Вьетнам - Перкази. Воспоминания морского пехотинца

Глава 44

Такси маневрировало в плотном белом облаке; видны были только задние габаритные огни автомобилей, идущих впереди. Я представлял себе сверкающие воды залива Сан-Франциско-Бэй, булькающие в лучах утреннего солнца и тянущиеся к прибрежной панораме города. Я готов был разорваться от радости и облегчения, когда впервые за тринадцать месяцев увижу Америку при свете дня. Но теперь, когда мы ехали по мосту Окланд-Бэй-Бридж, я мог разглядеть только толстые стальные несущие тросы. Я сидел на заднем сиденье, рассеянно потирая живот, чувствуя себя озадаченным и слегка обманутым.

– Только что из Нама? – спросил таксист.

– А?

– Говорю, ты только что вернулся из Вьетнама?

– А, дассэр.

– Наверное, рад оказаться дома?

– Не то слово.

– Там было тяжко?

– Довольно хреново. Уверен, я не буду скучать по нему.

– Откуда ты?

– Из маленького городка возле Филадельфии.

– Да? Из какого?

– Перкази. Около тридцати пяти миль к северу от Филли.

– Неа, никогда не слышал о нём. Должно быть, очень маленький.

– Так и есть.

– Я вырос возле Филли, – сказал таксист. – Прямо за рекой, в Марлтоне, Нью-Джерси. Меня демобилизовали сюда после войны – прямо на Трежер-Айленд,[144] где я забрал тебя. С тех пор я так и не был на востоке.

– Какой войны? – спросил я.

– Второй мировой войны, – ответил таксист, делая акцент на слове «второй», будто это не было очевидным. – Великой. Вьетнам и Корея – это не войны. Ты знал об этом? Конгресс никогда не объявлял их войнами. Они называют это полицейскими операциями.

– Серьезно? Вы дурите меня.

– Я служил во флоте. На Тихом океане. Заработал Пурпурное сердце за Мидуэй.[145] Японский пикирующий бомбардировщик накрыл наше корыто. Да, тогда не было такой фигни один-год-и-ты-свободен, как сейчас у вас. Ты попадал туда и оставался до конца войны. Надо бы также сделать со Вьетнамом. Это заставит вас биться немножко жёстче, не правда ли?

– Тринадцать месяцев, – поправил я. – Морпехи служат тринадцать месяцев. Не я придумал правила. Я просто делал то, что меня просили.

– Конечно, приятель, конечно. Не пойми меня неправильно. Ты выполнил свой долг, и я ценю это. Я просто не понимаю, почему всё это до сих пор не закончилось. В смысле, какого хрена – это же всего лишь кучка косоглазых с палочками для еды. Всё чёртовы политиканы виноваты, согласен? Они не дают вам, парни, закончить работу. Кучка мягкотелых засранцев, говорю тебе. Не знаю, куда катится эта страна. – Таксист небрежно высказывал свои замечания через плечо, его внимание было сосредоточено на дороге впереди, где в тумане мелькали красные и белые огни легковых и грузовых автомобилей.

– Доберёшься до аэропорта, найди бар и выпей за мой счёт, – продолжал он. – Добро пожаловать домой. Ты это заслужил – вот уж точно. Ты выполнил свой долг. Не знаю, где бы мы были без таких парней, как ты.

Я подумал о парнях, как я. Я подумал о шестилетнем мальчике с гранатой, о старике со связанными за спиной руками и аккуратной дыркой в его затылке; о женщине в миномётном окопе в Хюэ. Я подумал о родителях. Что я смогу им рассказать? Я притворился, что задремал, чтобы не говорить и не слушать. Остаток пути до аэропорта мы проехали в тишине. Когда мы прибыли, я заплатил водителю. Он ни словом не обмолвился о выпивке, которую предлагал купить за его счёт и не взял с меня меньше. Я не дал ему чаевых.

Войдя в терминал, я тут же купил билет до Филадельфии в один конец и сдал свой тяжёлый вещмешок.

– Не хотите ли сдать это, сэр? – спросила работница «Транс Уорлд Эйрлайнс», робко указывая на трофейную винтовку, которую я нёс через плечо на потёртом кожаном ремне.

– Нет, мэм, я возьму её с собой, если вы не против. У меня есть на неё бумаги. Она не стреляет. Я вынул затвор и сунул его в вещмешок. – Я показал ей пустое пространство, где должен был быть затвор.

Она посмотрела на винтовку, потом взяла бумаги, которые я держал в руках и внимательно их изучила.

– Хорошо, – неуверенно произнесла она. – Ваш рейс отправляется в одиннадцать сорок три, зал ожидания «Д». О посадке должны объявить примерно за час. Приятного полёта.

Одиннадцать сорок три утра. А сейчас всего лишь восемь сорок пять. Мне нужно было убить три часа. Я прибыл на базу ВВС «Трэвис» ещё до рассвета чартерным рейсом из Вьетнама через Окинаву. Оттуда морпехи и моряки доставлялись автобусом на базу ВВС на Трежер-Айленде посреди залива Сан-Франциско-Бэй дожидаться увольнения, или как в моём случае, оформления отпускного билета и командировочного предписания.

Поездка на автобусе была настоящим кошмаром. Больше года я ездил только на джипах и грузовиках, трясясь по разбитым грунтовым дорогам со скоростью двадцать пять, максимум тридцать пять миль в час, поэтому, когда автобус выехал на шоссе и разогнался до шестидесяти пяти миль, я думал, что мы обязательно разобьёмся. Мне казалось, что мы делаем все сто десять. Всю дорогу я ехал, ожидая, что в любой момент превращусь в фарш, и когда мы прибыли на Трежер-Айленд, моя форма была влажной от пота.

Прождав ещё два часа в транзитных бараках, когда в восемь утра открылся административный отдел, я наконец-то смог получить отпускной билет и командировочное предписание: двадцать пять суток отпуска, а затем я должен был явиться на авиабазу морской пехоты Черри-Пойнт. Но пока что я не мог получить деньги, потому что казначейская служба начинала работу в девять. Я не хотел ждать ещё час. Я не хотел ждать ни одной минуты. После тринадцати месяцев ожиданий, моему терпению пришёл конец. Проверив бумажник, я решил, что у меня достаточно денег, чтобы добраться до дома, и запрыгнул в одно из такси, ожидающих возле центральных ворот базы. И теперь мне нужно было убить три часа.

Я купил журнал в киоске и уселся в центре аэропорта Сан-Франциско. Там было полно народа. Мужчины в деловых костюмах с чемоданами. Женщины в юбках и жакетах, у многих юбки были короткими, как у Доррит в Гонконге. Их было полно в аэропорту. Я сидел и пускал слюни.

Встречалось также много людей примерно одного со мной возраста, одетых в выцветшие джинсы и в джинсовые рабочие рубахи, а также в зелёные военные кители со знаками различия на рукавах. Неподалёку на полу сидела молодая пара в окружении рюкзаков и свёрнутых спальных мешков. У обоих были очень длинные волосы и яркие цветастые повязки на головах, а на шеях болтались бусы. Мужчина был с бородой и держал на коленях гитару. Когда женщина двигалась, её грудь приятно глазу покачивалась под свободной рабочей рубашкой. Соски топорщились через выцветшую голубую материю. Она явно была без лифчика. Я читал о свободной любви.

«Значит, это и есть хиппи», – подумал я. Я не мог припомнить, видел ли их до отъезда во Вьетнам. Как и всё антивоенное движение, хиппи и все эти «дети цветов», казалось, материализовались из ниоткуда во время моего отсутствия. В старших классах я получил выговор от директора за то, что позволил волосам отрасти ниже ушей. В Перкази не были никаких хиппи. Дженни никогда не приходило в голову ходить без бюстгальтера или позволить мне снять его, а её юбка всегда была ниже колен. Когда я призвался, моя фотография появилась в местных газетах: мы с вербовщиком стоим возле передней двери школы Пеннридж-Хай, пожимая друг другу руки. Почти каждый учитель в школе считал своим долгом поздравить меня или пожать руку и пожелать удачи.

Я гадал, есть ли сейчас хиппи в Перкази. На протяжении всего длинного и знойного сухого сезона во Вьетнаме и во время муссонов я читал о хиппи и их протестном движении почти в каждом выпуске «Старз-н-Страйпс» и «Тайм»: «Хиппи “закидываются” ЛСД на тусовке в Хейт-Эшбери»;[146] «Чёрные пантеры[147] устроили перестрелку с полицейскими в Беркли»; «23 призывных свидетельства были сожжены во время йельского митинга». Шли месяцы и антивоенное движение – как и Вьетконг – казалось, только набирало обороты: «Флаги ВК красуются на Таймс-Сквер»; «Стотысячный марш на Пентагон»; «Актрисы посетили Ханой».

«Что эти тупорылые люди вообще знают? – подумал я, мысленно обращаясь к хиппи, да и ко всем остальным тоже. – Какое они имеют право?»

Тут же мне в голову пришёл ответный вопрос: какое я имею право? Что я такого сделал за последние тринадцать месяцев, чем можно гордиться? Внезапно я почувствовал, будто мой желудок сжали стальным кулаком. Сгорбившись над журналом, я наблюдал, как люди заходят в аэропорт, приближаются и удаляются, подспудно ожидая, что в любой момент меня окружит группа «детей цветов» с плакатами и примется закидывать цветами, скандируя «убийца детей».[148]

Я посмотрел на часы: девять утра. «Нужно позвонить маме с папой», – подумал я. Мой желудок скрутило ещё сильнее. За те два дня, что я провёл в тылу батальона в Фубае, мне не удалось написать им о своём возвращении домой. Затем я три дня пробыл на Окинаве, но всё равно так и не написал. Каждый раз, когда я думал об этом, мне становилось страшно. Я видел себя стоящим над старухой на краю рисового поля; я видел, как старик со связанными за спиной руками, падает безжизненным мешком на землю. Я брал ручку, но мои пальцы отказывались выводить слова на бумаге.

А теперь я был всего в нескольких часах от дома, и родители по-прежнему не знали. «Лучше сходи и позвони им», – подумал я, но не встал. Я попытался закурить сигарету, но не мог удержать спичку на одном месте и, наконец, сдался, раздражённо смяв сигарету в пепельнице. «Это просто смешно, – подумал я. – Всё закончилось. Забудь об этом. Как насчёт кока-колы? Интересно, кто-нибудь пьёт колу в девять утра?»

Я вспомнил образ, который месяцами держал в голове: я и красивая американская девушка, мы сидим в кабинке и пьём колу, улыбаемся и улыбаемся – простое прибытие домой с чужеземных рисовых полей, песчаных пустошей и джунглей Азии. Я прокручивал эту сцену тысячи раз во время бесконечных дней и одиноких ночей: кола, улыбки, возможно, лёгкое касание руки, прежде чем мы разойдёмся своими дорогами. Я украдкой оглядел проходящих мимо женщин, пытаясь понять, к какой из них можно подойти без опаски. «Трус, – твердил я себе, когда мимо проходила одна возможность за другой. – Сколько ты этого ждал? Если бы парни видели тебя сейчас, они бы надорвались со смеху». Я попытался собраться с духом, но ниточка продолжала ускользать из моих рук.

И вот я увидел её: прелестную молодую блондинку в короткой светло-зелёной юбке и белой блузке с длинными рукавами и оборками. Она шла прямо на меня; было что-то в её лице, в волшебной искорке её губ, что внезапно подбодрило меня. «Похожа на Доррит», – подумал я. Девушка почти поравнялась со мной. Она что, смотрит на мою форму? На три красные сержантские полоски на рукаве? «Болван, – подумал я. – Это твой шанс! Встань и спроси её».

– Простите, мисс, – выпалил я, вскакивая прямо у неё на пути, – это должно быть прозвучит странно, но не разрешите ли вы угостить вас колой. Я знаю, ещё рано, но меня долго не было…

Девушка побледнела. Было видно, как краска отхлынула от её лица, будто кто-то выдернул пробку. Она выглядела так, будто собирается закричать.

– Подождите, пожалуйста, вы не совсем поняли. Я не желаю вам вреда. Правда. Я был во Вьетнаме, понимаете? Я только что вернулся оттуда. И просто хотел немного отпраздновать с кем-нибудь. Просто выпить колы и немного поболтать. Кока-колы, понимаете, – это так по-американски. Типа, я дома, понимаете? Наконец-то дома.

Девушка отступила на несколько шагов и начала нервно вертеть головой, будто искала знак «Выход».

– Слушайте, ну правда, подождите, – продолжал я, стараясь говорить как можно быстрее. – Я без всяких задних мыслей… просто я так долго мечтал об этом. Маленькая фантазия, понимаете? Я просто хочу угостить вас колой и всё; просто посидеть и немного поговорить…

– Я рада, что вы вернулись, – пробормотала женщина, прерывая меня. – Послушайте, мне нужно…

– Конечно. Просто минуту-другую, это всё, о чём я прошу, ладно? – Я указал на ближайшую закусочную и потянулся, чтобы взять её за руку.

– Не надо! – почти выкрикнула она, резко отстраняясь.

– Господи, леди, всё чего я прошу…

– Пожалуйста! Извините! Оставьте меня в покое!

Внезапно я остался один, кровь стучала у меня в висках. Я почувствовал, как у меня на лбу выступили капельки пота, и почти зажмурился от поднимающейся солёной волны. Люди, сидевшие рядом, уставились на меня. Я попытался изобразить улыбку, задясь на своё место. Случайно зацепил трофейную винтовку, прислонённую к креслу, и она громко звякнула, ударившись о голый кафельный пол. Я поднял её, раскрыл журнал, достал сигареты, уронил пачку, уронил винтовку, потянувшись за сигаретами, уронил журнал, когда рефлекторно дёрнулся за винтовкой, сделал глубокий вдох, поднял все три вещи и уставился прямо перед собой, а вся эта куча громоздилась у меня на коленях.

– Чёртова сука, – пробурчал я.

«Чёртова сука. Не смогла подождать сраный год. Я ставлю на карту свою жизнь, а она летает на частных самолётах и ходит на выпускные вечера». Эта мысль поразила меня; я понял, что уже какое-то время сижу и думаю не о девушке в зелёной юбке, а о Дженни.

«Не знаю, наверное, я был строг с ней. Ей всего восемнадцать. Все её подруги уже устраивают шуры-муры, ходят на свидания и всё такое. Как только она снова увидит меня, убедится, что я действительно дома, может, мне удастся поговорить с ней, прикоснуться к ней…»

«Ты зря изводишь себя, чел. Сколько времени прошло с последней весточки от неё? Чёрт возьми, она пыталась уговорить свою соседку стать твоей подругой по переписке!»

«Но она любила меня, чёрт побери! Это так просто не проходит!»

«Просто заткнись. Не думай об этом. Не думай».

Девять сорок пять. «Господи Иисусе, ещё два часа. Отпустите меня. Я хочу домой». Я открыл журнал и уставился на страницу. Там была статья о сенаторе Юджине Маккарти, демократе, который пошёл вразрез со своей партией, чтобы баллотироваться против президента Джонсона, обещая положить конец войне. Американские парни погибают в Азии без всякой на то причины, говорил он; война должна быть прекращена. Я вспомнил Роу и Кэллоуэя, Родденбери и Эймса, Стемковски и Француза, и всех остальных. Сколько их всего? И всё зазря? Как это возможно?

Краем глаза я заметил бородатого молодого парня в синих джинсах и джинсовой куртке с обилием нашивок. На голове у него была повязка, а на плече цветастая сумка. Я взглянул на него. Казалось, он шёл прямо ко мне. «О, нет, – подумал я. – Пожалуйста, не надо. Проваливай, оставь меня в покое».

– Мир, брат, – сказал он, широко улыбаясь; всё его лицо было в веснушках. – Чё, как?

– Слушай, я не хочу неприятностей. Я просто жду самолёт. Если ты ищешь проблемы, ты их получишь.

– Эй, расслабься, друг, – сказал парень, медленно подняв обе руки, ладонями ко мне. – Я увидел эту винтовку. Я типа люблю оружие и просто хотел посмотреть.

– О.

– Что это у тебя?

– О. МАS-36. Французская. Довольно старая, не в очень хорошем состоянии. Не знаю, зачем я взял её с собой.

– Может, её можно почистить, хромировать или типа того. У моего дедушки была целая стена со старым оружием – винтовки, пистолеты, много всего, – всё исправное. У него было ранчо в Монтане. Поэтому у меня тяга к оружию. Раньше я проводил с ним каждое лето. Приглядывал за скотиной. Играл в ковбоя. Это было самое классное время – будто я звезда собственного сериала про дикий запад. Монтана – отличное место для ребёнка. Иппи-кай-эй![149] – Он сел на сиденье рядом со мной и протянул руку. – Меня зовут Рекс. А тебя?

– Билл, – сказал я, нерешительно пожимая ему руку.

– Ты, значит, только что из Вьетнама?

– Ага. Там я и достал винтовку. Думаю, ты и сам догадался.

– Догадался. Что ж, рад, что тебе удалось вернуться. Думаю, ты тоже рад! Сколько ты там пробыл?

– Тринадцать месяцев.

– Долго, а?

– Кажется, вечность…Рекс. Я мечтал о сегодняшнем дне, как другие мечтают стать миллионером или выиграть золото на Олимпиаде. – Я медленно покачал головой.

– Тебя призвали?

Я издал короткий фыркающих звук.

– Нет. Нет, я сам пошёл. Сразу после школы. Добровольцем. В семнадцать лет.

– Вау, охренеть, Билл.

Тихий неудержимый смешок вырвался из моего горла, прежде чем я успел сообразить, что он там был.

– Определённо, Рекс, – сказал я. Мы оба улыбнулись, будто у нас появился общий секрет, только я не знал, какой.

– Эй, не хочешь свалить отсюда, придурок?

Мы оба подняли глаза и увидели двух мужчин средних лет в костюмах, стоящих прямо перед нами. Они оба пялились на Рекса, будто меня там вообще не было.

– Проваливай, урод, – сказал мужчина слева, который был похож на бывшего профессионального футболиста. – Зачем ты беспокоишь хорошего человека? Хочешь, чтобы твоя зараза пристала к нему?

– Он не беспокоит меня, – произнёс я, когда Рекс поднялся.

– Всё нормально, – сказал Рекс, обращаясь ко мне. – Мне всё равно надо успеть на самолёт.

– Иди успевай, – сказал Полузащитник в костюме-тройке.

– Он не беспокоил меня.

– Было приятно пообщаться с тобой, Билл, – уходя сказал Рекс. – Я правда рад, что ты вернулся. Теперь позаботься о себе, хорошо? Никогда не знаешь, во что можно вляпаться.

– Ты тоже, – сказал я в ответ, выглядывая из-за туши Полузащитника, который угрожающе шагнул в сторону Рекса.

– Мир, друг, мир, – рассмеялся Рекс, поднимая обе руки в знаке «V». – А то заработаешь себе язву. – Он повернулся и зашагал прочь, растворившись в толпе.

– Он не беспокоил меня, – снова повторил я. – Мы просто разговаривали.

– Посадить бы этих подонков под замок, всех до единого, – сказал Полузащитник. – Меня тошнит от того, что они ходят по той же земле, что и вы, парни. – Наконец, он повернулся и посмотрел на меня. – У тебя найдётся время выпить, сержант?

Мне не особенно нравился Полузащитник или его друг, но как только речь зашла о выпивке, я понял, что не отказался бы.

– Дассэр, – тихо произнёс я. – У меня найдётся время.

– Не нужно называть меня «сэр», – сказал Полузащитник, когда мы втроём шли к ближайшему бару. – Я такой же солдат, как и ты, только старый. Капрал. Морская пехота. Служил на Тихом океане. Ты знаешь, как говорят: морпех – это навсегда.

Я довольно часто слышал это выражение и задавался вопросом: так ли это. «Может, их прислал таксист», – подумал я, когда мы сели. Оба мужчины заказали скотч со льдом. Мне не нравился скотч. Я любил сладкие напитки вроде сингапурского слинга, тернового джина и ежевичного бренди. Я пил скотч только потому, что во фляге комендора Кребса никогда не было ничего другого.

– Скотч со льдом, – обратился я к официантке.

– Извините, – сказала она, – но я должна спросить: вам уже есть двадцать один год?

– Конечно, ему двадцать один, – сказал Полузащитник. – Ты разве не видишь эти полосы на его руке.

– Могу я взглянуть на ваши документы?

– Он достаточно взрослый, чтобы пить, дорогуша, – сказал Полузащитник, доставая из бумажника пятидолларовую купюру и вкладывая в её руку. – Просто принеси нам выпить; вот, хорошая девочка. Кстати, сколько тебе лет? – спросил он, когда официантка отошла подальше.

– Девятнадцать. С половиной.

– Полный бред: ты уже взрослый, чтобы воевать, но потом тебе говорят, что ты не достаточно взрослый, чтобы пить, – фыркнул Полузащитник. – Девятнадцать, а ты уже сержант – и с внушительным набором наград. – Он указал на двойной ряд орденских планок с левой стороны моей груди. – Должно быть, ты чертовски хороший морпех. – Волна гордости пробилась на поверхность в виде улыбки на моём лице. От этого мне стало неловко. Я опустил глаза в стол. – Меня зовут Бартон, – сказал он. – А это Дэвис. Ты только что из Нама, я прав?

– Дассэр… э-э, да. Прилетел этим утром.

– Что ж, за тебя, – сказал Бартон, поднимая выпивку. – И ты привёз с собой оружие?

– Да.

– Должно быть, получил за это никак не меньше полоски. Ты достал этого ублюдка?

– Было темно. Я не уверен, кто достал его, я или Кэллоуэй. – Я хотел было объяснить, но потом передумал и пожал плечами.

– Я тебя понимаю, – впервые заговорил Дэвис. – На Иводзиме – я тоже был морпехом – иногда всё было настолько дико, что становилось не до счёта. Япошки обычно нападали целыми волнами – суицидальные атаки. Орали, надрывая глотки. Тебе только нужно было лежать и косить их пачками. Им было плевать на смерть. Умирали за императора и испускали дух с улыбкой. Вьетнамцы похожи на них, я прав? Не ценят жизнь – в общем, азиаты. Одним ртом меньше.

Я стал вспоминать. Это было правдой. Или я думал, что это правда? Карма, нирвана, реинкарнация, банзай-атаки, Порк-Чоп-Хилл.[150] Азиаты были не такими, как мы. Я увидел это, когда попал во Вьетнам: старухи с чёрными зубами и полными ртами бетелевых орехов;[151] дети с гноящимися язвами и мухами по всему телу; одноногие мужчины, мочащиеся на виду у всего мира; странный, похожий на кудахтанье, язык; пустые лица.

Однажды во время патруля возле Хойана мы наткнулись на похоронную процессию: двое мужчин, несущих маленький, украшенный резьбой гроб, – очевидно детский; шеренга монахов с бритыми головами в развевающихся тёмно-оранжевых одеждах, которые играли на тростниковых флейтах и маленьких тарелках; дюжина крестьян позади них, некоторые плакали, а две женщины причитали так, будто им выдернули внутренности. Я смотрел, как они проходят мимо, и позже той ночью в лагере батальона меня чуть не стошнило при воспоминании об этом. Их горе казалось таким настоящим.

И теперь меня снова затошнило от воспоминания.

– Не знаю, – сказал я. – Правда не знаю. – Я хотел оказаться на самолёте. Я хотел вернуться домой в Перкази, в свою комнату, в свою кровать. Я пытался вспомнить. Я взглянул на часы: десять двадцать.

– Им промывают мозги, – сказал Дэвис. – «Красные» всегда промывают мозги своим солдатам. Подсаживают их на «дурь» и доводят до безумной жажды крови. Я слышал, ВК входят в деревни и всех убивают – всех, кроме тех, кто может воевать. Забирают мужчин и заставляют их стать партизанами. Разве это не так?

– Я никогда не видел ничего подобного, – сказал я. – Читал об этом ещё до службы, но никогда не видел ничего подобного, находясь там.

– Всё так и происходит, поверь мне, – сказал Дэвис, сделав глоток скотча и со стуком поставив стакан на стол. – Происходит постоянно.

«Вы, американцы, ещё хуже, чем ВК, – сказал мне сержант Чинь в то утро, когда сообщил командиру батальона, что больше не будет воевать на нашей стороне. – Забирайте своё невежество и отправляйтесь домой!»

– Хрен ли вы об этом знаете?! – воскликнул я, приподнявшись. – Вы не имеете ни малейшего представления о том, что там происходит. Никто из вас! Это мы уничтожаем деревни! Им никому не нужно выкручивать руки, чтобы пополнить свои ряды – мы проводим их сраную вербовку за них!

Двое мужчин недоумённо уставились на меня. Люди за соседними столиками обернулись посмотреть, из-за чего переполох.

– Не кипятись, сержант, – сказал Бартон. – Мы на твоей стороне, забыл? Нет никаких причин для злобы. Ну же, садись и выпей ещё. Мы ценим то, через что тебе прошлось пройти.

– Хрен да там, – огрызнулся я. – Мне надо на самолёт. – Я поднял свой вещмешок и повернулся, чтобы уйти.

– Эй, твоя винтовка, – сказал Дэвис. Я не остановился. Уходя, я слышал их разговор за спиной.

– Что с ним случилось? Что я такого сказал?

– Господи, у этого парня проблемы.

Я взглянул на часы: десять двадцать пять. У меня закружилась голова. Я нырнул в ближайший мужской туалет, едва добежав до первого писсуара, как меня вырвало. Но желудок был пуст, меня рвало на сухую. Рвотные позывы раздирали мои кишки раскалённым стальным штырём.

– Ты в порядке, сынок? – Кто-то легонько тронул меня за плечо. Я резко обернулся. Сгорбленный чернокожий мужчина с седыми курчавыми волосами быстро отступил назад, не ожидав моего внезапного движения. Он был одет в комбинезон и держал в руках швабру.

– Извините, – сказал я.

– Я не хотел напугать тебя. Ты в порядке?

– Да, да. Думаю, съел что-то не то.

– Хочешь, я позову врача?

– Нет. Мне уже лучше. Я просто… – Я спустил воду в писсуаре.

– Ты приведи себя в порядок, умойся. А я пока принесу тебе что-нибудь от желудка. Жди тут, я сейчас приду.