Вьетнам - Перкази. Воспоминания морского пехотинца

Глава 32

Когда грузовики проехали через узкий проём в толстой спирали колючей проволоки, охватывающей периметр Контхиена, морпехи внутри высунули головы из своих нор, как маленькие луговые собачки. Они махали руками, смеялись и кричали: «Добро пожаловать, дебилы! Вытирайте ноги перед входом!» Мы без особого энтузиазма помахали в ответ. «Козлы», – прошептал Хоффи. Через час, когда предыдущие постояльцы Контхиена растворились на дороге, ведущей в Донгха, тысяча новых луговых собачек яростно выставила средний палец вслед удаляющимся грузовикам.

Однако мне повезло – я получил один из лучших бункеров во всём аванпосте: просторное прямоугольное сооружение, почти полностью под землёй, примерно пятнадцать футов на семь и пять в высоту. Большая часть внутренних мешков с песком была в хорошем состоянии. Крыша набрана из толстых досок, устланных несколькими слоями мешков с песком и покрытых брезентом, который хорошо защищал от дождя. В дальнем конце бункера, противоположном туннелеобразному открытому входу, были установлены двухъярусные койки, на которых могли разместиться четверо солдат: двое сверху и двое снизу. Большую часть пола покрывал дощатый настил, и было достаточно места для снаряжения и сухпайков – даже хватало для обустройства некого подобия маленькой гостиной.

Бункер располагался примерно в середине заднего склона западного холма, обращённого в сторону от Северного Вьетнама, всего в нескольких десятках метрах над большим вытянутым бункером, отведённым под ОЦ. Артиллерия СВА могла поразить нас только из миномётов с крутой траекторией, потому что снаряды с настильной траекторией, если бы они миновали верхушку холма, упали бы в долине под нами. Конечно, нам всё равно приходилось противостоять миномётам, потому что Чарльз всегда метил по ОЦ, но благодаря нашему местоположению их шансы уменьшались вдвое.

Я делил бункер с Сигрейвом, Уолтерсом и Морганом. Тёрстон, Фальконе и Амагасу занимали бункер сразу над нами. Могерти, Хофштетер, Стемковски и новый разведчик по имени Боб Дэвис обрели дом на другой стороне долины. Эту долину быстро нарекли «Долиной Смерти» – как в «Если я пойду и долиною смертной тени»,[121] – потому что она была излюбленной целью артиллерии СВА. Она тянулась почти строго с севера на юг между двумя холмами Контхиена, образуя широкий открытый проход для входящих снарядов, целящих по медпункту и вертолётной площадке. Хотя у нас было достаточно времени – многие часы и дни – гадать, почему два самых важных объекта в Контхиене располагались в центре тира, мы так и не смогли найти вразумительного объяснения, которое бы всех устроило.

Первый день выдался не по сезону ярким и погожим, в небе было полно пухлых белых облаков, и несмотря на редкие входящие снаряды, мы с Морганом решили прогуляться до наблюдательного пункта на вершине холма и осмотреться.

Глядя на долину реки Бенхай, мы могли видеть последние несколько километров Южного Вьетнама, мягко подступающих к реке, будто край земли; на другой стороне долины подёрнутый синевой ландшафт ленивой волной поднимался к горизонту. Сразу за проволокой лежали заросшие густой травой рисовые поля. Живые изгороди из деревьев и кустарников пересекали поля ровными параллельными линиями, а дальше росли густые леса. Далеко на западе виднелся зубчатый горный хребет, тянувшийся с севера на юг вдоль вьетнамско-лаосской границы. В лучах солнца переливались все возможные оттенки синего и зелёного, резко контрастируя с тёмной бесцветной грязью внутри периметра. Мы глянули на восток, а потом на запад, высматривая Джиалинь и Рокпайл, два аванпоста, которые, как мы знали, находились в шести-семи милях по обе стороны от нас, но за густыми зелёными лесами ничего не увидели.

– И как, блин, мы должны помешать гукам проникнуть в ДМЗ? – спросил Морган. – Они могут отгрохать там целое шоссе, а мы даже не узнаем об этом.

– Вероятно, уже отгрохали, – сказал я.

Морган фыркнул, стиснув зубы.

– Господи, – процедил он.

– Ему всё равно, – сказал я.

Ближе к вечеру из взявшихся словно ниоткуда клубящихся облаков полил дождь. Вершина холма по другую сторону Долины Смерти, не более чем в двухстах метрах, – исчезла. В ту ночь Сигрейв, Уолтерс, Морган и я сидели вокруг шипящей керосиновой лампы в нашем бункере и слушали как барабанит дождь по брезенту. Вдруг Уолли «подорвался», будто ужаленный:

– Ёбаный в рот! – выпалил он. – Когда я был маленьким, моя мама постоянно бесилась из-за то, что я делаю пироги из грязи.[122] А теперь я живу в таком пироге! Господи, вы только задумайтесь над этим!

– Знаешь, – после долгой паузы сказал сержант Сигрейв, – это удивительно, к чему можно привыкнуть. Ты почти забываешь, что такое жить, как нормальный человек. Бьюсь об заклад, ЛБД перестал бы вести себя как кретин, если бы пожил здесь какое-то время.

– Я слышал его зять служит в морской пехоте, – сказал я. – Не хило там устроился: помощник генерала или типа того.

– Ещё бы, – сказал Уолли.

– Я был бы не против, окажись мы где-то ещё, но это, – сказал Морган, медленно обводя рукой бункер, подразумевая весь Вьетнам, – просто Мики Маус.[123]

– Думаешь, почему это место называется Диснейлендом? – сказал Сигрейв.

– Я бы послал немного этой ёбаной грязи какому-нибудь ебаному «телу» в Вашингтоне, – сказал Уолли.

– Не стоит, – сказал я. – В ответ они пришлют нам ещё больше домашнего печенья.

– Аррргх! – взревел Морган.

– Кто-нибудь хочет сходить в гости к Могерти и Хоффи, и к остальным? – спросил Уолли.

– Торчать в одной крысиной дыре вместо другой, но только уже с оторванной жопой? – спросил я. – Нет спасибо. Ели ты видел одну крысиную дыру, значит видел все.

– Гуки не станут бомбить нас ночью, – сказал Сигрейв.

– Да ты что, – ответил я.

– Нет, не станут. Здесь они никогда так не делают. Мне сказал один из предыдущих парней. Они боятся, что вспышки выстрелов выдадут их позиции. Поэтому палят только днём.

– Ладно, – сказал я. – Только я всё равно никуда не пойду. Там холодно, темно, сыро и кругом слякоть. Если хочешь – иди. Не для того меня мама растила.

– Ну, а чем ты хочешь заняться? – спросил Уолли.

– Давай спать, – ответил Сигрейв. Ни у кого не нашлось идеи получше, так что мы все забрались в свои двухъярусные койки и после долгого ворочания и кряхтения, пытаясь устроиться поудобнее, завернулись в свои одеяла и затихли, – в тесноте да не в обиде.

Из темноты на другом конце бункера донёсся какой-то скребущий звук. Затем звук усилился. Стал ещё громче.

– Что это за хуйня? – произнёс Уолли. Сигрейв, спавший на верхнем ярусе рядом со мной, чиркнул спичкой. Огонь высветил три пары застывших красных глаз, которые таращились на нас из угла с сухпайком.

– Крысы! – ахнул Сигрейв. Уолли вскрикнул. Морган заорал. В сторону кучи консервных банок и коробок полетели несколько ботинок.

– Блядство! – гаркнул Сигрейв, забыв о спичке, пока она не обожгла ему пальцы. В бункере мгновенно стало темно. Скребущий звук возобновился.

– Швырни туда гранату, – предложил Морган.

– Это Уиллард![124] – выкрикнул я. – На помощь, на помощь, сделайте что-нибудь! Нас всех сожрут заживо!

– Я им устрою, – сказал Сигрейв. – Пошли, Билл.

– Я?

– Да, пошли.

– Что ты собираешься делать?

– Увидишь, идём. – Мы оба вылезли из коек. – Зажги спичку, – велел Сигрейв. – Вот, подожги эту свечку. – Сигрейв встал на колени, открыл банку с арахисовым маслом и поставил её на доски между коленей. Затем он достал свой штык и взял его двумя руками, держа в шести дюймах от открытой банки. – Задуй свечу и сиди тихо.

– Ты псих, – сказал я.

– Тихо ты, ёпта!

Какое-то время ничего не происходило. Затем снова послышался скребущий звук. Из темноты донёсся отчётливый звук удара металла о дерево, за которым последовал жёсткий хруст.

- Одна есть! Одна есть! – закричал Сигрейв. – Зажги свечку! – Что я и сделал. На штыке Сигрейва к доскам была пришпилена пятидюймовая крыса с шестидюймовым хвостом. Мёртвая.

– Эй, дай-ка я попробую, – сказал Уолли. Следующие два часа мы провели, насаживая крыс на штык. Счёт был в нашу пользу: морпехи – 5, крысы – 0. Наконец, крысы сдались, и в очередной раз улёгшись на койки, мы затихли, пытаясь уснуть. В сыром бункере наступила тишина.

– Грейви, – позвал Уолтерс.

– Что?

– Это были крысы из ВК или из СВА?

Морган гоготнул. Затем хихикнул Уолли. Я начал смеяться. Затем все расхохотались.

– Хватит тыкать мне в рёбра своим локтем, – сказал Сигрейв.

– Билл, – позвал Уолли. – Ты помощник начальника разведки – допроси этих крыс.

– Они мертвы, – ответил я.

– Пытай, пока не заговорят, – сказал Уолли.

– Хорошая крыса – мёртвая крыса, – сказал Морган.

– Спите, – велел Сигрейв.

– Спокойной ночи.

– Споки.

– Споки.

– Спокойной ночи, дамы, – мягко пропел Уолли, – спокойной ночи, дамы; спокойной ночи, дамы; теперь я вас покидаю.[125]

– Заткнись, Уолли, – сказал Сигрейв. В бункере снова наступила тишина.

– Безотказные луизианские крысоловки дядюшки Флойда, – раздался в темноте голос Уолли, пародирующего диктора из телемагазина. Снова смешки.

– Безотказные вьетнамские крысоловки дядюшки Флойда, – сказал Морган.

– Безотказные СВА-крысоловки дядюшки Флойда, – сказал я.

– Хи, хи! – загоготали мы втроём.

– Может, уже заткнётесь, а? – сказал Сигрейв. – Я пытаюсь поспать.

– Споки.

– Споки.

– Споки.

В бункере снова наступила тишина.

– Грейви, – сказал я. – выпусти меня. Мне нужно отлить.

– Ёп твою мать, Билл!

– Извини, но мне правда нужно.

– Выпусти его, быстро! – взмолился Уолли. – Я лежу прямо под ним. Всё стечёт на меня.

– Эй, тут что-то капает, – закричал Морган. – Что-то капает. Что-то тёплое! А!

– Выпусти меня!

– Выпусти его!

– Господи, блядь, Боже мой! – сказал сержант Сигрейв.

Глава 33

На следующее утро я расстроился, узнав, что в ОЦ есть печатная машинка; это означало, что я снова вернусь к ежедневной разведсводке – на этот раз при свете керосиновой лампы, сидя за тесным складным столом в затхлом углу ОЦ в окружении потрескивающих радиоприёмников. Однако, настроение моё немного улучшилось, когда я узнал, что разведсводка состояла в основном из перечня входящих снарядов за предыдущие двадцать четыре часа. Кроме того, мои ежедневные походы в ОЦ позволяли обмениваться мыслями с Рэнди Холлером, которого я почти не видел с тех пор, как мы покинули Хойан.

Большую часть времени, однако, мы сидели в нашем бункере или ходили в гости к другим разведчикам, играли в карты, болтали и просто убивали время в ожидании следующего шквала входящих снарядов. И когда это случалось, мы все натягивали бронежилеты и каски, и затыкали уши пальцами, крепясь и дрожа, неистово надеясь, что нас не накроет.

Наружу мы выходили только в случае необходимости. Оказаться под открытым небом во время обстрела было одновременно мучительно и психологически, и физически. Из-за того, что предупреждающий свист снарядов не давал какой-то особенной форы, а из-за грязевой «каши» невозможно было бежать, приходилось падать на землю там, где стоишь и зарываться в грязь, как свинья на ферме. После чего следующие несколько часов предстояло отчищать от грязи единственный комплект формы, выковыривать её из носа и винтовки. Да и всё равно идти было некуда, разве что на вертолётную площадку за почтой, когда погода выдавалась достаточно лётной для посадки, или к складу снабжения за сухпайками. К тому же почти всегда лил дождь.

Ночи были совсем другими. Парень, который сказал Сигрейву, что СВА не стреляют по ночам, был прав, и спустя пару ночей, мы начали чувствовать себя более-менее расслабленно. Я обнаружил, что после захода солнца мои зубы перестали так сильно скрежетать, а челюсти болеть от непрестанных усилий удержать зубы от скрежета в дневное время. Я подумал, не изменились ли также ночи у тех измождённых болезненных парней, которых мы с Джерри видели несколько недель назад.

Разумеется, всегда существовала возможность внезапного ночного нападения, но наш бункер находился достаточно далеко от периметра, чтобы успеть собраться, прежде чем какой-нибудь солдат СВА забросит к нам гранату. Вообще, ночное время стало своего рода отдушиной. Вскоре я начал с нетерпением дожидаться его в течение долгих дневных часов, когда приходилось бесконечно пригибаться и съеживаться.

Примерно на четвёртую или пятую ночь Могерти, Хоффи, Стемковски и Дэвис завалились в наш бункер в разгар охоты на крыс.

– Врубай пиздабольню! – возбуждённо крикнул Могерти. – Там какое-то музло!

– Валите отсюда, придурки, – сказал Уолли, закрывая грудью рацию PRC-10. – Вы растащите долбаную грязь по всей нашей хате.

– Да ладно, – сказал Могерти, – включи рацию. Там играет музыка. Мы слышали её в соседнем бункере. Что-то интересное. Включи, жадина.

На военных рациях в верхней части диапазона всегда есть не назначенная частота, которая используется только в чрезвычайных ситуациях. Однако она регулярно использовалась, как открытая линия связи между рядовыми солдатами и всеми, у кого была свободная рация и немного свободного времени повисеть в эфире, потрещать с кем-нибудь из Мухосранска, штат Айова, или из Зажопинска, штат Мэн. «Эге-гей, это чёткий Альберт из Детройта, – можно было услышать в любую ночь. – Есть кто из братишек родом из Мотор-Сити? Кто расскажет ржачный анекдот?» Поэтому частоту стали называть «пиздабольной».

После долгих уговоров, попыток подкупа и угроз, Уолли, наконец, согласился включить рацию – ничего, кроме статических помех.

– В пизду вас, парни, – сказал он.

– Воткни «хлыст» и выведи наружу, – посоветовал Хоффи. – Внутри от ленточной антенны толку мало. – Уолли взял десятифутовую хлыстовую антенну, подсоединил её и высунул наружу. Потом немного повозился с рацией. «Детка, детка, куда ушла наша любовь?» – запели из динамика Дайана Росс и «Супримз», вполне отчётливо несмотря на статический треск.

– Чёрт возьми! – выкрикнул Морган.

– Что я тебе говорил! – сказал Могерти.

– Беги в соседний бункер, Ролли, приведи Кенни и остальных, – велел Уолли. – Устроим вечеринку! – Песня закончилась и из рации донёсся голос.

– Дайана Росс и «Супримз», – сказал голос. – Разве они не прекрасны? Ебись конём Корпус морской пехоты – так я всегда говорю. Кто я? Я – Танцующий Джек, ваш ди-джей на пиздабольной волне армейского радио, вещающий откуда-то из самого сердца страны. Какие ещё будут пожелания, черти вы полосатые?

– Поставь «Танцы на улицах», – послышался другой голос.

– Так точно! Марта и «Ванделлас», – сказал Танцующий Джек. – Кто-нибудь из вас «танцует на улицах»?

– Ёу! – ответил третий голос. – Я танцую.

– Ставь уже, камрад! – Зазвучала новая песня: «Пронёсся клич по всей земле – да будут танцы на улицах…»

– Как они это делают? – спросил Уолли.

– Должно быть, чуваки в Донгха или «Кэмп-Кэррол» сидят с проигрывателями, кассетниками и прочими штуковинами, – сказал Могерти. – Нужно только поднести микрофон к динамикам – и польётся музыка.

– Классно! – выкрикнул Хоффи, прищёлкивая пальцами и подёргивая плечами в такт музыке. Морган вернулся в бункер вместе с Тёрстоном, Французом и Амагасу.

– Кто-нибудь хочет дунуть? – спросил Могерти.

– У тебя есть бухло? – спросил Тёрстон.

– Э-э – только марихуана, – ответил Могерти. Он достал маленькую баночку и открыл её.

– Где ты это взял? – спросил Сигрейв.

– У приятеля из роты «Альфа».

– Что ж, давай дунем! – вызвался Уолли. Могерти скрутил толстый косяк, зажёг его и пустил по кругу, потом скрутил ещё один и тоже зажёг. Я никогда раньше не видел марихуану, не говоря уж о том, чтобы покурить. Когда первый косяк дошёл до меня, я сразу передал его дальше. И тут же почувствовал себя как-то неуютно.

– Курни, – сказал Уолли, затягивая полную грудь дыма. – Это полезно. Сразу почувствуешь себя мужиком.

– Не знаю, – нерешительно ответил я. – Никогда раньше не пробовал наркотики.

– Брехня, – сказал Хоффи. – А бухло, по-твоему, что?

– Эта штука лучше бухла, – сказал Могерти. – Никакого сраного похмелья.

– Кто из вас никогда не курил? – спросил Хоффи. Амагасу, Морган, Тёрстон и я робко подняли руки.

– Не я! – сказал Уолли, широко улыбаясь и поднимая вверх косяк. – Я только что дунул.

– Всё когда-то случается в первый раз, – заявил Хоффи.

– Давно ты куришь? – спросил я.

– Со вчерашнего дня, – ответил Хоффи. – Как я сказал: всё когда-то случается в первый раз. Не могу представить себе более безопасного места, чем Диснейленд. Если гуки заберутся достаточно далеко, чтобы захватить этот бункер, то лучше нам всем быть обдолбанными до чёртиков.

– Если бы Бог не хотел, чтобы ты курил, Билл, – добавил Могерти. – Он не придумал бы эту штуку. Он дал нам её. Тебе не нужно очищать её, ни перегонять, вообще ничего. Просто берёшь и куришь. В ней лежит послание.

Я всё ещё не был уверен. Я представил себе розовых мохнатых монстров, неустанно преследующих меня; как я с криком убегаю от них в тёмную ночь за пределы безопасного бункера, чтобы беспомощно утонуть во вселенской грязи. В рации запели «Битлз»: «Вчера любовь была такой простой игрой; сейчас она кажется тяжёлой и проигранной; ох, вот бы вернуться во вчера». Я затянулся. Дым резанул по горлу, и я закашлялся.

– Держи, – сказал Хоффи. – Сделай глубокий вдох и задержи дыхание.

– Если я слечу с катушек, – предупредил я с полумольбой, – кто-нибудь держите меня крепче.

– Господи, да не слетишь ты с катушек, – сказал Хоффи. – Это же не ЛСД. – Я сделал ещё одну затяжку, потом вдохнул поглубже и передал косяк.

– Видишь? – сказал Хоффи.

У дыма был сладкий терпкий привкус, у меня слегка закружилась голова. Отис Реддинг[126] сидел на причале в бухте, и я видел, как с отливом отступает вода, а косяки всё ходили и ходили по кругу. Музыка лилась в ночи и все в переполненном бункере завели одновременно пять разных разговоров. А потом все смеялись, а музыка всё играла и играла, пальцы щёлкали в такт, тела раскачивались – смех, ночь и дым накатывали, как волны на пляже на далёком тропическом острове, где обитал Танцующий Джек. Кто бы что ни пожелал услышать в эфире, казалось, всё это было в наличии: рок-н-ролл, блюз, джаз, соул, кантри. Внутри бункера мы развалились друг на друге, смеялись над всем и не над чем, съели целых две коробки сухпайков, выкидывая пустые банки и коробки в темноту за входом, и пытались играть в карты, но у нас была только колода из 52-х тузов пик; мы играли в покер и в итоге у каждого в руке оказалось по пять тузов, что было самой уморительной вещью на свете.

– Итак, Эрхарт, – сказал Хоффи, вглядываясь в моё лицо в свете керосиновой лампы, – как тебе Мэри Джейн?

– А?

– Мэри Джейн, мальчик мой – марихуана.

– О, – произнёс я, выплывая из тумана. – О, вау. Но она же – незаконна, разве нет? – Мы оба рассмеялись.

– Что ты сделал такого за последние десять месяцев, что не было бы незаконным? – спросил Хоффи, и мы рассмеялись ещё сильнее, покатываясь и хватаясь за бока. Сквозь статические помехи пробился заводной ритм «Роллинг Стоунз». Весь бункер хором загорланил:

– Детка, лучше возвращайся на следующей неделе. Разве ты не видишь, я лишился сна – не могу получить никакого удовлетворения! – Ту-ду, ду-ду-ду. – О, нет, нет, нет!!