У медуз нет ушей

6

После моего возвращения в обычную жизнь улица показалась мне игровой вселенной Playmobil — настолько нереальной она выглядела со всеми этими кубиками-зданиями и длиннющими улицами. Корни деревьев, высаженных вдоль проспектов, прорывали асфальт. Стоял октябрь, и каштаны уже сбросили листву. «Пойдем-ка выпьем по бокальчику, чтобы отпраздновать твое возвращение», — предложил мой друг-сосед.

Оказавшись дома, я с огромным удовольствием облачилась в комфортную одежду, на что мое измученное тело отозвалось благодарностью, потом огляделась вокруг — хотела почувствовать свое, заново обретенное, пространство. Все шумы сгущались и отдалялись, напоминая эффект оптических иллюзий, — сирена скорой помощи на улице и спуск воды в унитазе оборачивались лишь резко усиливающимся шипением.

Мой сосед уже ждал меня в ресторане: его приветственный поцелуй и мягкий голос тут же вытеснили окружающий галдеж. Я цеплялась за его слова в ореоле высоких частот. Когда я не смотрела на его губы, голос казался мне горячим, звуки имели четкие контуры, как картинка солнечного затмения. Средних частот я не слышала, но яркий круг, созданный высокими тонами, позволял мне улавливать смысл. Мне удавалось понимать почти все, что он говорил, и это меня ободряло. Вечер возвращения в привычный мир мы проводили смеясь. Но в какой-то момент мой друг принял серьезный вид.

Он стал рассказывать об одном японском архитекторе и о построенной им церкви из голого бетона: в ее торцевой стене прорезан огромный крест на манер переплета оконной рамы, и уличный свет, проникая внутрь, вырисовывает его форму. Я не могла отделаться от мысли, что этот образ прекрасно описывал мое восприятие его голоса: высокие звуки выделялись, светом вырезали смысл слов из тяжелой серой тесситуры средних частот.

— Тадао Андо! — воскликнул он.

В ответ на мой озадаченный взгляд он уточнил:

— Тадао Андо — так зовут архитектора, о котором я тебе говорю.

Его большие голубые глаза засмеялись, засмеялась и я. Спиртное начало давать о себе знать: мои уши, лишенные ресничек-рецепторов, теперь чертовски искажали речь моего друга. Алкогольное амбре изо рта напоминало запах антисептиков. А еще я, похоже, переела артишоков. Мой друг их не любил и скормил все мне. Опьянение настигло и его: язык развязывался, взгляд становился более настойчивым. После недели, проведенной в больнице, этот ужин с вином в компании мужчины кружил мне голову. Внезапно друг показался мне очень грустным, я разглядела темные круги у него под глазами. В глубине его взгляда таилось что-то тёрнеровское[1], голубые глаза обращались парусниками и стремительно тонули в пучине его тоски.

На мгновение я подумала, что вижу своего солдата.

Его силуэт возник позади моего друга, их кудри смешались: черные кудри солдата становились тенью светлых кудрей моего друга.

— Куда ты смотришь?

Я снова впилась взглядом в его губы, из которых вырывался вихрь слов, а его язык раскачивался во рту, словно язык колокола.

О чем он говорил? Предмет нашей застольной беседы ускользнул от меня. Наблюдение за отдельными частями его тела нисколько не помогало, но я ощущала, как зарождалось желание, его жестикулирующие руки передавали драматическую напряженность, добавляли накала, хотя ответа на мой вопрос не давали. Не спасало и выражение его глаз: они — и это я ненавижу больше всего — лишь проверяли, понимаю ли я. У меня глаза, к счастью, не голубые, что всегда дает некоторое преимущество. Мои черные глаза делали коммуникативную функцию речи, ее социальную игру, менее значимой. Так или иначе, в черноте ничего не разобрать. Прячась за своими черными глазами, я чувствовала себя защищенной: по ним не узнать, понимаю ли я собеседника. Прячась за своими черными глазами, я восполняла лакуны, вела расследование — каждую фразу я мысленно писала на доске:

— МО_У ЗА_ _А_ _? — спросил официант.

Взглянув на свою тарелку, я предположила, что он хочет ее забрать. О чем еще может спрашивать официант двумя словами? Давая мне подсказку, солдат сложил крестом свои ручищи: закончили? более длинный синоним? Слишком поздно, за меня ответил мой друг, и тарелку унесли. Темные кудри исчезли, солдат испарился. Когда мы вышли из ресторана, мое помутнение рассеялось в тиши по-зимнему холодной улицы, голос моего друга снова показался мне обволакивающим. Мы шли в ногу, теснее прижимаясь друг к другу в темноте пьяной ночи.

Во дворе нашего дома, возле его двери я испытала какое-то новое ощущение близости, и когда его губы встретились с моими, я почувствовала возбуждение, превратилась в этакий налитый соком лимон, который он сжимал в своих объятиях.

То ли светлые, то ли темные кудри колыхались над постелью, обвивали мои пальцы, касались груди. Когда в своих телодвижениях мы четко прошли по сценарию, сыгранному тысячу раз, я быстро поняла: наша страсть недостаточно сильна, чтобы называться любовью. Я наблюдала, как он спит, свернувшись калачиком, и в конце концов сама провалилась в сон.