Вьетнам - Перкази. Воспоминания морского пехотинца

Глава 23

На следующее утро мы с Амагасу сидели в Р-2, прорабатывали разведсводку, когда вошёл сержант Чинь. Мы оба поприветствовали его, но Чинь только кивнул и прошёл в дальний конец бункера, где капитан Брейтвейт беседовал с командиром батальона и оперативным офицером. Обычно оживлённое лицо Чиня было застывшим и похожим на маску.

– Фью! – просвистел я. – Выглядит рассерженным. Интересно, что у него случилось этим утром. – Мы с Амагасу прервались, наблюдая, как Чинь подошёл к трём офицерам и заговорил. Мы не слышали его слов, но все трое офицеров враз выпрямились и уставились на Чиня с отвисшими челюстями и выпученными от удивления глазами.

– Ты не можешь просто взять и уйти! – услышали мы слова полковника.

Чинь сказал что-то ещё. Мы не слышали, но видели, как его голова двигается в такт словам.

– Да брось ты! – сказал майор. – Мы все устали!

Чинь снова заговорил, в этот раз его тирада длилась дольше, но его голос не поднимался громче невнятного бормотания.

– Где твоя гордость, сержант? – резко спросил полковник. – Мы выполняем свой долг, и ты продолжишь выполнять свой или я отдам тебя под трибунал! Что на тебя нашло, Чинь? Сейчас же убирайся отсюда и мы забудем об этом.

– Чёрт возьми, это твоя страна, Чинь, – добавил капитан Брейтвейт.

– Вот именно! – парировал Чинь, его голос повысился от волнения. – Это моя страна! Я не забыл об этом. Вы – забыли.

– Трясутся поджилки, Чинь! – выкрикнул майор. – Ты хренов трус!

Лицо Чиня вспыхнуло, как костёр, облитый бензином.

– Мне всё равно, что вы обо мне думаете, но вы знаете, что всё кругом – ложь! – выкрикнул он. В ОЦ наступила мёртвая тишина, нарушаемая только статическим треском раций. Двадцать пар глаз повернулись к Чиню, привлечённые бурей негодования. – Вы ни хрена не понимаете, что творите! Вы всё портите, и я больше не собираюсь вам в этом помогать! Вы лицемеры и дураки, вы отдаёте мою страну коммунистам и идиотам. Оставьте мой народ в покое, вы, проклятые наёмники! Возвращайтесь домой со своим невежеством! Просто убирайтесь к чёртовой матери! Я сражаюсь за свою страну, но когда вы закончите, у меня не останется страны! Давайте, ведите меня под трибунал! Делайте, что хотите! Мне наплевать! Я закончил с вашей ёбаной войной! Вы поняли?! Я больше не буду вам помогать!

Затрещали рации. Трое офицеров застыли на месте. Никто в бункере не смел вздохнуть. Мы с Амагасу переглянулись.

– Проверка, проверка. Это Дельта Шесть, приём. – Мой желудок судорожно сжался, будто в ожидании удара топора. – Проверка, проверка. Это Дельта Шесть, пожалуйста ответьте.

– Ответьте ему! – крикнул полковник. – Сержант Чинь, направляйтесь в свою казарму. Вы арестованы.

Чинь вышел без раздумий. Полковник подошёл к ряду раций. Майор сел на место. Капитан Брейтвейт вернулся в Р-2, лицо его было напряжено, бритая голова блестела от пота. Он взял стопку бумаг, пролистал её не глядя и сердито бросил на стол. «Дерьмо!», – сказал он. Мы с Амагасу снова переглянулись и молча вернулись к работе над разведсводкой.

В тот вечер я пошёл проведать Чиня, прихватив с собой содержимое одной из посылок от моих родителей. Когда я вошёл в его хибару, Чинь сидел на краю койки, уставившись на ноги, упёршись локтями в бёдра и безвольно свесив руки между колен. Он не взглянул на меня.

– Сержант, Чинь? Я не помешаю? – спросил я. Он поднял голову и пристально посмотрел на меня, будто видел впервые в жизни. Его глаза были красными и влажными, а плечи поникли. – Просто решил проверить, как у тебя дела. Думал, тебе не помешает компания. Хочешь? – Я протянул гостинцы. – Твоя любимая красная лакрица.

– Почему ты предлагаешь обеими руками? – отозвался Чинь. Внезапно меня охватило ощущение, что я каким-то образом случайно обидел Чиня. Мне захотелось убежать.

– Я… я не знаю, – пробормотал я. – Я не имел в виду ничего такого. Извини.

– Не извиняйся, – слабо улыбнулся он. – Именно так ты и должен преподносить подарок. Мы всегда предлагаем обеими руками. Это означает искренность, добрые намерения. Вы, американцы, подаёте одной рукой. Для нас это оскорбление – всё равно, что предлагать объедки собаке. Ты удивил меня, вот и всё. Это было приятно. Садись. – Он взял кусок лакрицы и стал задумчиво жевать его. – Я привык к тому, что вы, американцы, постоянно оскорбляете меня. Во многих мелочах. Вы просто не замечаете. Магазин – и прачечную и парикмахерскую – всё это вы называете «гук-шоп»; откуда вы вообще взяли это слово? На днях капрал Уолтерс попросил меня пойти с ним в гук-шоп, чтобы «снять» одну из тамошних девушек. «Я не знаю гукского», сказал он мне и оскалился в улыбке, как большой глупый щенок. Я не знал, что делать: ударить его или погладить.

– Да ладно, он не хотел как-то тебя обидеть. Просто не подумал.

– Да, я знаю, он просто не подумал, – устало сказал Чинь. – Вот это и печально: никто из вас не хочет ничего плохого – вы просто не думаете. Капрал Эрхарт, я видел, как вы дразните вьетнамских мужчин на рынке за то, что они держатся за руки. Вы называете их «гомиками». А вы знали, что это наш обычай? Это означает только дружбу. Если бы мужчина и женщина прилюдно держались за руки, это было бы недопустимо.

– Нет, я этого не знал, – сказал я, чувствуя, что краснею от смущения. – В Америке это означает…

– В Америке, в Америке. – Чинь тихонько рассмеялся. – Это не Америка, капрал Эрхарт. Такие простые вещи, и никто из вас даже не пытается что-то спросить. Каждый день вы проигрываете войну из-за тысячи мелочей, и никто из вас этого не видит. Гук-шоп, – фыркнул он. – Что по-твоему девушки из прачечной говорят своим подругам, когда возвращаются вечером домой? В Америке разве все молоденькие девушки – проститутки? Почему вы думаете, что наши женщины – все? – Он взял ещё один кусок лакрицы. – Твои родители, должно быть, очень скучают по тебе. Они постоянно присылают тебе всякие вкусности. Наверное, они наслышаны о качестве питания в корпусе морской пехоты, – засмеялся он.

Я тоже засмеялся, радуясь, что обстановка разрядилась.

– Ага, похоже на то, – ответил я.

– Что ж, если тебе повезёт, скоро ты будешь дома.

– Иногда мне кажется, что до этого ещё целая вечность, – сказал я.

Чинь снова засмеялся, хотя это не было похоже на смех.

– Да, вечность, – сказал он.

– У тебя есть семья, сержант Чинь? – спросил я, продолжая тему разговора.

– У меня осталась только сестра. Она медсестра. Живёт – жила с нашей матерью в деревне к югу от Сайгона. Возможно, она тоже погибнет задолго до конца войны. Моей семье не повезло. Нам, вьетнамцам, не повезло.

Мне было больно видеть Чиня таким грустным и подавленным, и от этого я чувствовал себя не в своей тарелке. Я напряг все свои мозги, пытаясь придумать какой-нибудь нейтральный вопрос.

– Моего отца убили японцы, когда я был совсем маленький, – монотонно продолжал Чинь. – Я никогда его не знал. Мы тогда мы жили в устье Ред-Ривер, недалеко от Хайфона. Моя мать испугалась, когда коммунисты захватили север. Она думала, что коммунисты убьют нас, потому что отец когда-то работал на французов, на почте. Так рассказывали люди. Поэтому мы бежали на юг. По пути погибла моя старшая сестра. Она наступила на мину. Не знаю, была ли это мина Вьетминя или французская. Это и не важно. – После ещё одной паузы, он достал из ящика возле ноги письмо. – Оно от моей сестры, – сказал он. – Моя мать погибла при американском артобстреле. Я даже не смог похоронить её.

В моей голове всплыли мать и дитя, которых я видел на барьерном острове в августе. У меня сжался желудок, и я выронил упаковку с лакрицей.

– Мне жаль, сержант Чинь, – пробормотал я. – Господи Иисусе. Мне очень жаль, Чинь.

– И мне. – Он медленно поднял пакет и протянул его мне. – Мне будет не хватать твоей лакрицы, – сказал он. В лагере загремели шесть восьмидюймовых орудий, сотрясая хибару и посылая в ночь невидимые свистящие снаряды.

– Чинь, что случилось сегодня утром? Это из-за твоей матери?

– Это был конец, – сказал он. – Как у вас говорят?

– Последняя капля.

– Да. Последняя капля в чаше. Сколько тебе лет?

– Восемнадцать. Будет девятнадцать в конце месяца.

– Ты знаешь, сколько я уже воюю? Меня призвали, когда тебе было двенадцать. Я воюю шесть с половиной лет и конца всё ещё не видно. Каждый год становится только хуже. Каждый год Вьетконг становится сильнее. Когда меня призвали, ВК воевали с заточенными бамбуковыми палками, японскими и французскими винтовками. Сейчас у них есть русские ракеты, китайские гранаты и американские пулемёты. Вы – их лучшие вербовщики. Вы, американцы, приходите со своими танками, своими истребителями и своими вертолётами, и везде, где вы появляетесь, ВК растёт, как побеги риса на поле. Вы не понимаете Вьетнам. Вы никогда даже не пытались понять нас, и никогда не попытаетесь, потому что думаете, что знаете ответы на все вопросы. Знаешь, что говорит Дядюшка Хо? «Вы, американцы, устанете убивать нас быстрее, чем мы устанем умирать». Иногда мне кажется – он прав; а иногда – что вы, американцы, никогда не устанете убивать.

– Это неправда, Чинь! Что я, по-твоему, здесь делаю? Я не должен был приезжать сюда. Меня не призывали. Я мог бы остаться дома, в безопасности, и могли остаться все остальные. Много хороших людей гибнет, пытаясь помочь вам, и ты это знаешь, Чинь. Ты знаешь многих из них. Чёрт возьми, твой народ сам просит нас о помощи.

– Я ни о чём вас не просил! – резко возразил он. – Ки и Тхьеу, и остальные жирные, обрюзгшие бандиты, которые разбогатели на этой войне, – они просили о помощи. Они не говорят от лица вьетнамцев. Они не говорят от моего лица. Ваш президент Джонсон слишком невежественен или слишком высокомерен, чтобы понять такую простую истину. Вы помогаете шлюхам и сутенёрам, вы забираете людей с земли, где похоронены их предки, и сажаете их в клетки, где они не могут ловить рыбу и выращивать рис, или что-то ещё, кроме как ненавидеть и умирать; а если они не хотят оставлять кости своих предков, вы называете их коммунистами и бьёте их, и сажаете их в тюрьму, и убиваете их. Вы, американцы, хуже ВК.

– Обожди-ка минутку, чёрт возьми! Не говори мне, что это наша блядская вина. А что ты скажешь про вчерашних ёбаных нацполицейских? Не мы избивали того парня. Они!

– Если бы Вьетнамом управляли люди, этих собак резали бы тысячами! – почти прокричал Чинь. – Это как раз тот тип свиней и паразитов, которые нравятся вам, американцам, потому что они не спорят и ухмыляются, как дураки, пока вы и ваши друзья разрушаете буддийские храмы. Твой отец священник, капрал Эрхарт. Что ты почувствуешь, если я приду к твоему отцу в церковь и разнесу её? Ты ничего не понимаешь, правда? Думаешь, я голосовал за Тхьеу на прошлой неделе? Ты знал, что буддист, просивший мира, едва не победил на выборах, хотя всем газетам во Вьетнаме было запрещено освещать его историю? Знал ли ты, что Тхьеу уже бросил его в тюрьму?! А вы, американцы, молитесь на Тхьеу и твердите себе, что помогаете нам. Иногда мне кажется, что вы самая гнусная нация на планете.

– Я не собираюсь терпеть это дерьмо! – выкрикнул я. – Я пришёл сюда, потому что переживал за тебя, а ты поливаешь меня дерьмом.

– Нет, капрал Эрхарт! Это ты и твои друзья ходите здесь и гадите по всей моей стране, и я не собираюсь больше этого терпеть.

– Иди ты в жопу, чел, – сказал я, быстро поднимаясь и поворачиваясь к двери.

– Стой! – крикнул Чинь. – Стой! Не уходи. Пожалуйста. – Я остановился, но не обернулся. Меня всего трясло, губы дрожали, я едва сдерживал слёзы. – Пожалуйста, сядь. – Я медленно вернулся и сел напротив Чиня, но не мог взглянуть на него. – Извини, капрал Эрхарт. Я не собирался винить тебя. Я знаю, что ты не плохой человек. Ты просто очень молод. – Он замолчал. – Ты очень молод и не понимаешь. Армии всегда состоят из молодых. – Чинь взял мою руку и зажал её между своими ладонями. Он поднял три ладони между нами. – Это означает дружбу, – сказал он. – Не сердись на меня. Всё это так печально. – Его голос надломился. 155-ые орудия по всему лагерю дали залп в ночь; оставшийся после их пробуждения вакуум заполнился отзвуками и вибрацией воздуха. – Моя страна истекает кровью, капрал Эрхарт. Мой любимый Вьетнам умирает. Я упорно боролся. Я устал. Надеюсь, однажды ты поймёшь.

– Что они с тобой сделают, Чинь? – спросил я после долгой паузы.

– Не знаю. Думаю, понизят до рядового и пошлют обратно в батальон ВСРВ. Пошлют туда, где идут ожесточённые бои. По крайней мере, я умру среди своих.

Мы долго сидели молча. Я чувствовал онемение, головокружение и тошноту. Моя рука лежала в руках Чиня, окружённая теплотой.

– Думаю, мне пора идти, сержант Чинь, – наконец, сказал я.

– Да, уже поздно. Спасибо, что пришёл.

– Чинь, я не знаю, что сказать. Знаешь, я просто… прости, Чинь.

– Это не твоя вина, – сказал он. – Ты ещё очень молод.

Мы оба встали.

– Удачи, сержант Чинь, – прохрипел я. – Вот. – Я протянул ему пакетик с красной лакрицей и развернулся, чтобы уйти.

– И тебе удачи, – мягко произнёс он. А затем ещё мягче добавил: – Надеюсь, ты выберешься отсюда, братишка.

На следующий день, рано утром, майор и двое рядовых ВСРВ приехали на джипе в командный пункт и забрали с собой сержанта Чиня.