь уже не верила в это. Эти шёпоты были не моими, и ему не нравилось, что я это поняла.

И эти шёпоты… их было не много. Он был один.

Он.

Тот, кто хотел проникнуть внутрь.

Смерть.

Ему не понравилось, что я узнала его.

Он шептал, чтобы я уничтожила мужчину у двери и бежала. Хотел, чтобы я сделала это, а потом нашла того, кто напоминал мне волков, — и убила его тоже. И не останавливаться на этом. Он желал, чтобы я смела всех на своём пути — смертных, богов, вольвенов, дракенов.

Больше не будет боли, — шептал он. — Не будет голода. Не будет страха. Ты не будешь слабой.

Я стиснула веки.

Разве ты не хочешь этого? Не нуждаешься в этом? Я могу дать тебе это, — продолжал он. — Тебе нужно лишь поддаться. Всего лишь.

А потом?

Потом ты придёшь ко мне. Мы станем едины — плоть и кость. Тебе нужно лишь отдаться мне, — он влек, манил, звал, пел. — Отдайся мне. Отдайся.

Его шёпот звучал, как завораживающая погребальная песнь, зов, заполняющий разум видениями: залитая кровью земля и груды сломанных костей. Алые небеса и озёра огня. Толпы, стоящие на коленях в поклонении. То, что я видела, было ужасно. И в то же время…

Неизбежно.

КАСТИЛ

Я сидел на полу и наблюдал за Поппи. С тех пор как Тони наконец ушла из коридора за дверью камеры, прошло меньше часа.

Она вернётся.

Проведя рукой по лицу, я чувствовал: в следующий раз убедить её уйти будет куда сложнее. От неё исходила странная аура — отрицать это было бессмысленно. Но злилась она знатно, когда я отказался вдаваться в подробности состояния Поппи. Ещё больше её взбесило, что я не позволил войти в камеру. Слышно было, как она переживает за Поппи — это звучало в её голосе.

Но полностью я ей не доверял.

Как уже сказал, с её аурой что-то было не так. Сбивалось. И когда я попытался уловить её эмоции, почувствовал лишь пустоту.

Это ненормально.

Я закрыл глаза и откинул голову к стене. Даже если бы я доверял Тони, впустить её не мог. Если Поппи нападёт, она потом себе этого не простит, когда придёт в себя.

Прошёл уже целый день с тех пор, как я привёл её сюда, значит, Ривер должен скоро вернуться. Я повторял себе это, не позволяя сомнениям просочиться. Ривер справится. Он найдёт кого-то, кто сможет помочь.

Опустив руку, я открыл глаза — Поппи была в том же положении: колени подтянуты к груди, руки обвивают их стальной хваткой. Так она сидела часами. Единственный раз, когда она двигалась, — сразу после пробуждения, когда метнулась к двери. Когда я поймал её, она закричала так, будто моё прикосновение обожгло. Кричала так громко, что Делано обернулся в вольвена и начал царапать дверь. Она не умолкла, пока я не отпустил. Тогда она отступила к стене и больше не двигалась. Не пила. Не ела. Даже в отхожее место не сходила. Лишь во время визита Тони приподнялась, но, когда я повернулся, снова вжалась в стену.

Использование эфира раньше сильно её вымотало, и я несколько раз думал, что она заснула. Но время от времени ощущал боль её голода — словно тысяча раскалённых игл впивалась мне в плоть. И тогда она начинала медленно раскачиваться из стороны в сторону.

Я с трудом сглотнул ком в горле. Тишину комнаты нарушало только её неровное, поверхностное дыхание.

— Поппи, — позвал я тихо, чтобы не спугнуть. — Посмотри на меня?

Ничто не выдало, что она вообще замечает моё присутствие.

Мой взгляд скользнул к её рукам. Она так крепко сжимала ткань халата на коленях, что костяшки пальцев побелели. Я протянул чувства, пытаясь уловить её состояние. В горле собрался горький привкус. Это было похоже на отчаяние, но… что-то глубже.

Глубоко вдохнув, чтобы не спугнуть движением, я тихо опустил ладонь на пол и медленно подался вперёд.

Она прекратила раскачиваться, и голова её резко поднялась. Я застыл. Лицо почти лишилось цвета, под глазами залегли тёмные тени. Когда её взгляд встретился с моим, я увидел, что алые прожилки в радужках исчезли. Это должно было обрадовать, но то, что я уловил в её глазах — то, что чувствовал от неё, — остановило меня на месте.

Да, ей было больно, и боль эта уходила куда глубже физической, но я также почувствовал страх.

Чистый, леденящий ужас.

Святые боги… Я пытался вспомнить, видел ли её когда-нибудь такой испуганной. Разве что тогда, когда нас с Киереном настигла теньцвет — цветок с восточных склонов горы Никтоса, который парализует и обращает в камень.

Тогда она боялась за нас.

Но сейчас…

Она боялась меня.

Воздух дрожал от тока энергии, и у меня по коже пробежала дрожь, когда она отпрянула, будто хотела вжаться в стену. Её глаза расширились от страха и…

Паника росла в ней, как приливная волна.

— Не надо, — сорвалось у неё хрипло.

Душа сжалась. Это слово прозвучало так сломленно.

— Поппи, — выдохнул я, ненавидя себя за то, что пытался шутить, когда она только очнулась, лишь бы отвлечь её от побега. — Пожалуйста, не бойся меня. Прошу.

Поппи вздрогнула.

Она, чёрт побери, вздрогнула, и вся боль и злость, что я испытывал, узнав, что она не доверяет мне полностью, ничто по сравнению с осознанием: именно я вызываю её страх. Хотелось вырвать себе сердце.

Чувство полной беспомощности накрыло меня. Никогда в жизни я не ощущал себя таким бессильным, как сейчас, глядя, как она разворачивается боком, по-прежнему прижимая колени к груди, но не сводя с меня взгляда. Между нами была дистанция — всего несколько футов, но казалось, что целые мили.

Заставляя себя расслабиться, я не осмеливался ни приблизиться, ни отступить, пока её настороженный взгляд не отрывался от меня. Боги, обстановка сгущалась до безысходности. Я должен был прекратить этот поток мыслей.

Я подавил раздражение, пока не осталась почти пустота, и сосредоточился на факте: она хотя бы произнесла первое слово с тех пор, как вжалась в стену. Я вдохнул ещё раз.

— Ты сейчас этого не помнишь, но со мной можно говорить о чём угодно, — мягко произнёс я, стараясь не выдавать ту часть себя, что отчаянно хотела, чтобы это было правдой. — Ты можешь сказать мне, о чём думаешь.

Она моргнула, медленно поднимая ресницы после каждого опущения.

— Даже если ты думаешь только о том, как сбежать. Ты можешь сказать мне и это. — Я снова опустился на пол, уже не наклоняясь к ней, но ближе, чем прежде. Для меня это было прогрессом. — Если думаешь о том, как сильно я раздражаю тебя прямо сейчас, — добавил я с лёгкой улыбкой, — можешь сказать и это. Как раньше, когда я доводил тебя до белого каления.

Её подбородок склонился, пряди волос сдвинулись вперёд и скользнули по щеке. Как и ожидал, ответа не последовало.

Она будто находилась в другом мире — там, где мой голос не мог её достать, а моё присутствие было угрозой, а не утешением.

Боги. Несмотря на всю эту историю с клятвой, я жаждал обнять её. Успокоить прикосновением. Но знал: любая попытка лишь усилит её страх. Поэтому я остался на месте, немой страж, сражавшийся с ужасом от мысли, что теряю её в битве, суть которой мне недоступна. С врагом, которого я знал, но не мог увидеть.

В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием — слишком слабым, слишком напряжённым. Меня охватила тревога, и я протянул чувства к ней. То, что я уловил, было хаотичной смесью страха, тревоги и чего-то глухого. Безжизненного. Пустого. Я сосредоточился на ней, словно снимая слой за слоем с луковицы. Страх был её, как и тревога, и голод. Но то, что скрывалось глубже, этот холодный вакуум… это была не она.

Это был он.

Как-то он связал себя с ней. Проник внутрь —

Дикий пожар ярости взвился во мне, воспламеняя каждую клетку, поднимая эфир в крови. Я убью этого ублюдка. Настоящий Первозданный Смерти или нет — он умрёт. Я заставлю—

Голова Поппи поднялась, глаза вновь распахнулись, и воздух в комнате прорезала волна энергии. За зрачками едва светился слабый отблеск эфира, а коричнево-зелёные пятна в её радужках начали сливаться.

Чёрт.

Мне нужно было взять себя в руки. Отозвав чувства, я отсёк их и подавил ярость. Ушло почти всё, что у меня было, чтобы успокоиться.

Когда я был уверен, что голос не дрогнет, я заговорил:

— Ты почувствовала это, да? Я не злюсь на тебя. Никогда — на тебя.

Смятение в её глазах замедлилось и стихло, оставив лишь тени и кармин. Наши взгляды встретились, и в её взоре не было ничего, кроме ледяной, бескрайней пустоты.

Я сразу понял: на меня она не смотрит.

Напряжение сжало мышцы.

— Это ты?

Её голова чуть наклонилась.

— Колис.

Один уголок её губ медленно приподнялся.

— Я уже говорил тебе. — Голос, сорвавшийся с её губ, был ядовитым шёпотом, скользящим по воздуху, как ядовитая змея. У меня на руках встали волосы дыбом. — Она всегда принадлежала мне.

И в тот миг словно камнем сковало все мои мышцы. В памяти всплыл герцог Тирман, произнося почти те же слова, блеск света в его тёмных глазах — как умирающее солнце в глубине ночи.

И вдруг я понял.

Как-то Колис был в Тирмане. Я сжал кулак на бедре, стараясь удержать голос ровным:

— А я говорил тебе: она никогда не принадлежала тебе.

Смех хлестнул по коже, как ледяной дождь.

— Глупец.

Я подавил поднимающийся эфир, используя всё, чему научился в плену. Заглушил любые чувства, пока не стал таким же холодным, как то, что смотрело на меня её глазами. Вывести Колиса на разговор было куда полезнее, чем сорваться.

— Как долго ты был в Тирмане?

Её голова склонилась на другой бок, движение пугающе плавное, змеиное.

— Когда хотел.

Я не отвёл взгляда.

— Как?

Ухмылка стала шире.

— Я убью тебя.

Кривизна моих губ повторила её.

— Правда?

— Но сначала… — кончик её языка скользнул по сухой нижней губе. — Я заберу всех, кто тебе дорог, и сломаю их.

Я нарочито зевнул.

— Сомневаюсь.

Он смотрел на меня её глазами.

— Ты напоминаешь мне одного человека. — Другой уголок её губ приподнялся. — Он тоже любил её.

Я почувствовал лёгкое покалывание в пальцах, когти начали удлиняться.

— О ком ты говоришь?

— Он тоже был дураком.

— Кто?

Её взгляд скользнул по мне, затем сузился.

— Неважно.

На редкость соглашаясь с этим ублюдком, я хмыкнул:

— Это ты убил тех Вознесённых, верно? Питался ими.

Она продолжала улыбаться её губами. Чёрт, какая же это была гротескная насмешка.

— Почему я не удивлён, что такой кусок дерьма, как ты, может черпать силу из крови, бесполезной для всех остальных?

Алые полосы в её глазах пульсировали.

Я приподнял уголок губ.

— Чего ты хочешь?

— То, что заслужил.

— И что это значит? Господство над всеми мирами или какая-нибудь такая скучная чушь?

— Скоро узнаешь, — снова раздался сухой, мёртвый смешок.

— А почему бы не узнать прямо сейчас? — я выдержал паузу, нарочно затянув момент. — Давай поговорим по-настоящему, лицом к… ну, к чему бы ты там ни был. Обещаю, я буду паинькой. — Я слегка наклонил голову. — Или ты слишком боишься?

— Бояться? — шипение, сорвавшееся с её губ, заставило воздух треснуть, как под разрядом молнии. — Ты бессилен передо мной. Ты конечен, а я бесконечен. Ты — ничто.

— Помнишь, что я сделал с Тирманом? — верхняя губа приподнялась, обнажая клык. — Я сделаю то же самое и с тобой.

Ухмылка исчезла. Тело Поппи стало пугающе неподвижным. Она вздрогнула, тихий стон сорвался с её губ, и глаза плотно закрылись. Дрожь прошла по всему её телу.

Инстинкт взял верх, и я потянулся к ней.

— Не надо, — хрипло выдохнула она, вжимаясь спиной в стену. — Если ты… подойдёшь слишком близко, он… он может вернуться.

Сердце колотилось, но я заставил себя остановиться, хотя всё внутри рвалось к ней. Это было адски больно, но сейчас дело было не во мне и не в моих желаниях.

Я снова опустился на место.

— Прости.

Поппи долго, напряжённо смотрела на меня, затем опустила щёку на колено. Губы её чуть приоткрылись, некогда мягкая, нежная кожа стала сухой и шершавой.

Проводя ладонью по груди, я обдумывал случившееся, сдерживая гнев.

— Ты… чувствуешь его?

Она коротко кивнула.

Я сжал челюсти.

— Ты знаешь, как он это делает?

Глаза её приоткрылись и снова закрылись.

— Он хотел войти, а я… я не могла ничего поделать.

Грудь сдавило, сердце заныло от боли.

— Как Колис проник внутрь?

Её лицо исказилось, она втянула воздух, и я ясно увидел, как её пронзила боль. Она снова повернулась боком и вжалась в стену.

Боль пришла, как только я произнёс имя Колиса. Я отметил это про себя, облизнув нижнюю губу.

— Ты знаешь, кто вошёл?

— Смерть, — выдохнула она.

Я медленно выдохнул, мысли вихрем носились в голове. Она не назвала Колиса. Да, он и есть Смерть, но если одно его имя причиняет ей боль, в этом должна быть причина.

Должна быть причина и в том безумном бреде, который этот ублюдок произнёс: она всегда была его. Я вспомнил Ривера и его нежелание говорить, чего Колис может хотеть от неё. Но как он мог верить, что она принадлежит ему? Этот выродок был запечатан сотни лет. Возможно, даже тысячу, если не больше. Но он ведь был в Тирмане — это могло объяснить его больное, извращённое внимание к Поппи. Но кто тот другой, о котором он упомянул?

Ни на один из этих вопросов ответов не было, но кое-что я понял.

Помимо того, что раньше имя Колиса не причиняло ей боли, она сказала: он хотел войти, а у неё не было выбора. Как же тогда…

Рев.

Грудь сжала острая догадка. Ревенант коснулся её. Может ли это быть причиной? Дало ли это Колису путь внутрь — через какую-то украденную первозданную магию?

Немногие живые атлантийцы знали, как использовать сущность богов и превращать эфир в заклинания. Незримые могли бы входить в это число, но они отвернулись от богов, когда-то правивших Атлантией. Не похоже, чтобы они имели отношение к Ревенанту или Колису.

Оставался сам Рев. Должно быть, дело в том, что сделал он, или в том, на что способны Ревенанты.

Миллисент.

Мне нужно поговорить с ней. И ещё узнать, что Эмиль сделал с останками Рева.

Я уже собирался подняться и позвать элементаля-атлантийку, как вдруг услышал тихий рык её желудка. Мысли о Миллисент на миг отступили.

— Ты голодна? — Чёрт, что за глупый вопрос. Прошли дни — нет, больше — с тех пор, как она ела. Конечно, она голодна.

— Еды? — уточнил я.

Поппи смотрела на меня вечность.

— Здесь есть немного, — сказал я, кивнув на стол за кроватью. — Кажется, там есть сыр.

В её глазах мелькнуло любопытство.

Низкий хриплый смешок вырвался у меня.

— Конечно, именно сыр привлёк твоё внимание. — На губах появилась первая настоящая улыбка с тех пор, как она очнулась. — Я встану и принесу тебе тарелку, — предупредил я, чтобы не напугать. Когда она не отреагировала, я медленно поднялся и начал поворачиваться, но остановился. — Или ты хочешь подойти к столу сама?

Взгляд Поппи опустился.

— Я… приму это за «нет», — пробормотал я, сглотнув, и повернулся к столу.

Не сводя с неё взгляда, я старался не издавать лишнего шума, снимая крышку с тушёного мяса и выкладывая несколько кусочков, быстро нарезая их — давать ей нож сейчас было бы глупо. Увидев горку разных сортов сыра, я замер.

Фрустрация перемешалась с невольной усмешкой: сыра было неприлично много. Без Киерена тут явно не обошлось. Это же её любимые.

В груди снова сжалась пустота, когда я добавил на тарелку несколько кубиков и налил фруктовой воды. Взгляд задержался на вилке. Ею можно многое… Но, впрочем, Поппи и без острых предметов могла навредить — себе и мне.

Мысль заставить её есть руками вызывала отвращение. Я скорее сам воткнул бы вилку себе в глаз. Но выбора не было.

Схватив льняную салфетку, я понёс тарелку и стакан к ней. Она подняла голову, глядя на мою ношу.

— Я поставлю это прямо перед тобой, ладно? — сказал я, шаг за шагом приближаясь. Присев в футе от неё, я уловил знакомый аромат жасмина.

Рука дрогнула, когда я поставил тарелку и стакан на пол. Хотелось остаться ближе, но я заставил себя отступить и опустился не на пол, а в жёсткое, неудобное кресло.

Секунды тянулись, переходя в минуты. Она смотрела на еду так, будто не понимала, что это, или не доверяла. Надо было самому попробовать кусок…

Бледная ладонь потянулась и взяла кубик сыра. Я затаил дыхание, пока он коснулся её губ, и выдохнул лишь тогда, когда она взяла следующий — на этот раз чеддер.

Поппи съела весь сыр. Её пальцы зависли над мясом, потом она поспешно ухватила кусочек, что я нарезал. Я боялся дышать громко, пока она ела, затем взяла стакан обеими ладонями, и в тусклом свете блеснули влажные пальцы.

Когда тарелка опустела, я моргнул, чувствуя неожиданную влагу на ресницах.

— Хочешь ещё? — голос прозвучал хрипло.

Она взглянула на тарелку и покачала головой.

Кресло скрипнуло, когда я встал и осторожно подошёл. Она повернулась боком, колени всё так же прижимая к груди. Присев перед ней, я заметил, как её пальцы застыли на коленях.

— Дай, — мягко сказал я и, не отводя взгляда, лёгко коснулся её запястья салфеткой. От её кожи к моей скользнуло крохотное электрическое касание.

Поппи напряглась, но не отстранилась. Уже прогресс.

Пока я медленно протирал её пальцы, она опустила взгляд — прямо на кольцо у меня на груди.

— Это моё обручальное, — тихо сказал я. — На нём и на твоём есть надпись.

Её густые ресницы приподнялись, потом снова опустились. Губы беззвучно шевельнулись — я почти уверен, что она повторила слова, выгравированные в золоте.

Сердце подпрыгнуло.

— Всегда и навсегда, — прошептал я. — Это никогда не изменится. Никогда.

Небольшая дрожь прошла по её телу, пока я переходил к другой руке. Я жадно тянул время, вытирая каждую крошку, но понимал — рискую.

Сделав вид, что улыбаюсь, я отпустил её руку и забрал тарелку со стаканом. Вернувшись к столу, обернулся — она уже скрестила руки на груди. Больше не обнимала колени, но я не был уверен, лучше ли это.

Я снова сел. Вскоре её подбородок опустился, глаза закрылись. Дыхание стало ровным. Убедившись, что она уснула, я поднялся и взял тёплый плед. Повернулся к ней… но не сделал шага. Она слегка облокотилась на стену, колени сдвинулись от груди на пару дюймов.

А если я накрою её и она проснётся? — Я… приму это за «нет», — пробормотал я, сглотнув, и повернулся к столу.

Не сводя с неё взгляда, я старался не издавать лишнего шума, снимая крышку с тушёного мяса и выкладывая несколько кусочков, быстро нарезая их — давать ей нож сейчас было бы глупо. Увидев горку разных сортов сыра, я замер.

Фрустрация перемешалась с невольной усмешкой: сыра было неприлично много. Без Киерена тут явно не обошлось. Это же её любимые.

В груди снова сжалась пустота, когда я добавил на тарелку несколько кубиков и налил фруктовой воды. Взгляд задержался на вилке. Ею можно многое… Но, впрочем, Поппи и без острых предметов могла навредить — себе и мне.

Мысль заставить её есть руками вызывала отвращение. Я скорее сам воткнул бы вилку себе в глаз. Но выбора не было.

Схватив льняную салфетку, я понёс тарелку и стакан к ней. Она подняла голову, глядя на мою ношу.

— Я поставлю это прямо перед тобой, ладно? — сказал я, шаг за шагом приближаясь. Присев в футе от неё, я уловил знакомый аромат жасмина.

Рука дрогнула, когда я поставил тарелку и стакан на пол. Хотелось остаться ближе, но я заставил себя отступить и опустился не на пол, а в жёсткое, неудобное кресло.

Секунды тянулись, переходя в минуты. Она смотрела на еду так, будто не понимала, что это, или не доверяла. Надо было самому попробовать кусок…

Бледная ладонь потянулась и взяла кубик сыра. Я затаил дыхание, пока он коснулся её губ, и выдохнул лишь тогда, когда она взяла следующий — на этот раз чеддер.

Поппи съела весь сыр. Её пальцы зависли над мясом, потом она поспешно ухватила кусочек, что я нарезал. Я боялся дышать громко, пока она ела, затем взяла стакан обеими ладонями, и в тусклом свете блеснули влажные пальцы.

Когда тарелка опустела, я моргнул, чувствуя неожиданную влагу на ресницах.

— Хочешь ещё? — голос прозвучал хрипло.

Она взглянула на тарелку и покачала головой.

Кресло скрипнуло, когда я встал и осторожно подошёл. Она повернулась боком, колени всё так же прижимая к груди. Присев перед ней, я заметил, как её пальцы застыли на коленях.

— Дай, — мягко сказал я и, не отводя взгляда, лёгко коснулся её запястья салфеткой. От её кожи к моей скользнуло крохотное электрическое касание.

Поппи напряглась, но не отстранилась. Уже прогресс.

Пока я медленно протирал её пальцы, она опустила взгляд — прямо на кольцо у меня на груди.

— Это моё обручальное, — тихо сказал я. — На нём и на твоём есть надпись.

Её густые ресницы приподнялись, потом снова опустились. Губы беззвучно шевельнулись — я почти уверен, что она повторила слова, выгравированные в золоте.

Сердце подпрыгнуло.

— Всегда и навсегда, — прошептал я. — Это никогда не изменится. Никогда.

Небольшая дрожь прошла по её телу, пока я переходил к другой руке. Я жадно тянул время, вытирая каждую крошку, но понимал — рискую.

Сделав вид, что улыбаюсь, я отпустил её руку и забрал тарелку со стаканом. Вернувшись к столу, обернулся — она уже скрестила руки на груди. Больше не обнимала колени, но я не был уверен, лучше ли это.

Я снова сел. Вскоре её подбородок опустился, глаза закрылись. Дыхание стало ровным. Убедившись, что она уснула, я поднялся и взял тёплый плед. Повернулся к ней… но не сделал шага. Она слегка облокотилась на стену, колени сдвинулись от груди на пару дюймов.

А если я накрою её и она проснётся?

В её глазах, прорезанных алыми прожилками, сверкнуло торжество, когда я поднялся из кресла и шагнул к ней.

Она проснулась, когда я вернулся в камеру, и сразу стало ясно — всё пошло не так.

Потому что это была не Поппи. Но я понял это не сразу. Она не пыталась напасть или сбежать, лишь сказала, что ей холодно, одиноко, что болит голова. Поэтому, когда она поднялась, подошла ко мне и устроилась у меня на коленях, я её не остановил.

Это было не потому, что я поверил — Поппи ко мне вернулась. Я знал лучше.

Мне просто отчаянно хотелось обнять её. И я обнял, всем сердцем желая, чтобы её кожа была тёплой и живой, а не холодной, как сама смерть.

Но это ощущалось лишь как краткий сон — он рассеялся, когда она попыталась убедить меня вывести её из комнаты.

Сначала она умоляла.

А когда мольбы не подействовали — попыталась соблазнить.

Этот приём тоже не сработал, но сам факт, что Колис использовал её для такого… Горечь подступила к горлу, и я сжал челюсти, с трудом подавляя рвотный позыв.

В тот миг, когда Колис понял, что его попытки бесполезны, он начал проклинать меня её устами, её голосом.

Я сидел неподвижно, молчал, пока тихая злость внутри не разрослась в ярость, глядя, как он заставляет её собственными руками царапать себя.

Когда на её щеках выступила кровь, я больше не мог это выносить.

Я схватил одно из одеял, которое она откинула, и звук рвущихся швов прорезал тишину, когда я голыми руками оторвал узкую полосу ткани.

— Кто-то злится? — насмешливо произнесла она сухим, скрежещущим смешком.

Повернувшись, я обмотал один конец полосы вокруг кулака и резко двинулся. Схватив её за руку, отдёрнул её от лица.

— Что ты…?

— Замолчи.

— Заставь меня. Можешь использовать свою…

— Заткнись. — Я перехватил её вторую руку и перекатил её на живот.

Тонкий, пронзительный смех скользнул по коже, словно наждачная бумага.

— Я этого не предлагала, но если тебе так хочется…

— Заткнись, — рявкнул я и опустился на колени, прижимая её ноги. Я заломил обе руки за спину —

— Зачем? — жалобно выдохнула она, и мой взгляд метнулся к её лицу. Ледяная, змеиная интонация исчезла из её голоса. — Почему ты это делаешь?

Стиснув зубы, я крепче сжал её запястья.

— Ты причиняешь мне боль! — вскрикнула она, пытаясь вырваться. — Зачем ты меня мучаешь? Почему?

Грудь будто разорвали когти крейвена, боль пронзила так, что я замер —

Поппи резко рванулась, вырывая запястья и почти сбивая меня с себя.

Выругавшись, я прижал коленями её бёдра и, как можно мягче — всё же это её тело, — вновь перехватил за плечи, заламывая руки назад.

— Пожалуйста, не надо! — закричала она. — Прошу!

Снова раздалось царапанье в дверь. Я отрешился, когда Делано жалобно заскулил. Внутри — полная пустота. Быстро, но аккуратно я обмотал её запястья полосой ткани: достаточно туго, чтобы она не смогла вырваться, но не причиняя боли. Закончив, перекатил её на бок и отступил.

— Пожалуйста, не делай этого, — умоляла она. — Прошу…

Тяжело дыша, я опустился в кресло.

Она кричала. Визжала, билась и рвалась, пока голос не сорвался. Лежа на боку, она хрипло дышала и смотрела на меня с ледяной ненавистью, а Делано всё это время царапал и скрёб железную дверь, жалобно скуля.

Я не обращал внимания.

Ни на что.

Пока всё не стихло — то ли он сдался, то ли её силы иссякли. Глаза закрылись, дыхание стало частым и неглубоким, но ровным.

Скулёж Делано угас, но не исчез совсем, пока я смотрел на тонкие ручейки крови, струившиеся по её шрамам.

В тот момент я понял три вещи.

Колис слаб — очень слаб. Поэтому повязки на её запястьях держали. Поэтому он пытался сбежать обманом, а не силой. Он хотел отвлечь меня.

Колис также не хотел кормиться. Кровь укрепила бы его, но вместе с тем усилила бы и её — противоположность тому, что случается, когда она сама отказывается питаться. Оба старались оставить другого слабым.

И третье, в чём я не сомневался ни на мгновение…

Я собирался его убить.