Вьетнам - Перкази. Воспоминания морского пехотинца

Глава 15

– Ты можешь поверить в это дерьмо? – спросил я, бросая открытый журнал «Тайм» на стол перед Джерри. На нас уставились несколько страниц цветных фотографий беспорядков в Ньюарке и Детройте, как какой-то диковинный разворот «Плейбоя». Там были фотографии горящих автобусов и выпотрошенных зданий, схваток бойцов спецназа с чёрными мародёрами, и национальных гвардейцев в полном боевом снаряжении, сидящих на бронетранспортёрах. – Выглядит так, будто там тоже идёт война.

– Довольно удручающе, не правда ли? – сказал Джерри, небрежно листая страницы журнала.

– Удручающе? На БТР сраные пулеметы 50-го калибра. И это Америка, чел! Меньше сотни миль от Перкази. Господи, чего хотят эти люди? Посмотри на эту женщину, – сказал я, указывая на одну из фотографий. – Это же блядский телек. Готов поспорить, цветной! Она даже не может его унести.

– В Перкази не так уж много негров, да? – спросил Джерри.

– Всего несколько семей в Ист-Рокхилл, ходили в мою школу.

– Никогда не задумывался, почему бы и нет?

– Ну, нет, не задумывался. И что?

– Я был в гетто в Окленде. Когда учился в колледже, то несколько месяцев подрабатывал там на полставки. Это мрак. Каждый новый день не сильно отличается от другого. Каждая жизнь от другой, если уж на то пошло. Мартин Лютер Кинг попадает в заголовки газет, но от этого едва что-то меняется. Может быть, у них есть право злиться.

– Ни у кого нет права творить такое дерьмо, – ответил я, стукнув кулаком по журналу. – Я приехал в Нам[85] не для того, чтобы сидеть в стороне и смотреть, как мою страну разрывают на части прямо у меня под носом.

– А что по-твоему мы делаем здесь, танцуем вальс?

– Да хуй знает! Порой мне вообще не верится во всё это дерьмо. Иногда я просыпаюсь по ночам с ощущением, что надо мной нависла огромная грозовая туча, и молния только и ждёт, чтобы ударить. Ждёт и ждёт. Мне хочется кричать, но вокруг темно и никого нет, кто мог бы услышать меня. И становится по-настоящему страшно, когда это ощущение возникает при свете дня. Будто кто-то душит меня, а я не вижу, кто и не могу добраться до него. Бог мой, это совершенно не то, чего я ожидал.

– И чего же ты ожидал?

– Господи, да я уже и сам не знаю. Я просто встаю каждое утро и отмечаю ещё один день в календаре. Будто живу во сне.

– Ты всегда можешь уволиться.

– Ага, сейчас. «Полковник, я ухожу в отставку».

– Эй, я слышал о парнях, которые так делают.

– Ага, и они заканчивают тем, что двадцать лет проводят в Портсмуте, делая из больших камней маленькие. На хуй надо. Пусть сраные хиппи и миротворцы гонят волну. Я и так мотаю свой срок, и не собираюсь делать ничего лишнего.

– Вот уж верно: мы мотаем свой срок, – рассмеялся Джерри. – На прошлой неделе мне написал письмо мой тесть. Он никогда не писал; мне даже кажется, что он недолюбливает меня. Гордится, что муж его дочери служит своей стране.

– Хотелось бы мне думать, что я служу своей стране.

– Интересно, что нашло на старика? – задумчиво произнёс Джерри. – Слушай, как там новичок? Как его звать?

– Амагасу. Кенни. Он в порядке. Нормальный парень. Он даже не американец, но записался сам. Хочет получить гражданство.

– Знаю, – сказал Джерри. – Разговаривал с ним на днях.

– Он всё ещё не был в столовке. У него целый мешок японской еды: водоросли, сушёные кальмары и всякие другие странные штуки. Готовит у себя в хибаре на сухгорючем.

– Не могу винить его за то, что он избегает нашей тошниловки. Наверное, хочет отправить свою задницу домой целой и невредимой, даже если ему оторвут голову. Неплохой выбор, если выбирать между тем и другим.

– Да? А ты попробуй эту его тушёную капусту. Будешь срать дальше, чем видишь. Могерти – ты знаешь Могерти? Капрала Ньюкама?

– Ага. Худой парень со странным смехом.

– Да. Кенни готовил какую-то свою дрянь и Могерти спрашивает его, что это. Кенни отвечает: «Попробуй, это вкусно». Могерти засовывает в рот целую ложку и начинает жевать. Он почти проглатывает, когда его глаза расширяются и лезут наружу. Он выплёвывает эту гадость и на всю хибару начинает орать: «Воды, воды!». Чёрт возьми, это было уморительно. Могерти носится кругами и опустошает все фляги, какие ему попадаются на глаза. Кенни просто сидит и посмеивается. «Эй, Билл, хочешь попробовать?» Лицо Могерти всё перекошено. «В пизду тебя, самурай Сэм!» Кенни смеётся и начинает уплетать эту хрень, как мороженное. Ноль реакции. Господи, у этого парня стальные кишки.

– К слову, о стальных кишках, – сказал Джерри. – Днём здесь был комендор Джонсон и ныл по поводу «проверки безопасности», как он это назвал. Хочет знать, достаточно ли у меня зажигательных пластин на случай нападения. Господи, да чтобы расплавить эти сейфы, уйдёт неделя, – сказал Джерри, обводя рукой девять сейфов размером со шкаф, выстроившихся вдоль стен хибары. – А мне, что делать в это время, отстреливать врага на входе, пока эти хуёвины не расплавятся? Ноги моей здесь не будет. Как по мне, этот парень слишком суетится. Пусть засунет их себе в жопу, если хочет. Меня уже здесь не будет.

– Он не так уж плох, если к нему привыкнуть. Болтает гораздо больше, чем делает. Лейтенант Кайзер держит его в узде.

– Что ты будешь делать, когда Кайзер вернётся домой?

– Тогда и буду переживать. Впереди ещё пара месяцев. Может, к тому времени комендор наступит на мину.

– Вот бы мне тоже оставалась всего пара месяцев, – сказал Джерри. Вдруг он посмотрел на меня и сказал: – Какого хрена мы вообще тут делаем?

– Убиваем коммуняк во имя Христа, – засмеялся я. – Готовим плацдарм для демократии. Помогаем акционерам «Доу Кемикал» выплачивать их кредиты. И кто у нас теперь слишком много думает?

– Нет, я серьёзно.

– И я. Откуда мне на хрен знать? Если бы я знал ответ, думаешь я всё ещё был бы сраным младшим капралом? Может, спросишь у полковника?

– Спрашивал, – ответил Джерри. – Вчера.

– Ну да.

– Нет, правда. Нужно было отнести ему кое-какие документы и прочее; я просто стоял там, ждал, пока он подпишет – ну и спросил.

– Боже, да у тебя чугунные яйца. Метишь в рядовые? И что он сказал?

– Сказал: «Свою работу».

– Что?! Что это, блядь, за ответ?

– Так он сказал – вот и всё. С серьёзным видом. «Свою работу».

– Господи Иисусе. Охрененный способ зарабатывать на жизнь.

– Ага.

– Как думаешь, нам светит пособие по безработице?

– Как не фиг делать! Пожизненное обеспечение «Кул-эйдом» и домашним печеньем.

– «Кул-эйд»! – воскликнули мы оба. – Домашнее печенье?!

– Нет! Пожалуйста! Верните мне мою работу. Скорее!

– Я сделаю, что угодно! Отправьте меня на фронт!

– Ох, жду не дождусь, когда дома кто-нибудь предложит мне домашнее печенье, – сказал я, когда, наконец, перестал смеяться. – «Мы так рады, что ты вернулся. Не хочешь ли свеженького вкусного домашнего печенья? Я только что испекла». Домашнее печенье? Ты сказала ДОМАШНЕЕ ПЕЧЕНЬЕ?!

– Я грохнусь в эпилептическом припадке.

– Я впаду в кому. Вжик! И готов. – Я вытянулся, как доска и ничком повалился на пол.

– Я выгрызу набивку из мебели.

– Я съем кота – сырым!

– Я съем кошачий лоток.

– Я задушу их голыми руками.

– Я проткну штыком всех в квартале и заявлю о самообороне.

– Я пёрну так громко, как смогу. Фрруум! – крикнул я, прижимая ладони ко рту и резко выдыхая. В дверь громко постучали.

– Войдите, – прохрипел Джерри. Караульный сержант открыл дверь и увидел на полу двух обессилевших морпехов, согнувшихся пополам и держащихся за бока, будто в припадке.

– Какого хрена тут происходит? Выглядите так, будто собираетесь увольняться по дурке. Завязывайте, ладно? Всё это – после отбоя.

– Пожалуйста, не арестовывай нас, серж, – взмолился Джерри. – Мы будем хорошими. Клянусь всем сердцем. – Он приложил руку к сердцу.

– Господи Иисусе, – сказал Бэррон, закатывая глаза. – Эрхарт, если твоя мать не пришлёт лучший банановый хлеб на районе, я доложу о вас обоих.

– Что они с нами сделают, сержант Бэррон? – спросил я, изобразив неприкрытый ужас. – Отправят во Вьетнам?

– Угомонись, – сказал сержант, явно подавляя улыбку. Он развернулся и вышел.