Вьетнам - Перкази. Воспоминания морского пехотинца

Глава 28

Вообще-то я действительно подумывал подать заявление в Аннаполис. Хотел пойти туда с девяти или десяти лет. Моим кумиром был Джо Беллино,[112] звёздный американский квотербек, игравший за команду морских кадетов в начале шестидесятых. У меня была наклейка Военно-морской академии на велосипеде и вымпел академии на стене моей спальни. Я собирал пластиковые модели кораблей и авианосцев и старательно раскрашивал их вручную.

Но моё желание каким-то образом угасло к концу первого года в старших классах – видимо, причиной тому были девочки, пиво и получение водительских прав; мои мысли всё меньше обращались к академии и всё больше к субботним вечерам. После того безумного лета в старших классах, когда я жил в Калифорнии, я подал заявление в КУЛА, совершенно забыв о Военно-морской академии.

Но к тому времени во Вьетнаме развернулось что-то вроде настоящей войны, и я завербовался, прекрасно зная, что в итоге попаду во Вьетнам.

Мой инструктор в Пэррис-Айленде первым делом вновь обрисовал возможность поступления в Аннаполис. Из-за того, что Корпус морской пехоты подчиняется Военно-морскому министерству США, десять процентов выпускников академии могут выбрать службу в морской пехоте. Кроме того, определённое количество заявлений в академию ежегодно подаётся из рядового состава ВМС и Корпуса морской пехоты. Я был отличником в старших классах, и инструктор решил, что из меня выйдет неплохой кандидат для Аннаполиса. Разумеется, сперва я должен был отслужить во Вьетнаме, но они заверили меня, что с моей школьной успеваемостью и хорошим послужным списком, я буду первым на зачисление в академию, как только вернусь в Штаты.

Так я отправился во Вьетнам с этим представлением, вертевшимся у меня в голове наряду со многими другими смутными представлениями. Когда я прибыл туда, у меня осталось только две отчётливые мысли: вернуться домой и жениться на Дженни. Помимо этого, моё будущее в моих собственных мыслях не имело ни формы, ни содержания. Мечты всплывали на поверхность, как пузыри, и исчезали, ничего не оставляя после себя. Как только я встретился с новой реальностью, всё остальное должно было существовать само по себе. И интенсивность этого убеждения возрастала по экспоненте с каждым прожитым месяцем. 5 марта 1968 года – день моего возвращения домой – маячило как неоновые врата свободы.

Пока патруль бесшумно двигался сквозь сырую пасмурную ночь, я вспомнил слова Джерри о поступлении в Аннаполис и чуть не расхохотался, но тут же почувствовал острое смущение от того, что вообще рассказал ему об этом. У меня возникло ощущение, будто меня поймали на том, как я с невозмутимым видом настаиваю, что Земля плоская. Потому что за прошедшие девять месяцев я даже не заметил, как в моей голове медленно зародилась новая мысль, которая переросла в твёрдую уверенность: я понял, что оставив Вьетнам, никогда больше не пойду туда, где требуют носить форму и нет возможности приходить и уходить, когда я захочу.

Даже тот факт, что после Вьетнама мне предстояло отслужить в морской пехоте ещё пятнадцать месяцев, не мог поколебать эту решимость. Как и любой другой несообразный факт: письмо «Дорогой Джон» от Дженни, смутный страх, что Америка – больше не мой дом, эта решимость просто была отнесена к неразрешимому уравнению будущего, находящемуся где-то позади неоновых врат. Во Вьетнаме факты легко игнорировались – таков был жизненный уклад. Когда на пути вставали факты, можно было легко поддаться фантазиям и будущее снова становилось светлым. Улаживание отношений с Дженни и встреча в Штатах с Доррит не представляли никакого противоречия – твой разум может вместить бесконечное число фантазий.

Мы шли примерно сорок пять минут по нашему четырёхчасовому маршруту патрулирования, который должен был привести нас к предгорьям на юго-западе и обратно к батальону, когда пошёл дождь. Было холодно. Муссон подбирался так медленно, что я едва замечал его. Но сейчас, после долгих месяцев невыносимой жары, дождь с температурой шестьдесят пять градусов казался поздней осенью, переходящей в зиму. Сержант Сигрейв остановил патруль, позволив нам одеть дождевики или пончо; половина из нас переодевалась, а остальные прикрывали, затем наоборот. Пончо были громоздкими и нескладными, болтающиеся складки путались в снаряжении и производили больше шума, чем хотелось бы тёмной ночью «в поле». Дождевики гораздо лучше – обычные прорезиненные брюки и куртки, которые плотно облегали тело. Они были плотными, заставляя тебя обливаться потом даже в холодную погоду, но держали тепло внутри и ни за что не цеплялись. По старшинству я первым получил возможность выбрать себе что-нибудь из снаряжения Эймса, когда мы его делили. Я взял дождевик. Патруль двинулся дальше сквозь дождь.

Мы уже были у подножия холмов – невысоких белых курганов на большом вьетнамском захоронении по обе стороны от нас, когда горизонт за холмом прямо перед нами начал мерцать и вспыхивать оранжево-белым светом. Хлоп-вшууух, хлоп-вшууух, хлоп-вшууух. «Господи Иисусе, – кто-то хрипло прошептал, – они снова бомбят аэродром». Хлоп-вшууух, хлоп-вшууух, хлоп-вшууух. Миномёты находились сразу за холмом, менее чем в километре. И они действительно били по аэродрому, даже сильнее, чем прошлой ночью. Патруль оказался между позициями миномётов и аэродромом, и было слышно, как над головой пролетают снаряды. Позади нас в батальоне начали взрываться бомбы.

Вспышки взрывов высветили силуэты палаток, медленно подлетающих высоко вверх и растворяющихся в темноте и отдалённом грохоте. Я вспомнил прошлую ночь, когда лежал посреди хаоса, но на смену ужасу пришло лишь странное чувство дискомфорта. Я вспомнил ночь, когда мы с Джерри наблюдали, как вьетконговцы обстреливали Хьенхон и Хойан. Я задался вопросом, жива ли ещё Ко Чи, красивая застенчивая девушка, которая работала в Хойане? Прямо под траекторией летящих снарядов я подумал о «недолётах», и моя голова непроизвольно дёрнулась. Я подумал о Джерри и мой желудок сжался. «Не попадите в Джерри. Не попадите в Джерри».

Стрельба прекратилась. В дождливой темноте взорвались последние снаряды. Над кладбищем повисла тишина, ещё более глубокая и гулкая, чем прежде. Дождь шумно барабанил по моему дождевику.

– Пойдём, достанем их! – кто-то прошептал. Кажется, это был Хоффи.

– Постой, – сказал сержант Сигрейв. – Все на землю. Через пару минут поднимется вертолёт. Мы рядом с гуками, и вертушка может принять нас за блядских ВК. Уолли, труби в рацию, спроси, что нам делать.

Меня обуял новый страх. Я вспомнил прошлую ночь: два боевых вертолёта с мощными прожекторами и рычащими пулемётами. Разве с воздуха мы будем чем-то отличаться от гуков? Я огляделся в поисках укрытий, но на кладбище ничего не могло нам предложить. Не было даже надгробий. Только низкие плоские холмики, присыпанные гравием. «Нас прикончат свои же, – подумал я. – Пиздец!»

Сквозь дождь до нас донёсся свист лопастей вертолёта, а потом мы увидели луч света, скользящий по земле сквозь пелену дождя, когда вертолёт начал систематически обыскивать весь район. А потом мелькнула мысль: не нападут ли ВК в суматохе на наш лагерь? Я попытался оглядеться, одновременно прижимаясь к земле.

– Уолли, ты связался с батальоном? – спросил Сигрейв с долей нетерпения в спокойном голосе. – Дай мне рацию. Приём, приём, это Два Сиерра. Над нами вертолёт. У вас есть с ним связь? А у кого, блядь, есть? Так узнай. Лучше сообщи кому-нибудь, что мы здесь, мать твою! Понял. Так точно. Никак нет, мать твою! Убери его на хрен от нас!

Вертолёт был почти над головой, зависнув менее чем в пятистах футов. Я прижался к земле, стараясь слиться с вьетнамским курганом. Луч света прошёл прямо по мне. «Господи, господи, сука блядь!» Я ждал выстрелов. Но ничего не произошло. Когда я поднял глаза, свет был в двухстах метрах от меня.

– Ты связался с ним? – гаркнул Сигрейв в рацию. – Да, да, понял, приём. Могерти, где карта? Дай сюда. – Сигрейв включил маленький красный фонарик и прижал его к карте. – Приём, это Два Сиерра. Наша позиция примерно: Янки Танго 465837. Виктор Чарли на Янки Танго 576838. Ты уже связался с вертушкой? Убери её, будь добр, а?

– Снова летит, – сказал Уолтерс.

– Быстрее, ёп твою мать! – крикнул Сигрейв в рацию. В лагере батальона выстрелил единственный 81-миллиметровый миномёт. Снаряд лениво воспарил в ночь. Вертолёт плыл на запад, продолжая освещать землю прожектором. За холмом прогремел взрыв.

– Приём, это Два Сиерра, – сказал Сигрейв. – Цель обнаружена. Подтверждаю. – Секундой позже в лагере раздался долгий залп миномётного огня.

– Много ли от этого пользы, – сказал Морган, который лежал рядом со мной. – Гуки уже давно ушли. – На другой стороне холма начали рваться снаряды.

– Мы пойдём за ними? – спросил Хоффи, подползя к рации.

– Нет, – ответил Сигрейв.

– Да с хуя ли, чел, – прорычал Хоффи, – ебаный в рот, они же прямо там!

– Батальон приказал не дёргаться. Мы должны сидеть на позиции здесь и вести наблюдение до 05:00, а потом вернуться в расположение.

– Тьфу ты! – произнёс Хоффи.

– Хочешь наткнуться на роту основных сил посреди ночи? – спросил Сигрейв. – Хули ты корчишь из себя Джона Уэйна?

– Мне похуй, стоит ли там полк СВА, – сказал Хоффи. – Я просто, блядь, хочу пострелять…

– Хоффи! – резко бросил Сигрейв. – Просто завали. Быстро. Соберитесь, джентльмены, и расчехлите свои зонтики. Дозор по левому и правому флангу.

Когда мы, наконец, вернулись, повсюду валялись обломки. Миномётный обстрел действительно сильно вспахал лагерь. Капитан Брейтвейт дожидался нас у палатки общего назначения, служившей командным пунктом.

– Все целы? – спросил он.

– Да, – ответил Сигрейв.

– Капитан, какого хрена вы не разрешили нам пойти за этими хуесосами? – выпалил Хоффи. – Мы могли прикончить их.

– Хоффи, завали ты ебало, а? – нетерпеливо произнёс Сигрейв.

– Капрал Эрхарт, – обратился ко мне капитан, – кажется, ты снова исполняешь обязанности командира разведотделения.

– Сержант Бохман…

– Мёртв.

– Он только что прибыл!

– Так уж случилось, – сказал капитан, беспомощно пожав плечами.

– Ох, – произнёс я. – Как сильно нам досталось, сэр?

– Четыре ПВБ.[113] Пятнадцать или шестнадцать раненых. Также потеряли несколько «пчёл», не знаю сколько. Идите немного поспите, парни. Можете рано не вставать – кроме тебя, капрал Эрхарт. Тебе предстоит написать отчёт.

– У нас нет печатной машинки, сэр.

– Воспользуйся административной. Полковнику нужен отчёт. Мне жаль. Как составишь отчёт, остаток дня можешь отдохнуть.

– Дассэр. Сэр, я рад, что вы в порядке.

Капитан Брейтвейт улыбнулся, затем подмигнул.

– Спасибо, капрал. Теперь иди – поспи немного.

Я тут же помчался в хибару СиК. Мой желудок чуть не вывернулся наизнанку: весь задний конец хибары был разворочен. Я нырнул внутрь.

– Джерри? Джерри!

– Что? Что? Кто это? – послышался из темноты сонный голос. Я разглядел фигуру, лежащую на полу.

– Джерри? Это я, Билл. Ты в порядке?

– Да, да, чего тебе? Дай поспать, ладно? Блин, я полночи был на ногах.

– Спи, балда. – Я вышел из хибары, закрыл за собой дверь, но дверная рама была перекошена и дверь встала не плотно.

– Билл?

– А?

– Ты как?

– Нормально. Спи. – Когда я вернулся к нашему окопу-спальне, Амагасу и Морган стояли посреди того, что от неё осталось. Прямое попадание. Дождь продолжал непрерывно лить.