Вьетнам - Перкази. Воспоминания морского пехотинца

Глава 40

На следующее утро всё было тихо как никогда с тех пор, как шесть дней назад начался бой. Шестеро разведчиков отправились пополнять запасы в юго-восточную часть города – эту работу мы в основном взяли на себя, поскольку именно мы раздобыли большую часть машин. Остальные из нас держались возле командной группы, обеспечивая безопасность полковника Гласса и в целом на случай, если что-нибудь произойдёт, – со стороны юго-востока до нас доносился звук массивного артиллерийского огня.

Командная группа занимала солидный трёхэтажный дом почти через улицу от лагеря КОВПВ. Судя во всему, это был дом мэра или губернатора провинции, или ещё кого-то с большими деньгами и властью, но кто бы там ни жил, он уже давно сбежал. Дом потрепало в борьбе за контроль над ним, но он всё ещё был добротным: каменно-бетонная конструкция, высокие потолки, кровати с балдахинами, винный погреб, картины маслом на стенах, большой двор, окружённый невысокой каменной стеной, железные решётки на окнах первого этажа – защита от ранцевых зарядов. В целом прекрасное место, чтобы обосноваться на какое-то время.

Что мы и сделали, хотя и не по своей воле. Наши подразделения продвинулись в восточном и юго-восточном районах города, но СВА всё ещё удерживали район непосредственно к западу от нас, включая квартал на юго-западе прямо через дорогу от нас. Два дня подряд мы терпели неудачу, неся тяжёлые потери. И сегодня должны были попытаться снова, но утром полковник решил: «Бред. Это просто безумие. Возьмём два огнемётных танка и сделаем всё как надо». Огнемётные танки выглядели как обычные танки, но вместо пушек у них были здоровенные напалмовые огнемёты. Полковник намеревался поджечь весь квартал. Нас это вполне устраивало.

Мы с Амагасу находились на втором этаже, наблюдая за зданиями, выходящими на улицу с юго-востока от нас. Уолли и Хоффи сидели прямо над нами этажом выше. Когда я узнал, что у нас выдалось немного свободного времени, поскольку танки ожидались не раньше второй половины дня, я просто придвинул мягкое кресло к окну и сел наблюдать за войной, время от времени стреляя через улицу, чтобы не давать врагу расслабиться. Амагасу сидел на кровати с балдахином и чистил винтовку. В последнее время я очень мало спал. Через какое-то время меня начало клонить в сон, и я решил сварить кофе.

Используя банки из сухпайка, я сделал плитку и кружку, и вскипятил немного воды. Затем достал из пайка пакетик кофе. «Кенни, сейчас будет готово кофе, – сказал я. – Тебе налить?»

Внезапно мир разлетелся вдребезги. Я не слышал взрыва. Только почувствовал ударную волну.

Растянувшись на полу в безмолвной мешанине пыли, мусора и рваной одежды, я не мог понять, почему я ничего не слышу. «Я сильно ранен, – подумал я. – Ёбаныйврот, они всё-таки достали меня», а другая часть мозга надрывалась: «Господи, блядь, Иисусе, только не сейчас, не сейчас, не после всего, через что я прошёл, о, прошу Тебя, только не сейчас!»

Мой желудок ушёл куда-то в пятки – это тошнотворное чувство, которое возникает в тот момент, когда ты просыпаешься от кошмара, но я знал, что это не сон, и я не проснусь. Я понятия не имел, что произошло. Меня ударили кувалдой или типа того. Задняя часть моей головы пропала. Я не хотел умирать, но знал, что умру. «Это несправедливо, – подумал я. – Пусть это будет быстро. Очень быстро. Господи, как же это несправедливо».

Лежа на полу или, вернее, скрючившись, поджав колени и зажав между ними то, что осталось от головы, я ждал смерти. Я ждал. И ждал.

Наконец, дрожа всем телом, я осторожно дотянулся левой рукой до затылка. Медленно, нерешительно, я ощупал его и погладил. «Какого хуя?!», – подумал я. Моя каска пропала, но голова была цела. «Всё на месте!», – подумал я. Я поднёс руку к глазам и уставился на неё – крови не было. У меня всё болело, но голова осталась цела, кровь не шла.

Как раз в этот момент я заметил, что кровь течёт из полудюжины других мест. «О, блядь, Господи Иисусе!», – подумал я. Я всё равно умру. На меня накатила ещё одна тошнотворная волна. Я начал орать на пределе лёгких: «Санитар! Санитар!»

Но звука не было. Я открывал рот, произносил слова, чувствовал выходящий из лёгких воздух и вибрации своего голоса, но звука не было. Я не слышал собственного голоса. «О, Господи, нет! Я оглох!» – выкрикнул я. Или мне так показалось. Я не мог утверждать наверняка.

Я пополз к двери в спальню, но не успел преодолеть и половины пути, как Уолли и Хоффи и ещё какие-то парни с нижнего этажа добрались до меня. Они возбуждённо переговаривались и жестикулировали, пытаясь остановить кровотечение, но я их не слышал. Ничего, кроме сильного ревущего звука, будто кто-то хлопнул тарелками возле обоих моих ушей, а затем усилил звук в несколько сотен раз. Мне казалось, что я нахожусь под водой. Я был в смятении, меня шатало, и я не мог идти. Они уложили меня на носилки и понесли в маленький медпункт в лагере КОВПВ, где доктор заткнул новые дыры в моём теле и сделал пару уколов. Затем я отключился.

Когда я проснулся поздним вечером, ко мне подошёл санитар и заговорил. Я его не слышал. Я уселся в койке. Я указывал на свои уши и кричал, чтобы он говорил громче, а он наклонялся всё ближе и ближе, пока не оказался в шести дюймах от моего лица; все мышцы на его лице напряглись, когда он проговаривал слова. Он напомнил мне инструктора по строевой подготовке. Когда мне наконец удалось понять, что он говорит, это оказалось полнейшей белибердой, и мы оба расхохотались.

Из-за того, что потери были велики, а пополнение мало, ходячие раненые по-прежнему не эвакуировались из зоны боевых действий. На счету была каждая винтовка и каждый человек, который мог из неё стрелять. Люди, которых при других обстоятельствах эвакуировали бы, всё ещё оставались в строю. Они были нужны. Санитар пытался выяснить, сильно ли мне досталось, чтобы продолжать воевать. Возможно, я мог бы сидеть в лагере КОВПВ и принимать радиосообщения или что-то в этом роде, предложил он.

– Радиосообщения?! – выкрикнул я. Санитар поморщился и показал жестом будто убавляет громкость телевизора или магнитофона. – Ты шутишь? Далекие тихие голоса, пробивающиеся сквозь пелену статических помех? Я не слышу даже тебя, док. – Санитар пожал плечами и слегка улыбнулся. – Ничего, я найду, чем заняться. Буду водить джип или вроде того. – Я осторожно встал на ноги, будто заново учился ходить. У меня были забинтованы правая рука, правая икра и правое бедро. – Ещё увидимся, – сказал я и заковылял обратно через улицу к дому мэра.

Позже тем вечером нам удалось выяснить, что со мной случилось: я был ранен противотанковой гранатой типа «базука», известной как В-40 или RPG-10. Уолли и Хоффи видели, как солдат СВА выстрелил из окна через дорогу, прежде чем они успели среагировать. Они думали ракета летит прямо на них, но она попала в окно, где сидел я. Судя по тому, откуда была выпущена ракета, куда она попала и где сидел я, она, похоже, прошла менее чем футе от моего лица, пролетела над моим левым плечом и поразила стену в четырех с половиной футах позади и выше меня.

Взрыв пробил двухфутовую дыру в стене толщиной шесть дюймов, расколол стол из цельного массива, стоявший у стены чуть ниже места удара, сбил со стен все картины, разнёс в щепки кровать с балдахином, снёс тяжёлое мягкое кресло, в котором я сидел, отправил меня в полёт на полкомнаты, разорвал надвое мою М-16 и заставил Уолли и Хоффи подскочить на два фута от пола на их этаже.

Но поскольку в это время я сидел на корточках, пытаясь высыпать быстрорастворимый кофе в кипящую воду, был в каске и бронежилете, которые закрывали мою голову, шею и спину, и в придачу защищён мягким креслом, взрыв, шрапнель и осколки прошлись только по нижней части спины, правой руке и правой ноге.

Заднюю часть моей каски так сильно искорёжила шрапнель, что я не мог надеть её на голову и вынужден был достать другую – вот почему мне показалось, что мне снесло затылок. Из задней части моего бронежилета из нейлоновой сетки и стекловолокна мы вытащили более пятидесяти зазубренных шрапнелин и бетонных осколков размером от ногтя до серебряного доллара.

Но я получил лишь несколько небольших порезов, лёгкое сотрясение и потерял слух. И то не навсегда. Санитар сказал, что барабанные перепонки не повреждены и хотя уши какое-то время будут болеть, слух вернётся примерно через неделю.

– Мне нужна новая, – сказал я сержанту Сигрейву, держа в руках две половины своей М-16. – Думаешь, мы сможем найти где-то поблизости М-14? – Вдруг я осознал, что не в курсе о дальнейшей судьбе Амагасу. Находясь в смятении и шоке от собственных ранений, а также от их последствий, я ни разу за день не вспомнил об Амагасу. А его не было с остальными разведчиками. – Где Кенни? – спросил я. – Что случилось с Амагасу?

Сержант Сигрейв попытался объяснить, но я не расслышал. Он не хотел кричать. Он вытащил листок бумаги и огрызок карандаша. «Эвакуировали на вертушке. Оторвало левую руку ниже локтя», написал он. Теперь я уже не чувствовал страха, но меня охватила та же тошнотворная волна, что и утром.

– Это моя вина, – сказал я. – Я вызвал на себя огонь. – Сигрейв резко помотал головой. – Так и есть, – сказал я. – Я совсем обленился. Всё утро просидел на одном сраном месте, будто напрашивался. Не понимаю, какого хера я вообще думал. Он выживет?

Сигрейв пожал плечами. Затем он что-то нацарапал на бумаге: «Не знаю. Думаю, да. Это не твоя вина. Рад, что ты в порядке». Он согрел в большой жестяной банке воду и высыпал в неё три пакетика кофе. Затем отлил половину в другую банку, и протянул пакетики со сливками и сахаром, вопросительно глядя на меня.

– Нет, спасибо, – сказал я. – Просто чёрный. – Сигрейв протянул мне одну из банок. – Это всё, чего я сейчас хочу.