Вьетнам - Перкази. Воспоминания морского пехотинца

Глава 45

Перед залом прибытия аэропорта Филадельфии стояло множество машин, такси и лимузинов, но я сразу же увидел побитый «Десото» Ларри Кэрролла. Я замахал рукой. Он заметил меня и остановился; я запрыгнул внутрь и бросил вещмешок и сумку на заднее сиденье. Мы пожали друг другу руки.

– Эта старая развалюха всё ещё ездит, а? – произнёс я.

– Крепкая лошадка, – сказал Ларри, плавно вливаясь в вечерний поток машин.

– Почему ты так долго добирался сюда? У меня такое чувство, будто я полжизни проторчал в аэропортах.

– Ты не особо-то предупреждал: «Привет, я в Филадельфии. Приезжай забери меня».

– Ну, блин, извини.

– А почему за тобой не приехали родители?

– Они ещё не знают, что я дома. Я хотел позвонить, но что-то… не знаю. Думал, устрою им сюрприз. Боже, как я рад тебя видеть. Спасибо, что приехал.

– Для чего ещё нужны друзья? Я тоже рад тебя видеть, Билл. Как раз думал, что ты вот-вот должен вернуться. А ты тут как тут.

– Долго ты пробудешь дома?

– Неделю. Каникулы.

– Есть ещё кто из наших?

– Джефф, но до пятницы он будет в ОК.[152] Эрик Роджерс – дома. Пожалуй, всё. Большинство не освободятся до Пасхи.

– Роджерс, – сказал я. – Той весной я писал ему три раза – так и не ответил. Ну и друг.

– Ага, а я в январе получил письмо от Сэйди Томпсон, – сказал Ларри. Мой желудок сжался при упоминании её имени. – Она хотела знать, есть ли от тебя новости, всё ли у тебя хорошо, когда ты приедешь домой – целый ворох вопросов. Сказала, что не получала от тебя вестей с прошлого апреля или мая. Почему ты ей не написал?

– Не знаю, Ларри. Ты же знаешь Сэйди. Чёрт, знаешь, что она сказал мне перед моим отъездом? «Постарайся никого не убивать».

– Это Сэйди, – рассмеялся Ларри.

– Не смешно. Это вертелось в моей голове все тринадцать блядских месяцев. И что мне было ей сказать? Что я должен был ей написать? Что я там на пикнике?

– Хреново там, да?

– Безумие, чел. Господи. Как-нибудь расскажу тебе об этом. Я вышел из игры – это всё, что имеет значение. Теперь это не моя ебучая проблема.

Мы долгое время ехали молча, выбравшись из города в северные пригороды, а затем в сельскую местность Бакс-Каунти.

– Ты стал довольно лохматым, – наконец, сказал я. – Где твои бусы?

– Просто иду в ногу со временем, – ответил Ларри.

– Кто-то должен сказать об этом командиру Корпуса, – сказал я, проводя ладонью по своим коротким колючим волосам. – А то он ещё не в курсе. Как тебе Пенн-Стэйт?[153]

– Нормально. Хотя у меня слишком много дел; кажется, никогда не доберусь до учебников. А какие охрененные вечеринки!

– Все учатся, кроме меня, – сказал я.

– Ну, приезжай как-нибудь – может, на уикенд. Где остановишься?

– В Северной Каролине. Нужно доложиться к концу месяца.

Мы въехали на большой холм на шоссе 309 чуть южнее Содертона, и Ларри свернул на Фэйр-Хилл-Роуд. Знакомый вид. Внизу, в широкой раскидистой долине слева от нас виднелись огни маленьких поселений, среди которых я вырос: Селлервилл, Содертон, Телфорд, Силвердэйл, Блуминг-Глен, Дублин, Перкази. Между городами пролегали тёмные участки леса и фермерских полей. Машина петляла по тёмным двухполосным дорогам, спускаясь в долину в направлении Перкази.

– Никогда не думал, что буду так рад увидеть Перкази, – сказал я.

– Это всё ещё Пердяевск, – со смехом сказал Ларри.

– Пусть так. Думаю, для разнообразия можно порадоваться и Пердяевску. Трудно поверить, что мне не терпелось убраться отсюда. Боже, с тех пор не прошло и пары лет.

Ларри снова рассмеялся.

– Трудно поверить, что ты так рад вернуться на старую помойку.

– Ты не понимаешь, Ларри. Чел, ты не понимаешь.

– Наверное, да, – сказал Ларри. – Не думаю, что хотел бы узнать… – Он замолчал на полуслове.

– Что?

– Ничего.

Машина проехала по Честнат-Стрит и через мост, пересекающий Ленап-Крик. Мы все выросли на этой речке, бродили босиком в зарослях лилий в поисках черепах и змей, ловили золотых карпов голыми руками, устраивали пикники; зимой катались на льду, а потом просушивали коньки на костре. Сразу за мостом, справа, где раньше был болотистый луг, стояли два трёхэтажных жилых дома с парковкой

– Когда их успели построить? – спросил я.

– Прошлым летом.

– Перкази обрастает пригородом.

– Какие-то уродские, согласен?

Машина подъехала к перекрёстку Честнат и Третьей улицы. Я указал вверх на холм.

– Помнишь, как мы разнесли гараж старика Боуэна? – спросил я. Мы ухмыльнулись друг другу, а потом рассмеялись, вспомнив себя в десять лет.

– Ты смылся, а потом вернулся! Вот дебил, – сказал Ларри.

– Меня хотя бы не поймали за руку, как тебя, лошара.

Ларри свернул на Третью улицу. Мы проехали мимо начальной школы.

– Ах, старые добрые деньки, – сказал я, кивнув в сторону школы.

– О, да. Я всегда обожал учения на случай ядерной атаки, – сказал Ларри. – Яростный звон пожарных сирен, мы все бежим из класса в коридор, где садимся лицом к стене, зажав голову между колен и прикрыв её руками в ожидании падения русского «Спутника», пока у меня перед глазами стоят кадры кинохроники с грибовидным облаком над Хиросимой. – Я никак не мог понять, что это всего лишь учения, – продолжал Ларри. – После каждого из них я потом месяц не мог нормально спать. Мучали кошмары. Это было чересчур – такое нельзя взваливать на девятилетнего ребёнка.

Я подумал о маленьком мальчике на рынке в Хойане, и о том, что я взвалил на него. У меня подступило к горлу, но потом отлегло. «У него была граната, чёрт возьми, – подумал я. – Какого хрена мне ещё оставалось делать».

Машина свернула налево на Маркет-Стрит. Я заметил светофор на перекрестке Пятой и Маркет.

– Светофор?! – удивился я. – Многоквартирные дома. Светофоры. Какой тебе Пердяевск? Да тут – цивилизация. Меня не было год, а они превратили это место в Левиттаун.

– Теперь у нас есть две полицейские машины, – насмешливо похвастался Ларри. – Две, блин. Я считал.

– А где же мэр? – спросил я. – Где мажоретки? Где мой белый «Кадиллак» с откидным верхом? Я думал, ты обо всём позаботишься, Ларри. Я чувствую себя каким-то бывшим зэком, тайком пробирающимся в город под покровом ночи.

– Уже больше шести часов, приятель, – невозмутимо ответил Ларри. – Возвращайся на День памяти. Тогда будет тебе парад.

Он свернул на Шестую улицу. На углу следующего квартала стояла церковь моего отца. Мы остановились перед большим каменным домом позади церкви. На первом этаже горел свет.

– Дом, милый дом, – сказал Ларри.

– Ага, – отозвался я. Я смущённо вытер слёзы. – Спасибо, Ларри. Завтра будешь дома?

– Да. Брякни мне.

– Вот я и здесь, – произнёс я.

Мы с матерью, отцом и младшим братом сидели в гостиной. Прошло немало времени, прежде чем они угомонились. Моё внезапное появление в дверях заставило их переполошиться. Мама вскрикнула, чуть не потеряв сознание. Я обнял папу впервые с тех пор, как был маленьким маленьким. Том, которому теперь было почти тринадцать, вырос на несколько дюймов.

– Почему ты не предупредил нас? – спросила мама. – Сказал, что не вернёшься раньше средины месяца.

– Ну, – произнёс я, глядя на свои ботинки и нервно потирая руки, – я подумал, что последние несколько недель станут для тебя самыми тяжёлыми, поэтому хотел сделать так, будто они ещё не наступили.

– За что награды? – спросил Том, дотрагиваясь до моей груди с широко раскрытыми глазами.

– Так, ничего особенного. Это – оккупационная награда Су-Сити, Айова, – сказал я, указывая на планку медали «За службу национальной обороне». – Это – награда за пребывание во Вьетнаме. Это – спасибо-за-посещение-Вьетнама. Это – утешительный приз.

– Это же Пурпурное сердце, да? – взволнованно спросил Том.

– Я так и сказал: утешительный приз. Всё, что тебе нужно, это оказаться не в том месте не в то время. – Я не мог не радоваться восхищению брата. Но мне было неловко. – Ничего такого, Том. Я не герой. – Я не хотел этого говорить.

– Ты был ранен? – ахнула мама.

– Чуть-чуть. В Хюэ-Сити, в прошлом месяце. Свалял дурака.

– Билл! Почему ты не сказал нам? В твоих письмах говорилось, что ты…

– А зачем? Ты бы волновалась. Думаю, ты и так немало пережила. – Я залез в носок и достал пачку сигарет. – Не против, если я закурю? – спросил я. Когда я учился в старших классах, мне никогда не разрешалось курить в доме.

– Ладно, – сказала мама, – но знай: я этого не одобряю.

– Знаю, мам, – сказал я, закуривая. – Мам, то письмо, что ты прислала мне… – Я начал смеяться. – Где было написано о раке лёгких в двадцать лет. Тебя бы хватил удар, если бы ты видела, где я находился, когда получил его. В двадцать лет?!

Мама покраснела, разрываясь между смехом и слезами. Я оглядел гостиную. На телевизоре стоял мой портрет в парадной синей форме. На стене висела карта Вьетнама.

– Вы что-нибудь слышали о Дженни? – спросил я.

– Мы получили от неё очень красивую рождественскую открытку, – ответил отец.

– Это больше, чем получил я. – Возникла неловкая пауза.

– Люди взрослеют, Билл, – сказала мама. – Для её возраста это слишком долгая разлука.

– Не дольше, чем для меня.

– Нисколько не дольше, – сказала мама. – Просто будь благодарен, что ты вернулся домой невредимым. Всё наладится к лучшему. Дай себе немного времени. Ты только что вернулся.

– Да, мам. Как же хорошо здесь. Чёрт, я никогда не думал, что тринадцать месяцев могут длиться так долго.

– Что ж, наконец, ты дома, сынок, – сказал отец. – Мы очень гордимся тобой.

Я невольно поморщился, тут же понадеявшись, что он этого не заметил. Я спросил себя, смогу ли когда-нибудь рассказать им о том, что происходило Вьетнаме? Я и сам не был уверен, что там происходило. Но решил, что ещё не время.

– Можно я ненадолго возьму машину? – спросил я. – Завтра собираюсь купить свою, но хочется прокатиться сегодня вечером.

– Куда? – спросила мама. – Ты только что вернулся. Уже половина одиннадцатого.

– Думал, может съезжу в Трентон.

– На ночь глядя? Чтобы увидеть Дженни?

– Если бы я мог просто поговорить с ней, мам, – сказал я, пожав плечами плечи. – Понимаешь? Если она увидит, что я дома…

– Туда час дороги, – сказал отец. – Уже будет полночь. Тебя не пустят в общежитие.

– Пустят. Я объясню. Надену форму.

– Почему бы тебе сначала хорошенько не выспаться, – сказала мама. – У тебя был тяжёлый день.

– Мам, я долго этого ждал. Может быть, слишком долго.

– Хотя бы сначала позвони, – предложил отец. – Она уже будет спать, когда ты приедешь туда.

Я прошёл к телефону в обеденной комнате, но потом решил подняться наверх. Я спросил у оператора номер школы медсестёр и, наконец, сумел дозвониться до нужного общежития.

– Минутку, пожалуйста, – произнёс сонный голос. – Я узнаю, не спит ли она. – Я не слышал голос Дженни с тех пор, как звонил ей из «Пендлтона» за день до отъезда из Штатов. И попытался вспомнить, какой он. В трубке щёлкнуло. Я не знал, что сказать.

– Алло?

– Дженни?

– Да.

– Это я. Билл.

– О, э-э, привет. Я уже спала.

– Дженни, я дома. В Перкази.

– Это замечательно, Билл. – Последовала пауза. – Рада снова слышать твой голос.

– А я – твой, Джен. Боже, какой же он замечательный. Я таким и запомнил его.

– Как ты?

– Хорошо. Отлично. Я, э-э, в прошлом месяце получил ранение… но не сильное. – Ещё одна пауза. – Слушай, могу я приехать повидаться с тобой?

– Когда?

– Сейчас.

– Сейчас?

– Конечно. Буду там через сорок пять минут.

– Билл, э-э, уже очень поздно. Общежитие закрыто. Посетителей не пускают после десяти.

– О, ну, может, завтра? Приеду, как только встану.

– Билл, у меня весь день занятия…

– Что ж, тогда завтра вечером. Свожу тебя на ужин, в какое-нибудь шикарное место…

– Билл, ты извини, но у меня важный тест в четверг. Нужно подготовиться. Я не могу…

– Ну, а когда?! – Ещё одна пауза. – Ты вообще намерена увидеться со мной, чёрт возьми?

– Не ругайся на меня, Билл…

– Я не ругаюсь! Разве ты не хочешь увидеть меня? – Последовала ещё одна долгая пауза. – Дженни?

– Билл, я не думаю, что нам сейчас следует встречаться.

– Даже не позволишь поговорить с тобой?! Дженни, это же я, Билл! Ты собиралась выйти за меня. Разве это ничего не значит?

– Извини. Я не хочу причинять тебе боль. Я пыталась объяснить в письме. Я пыталась объяснить. Дело не в тебе. Просто я…

– И что, даже не можешь увидеться со мной? Не можешь поговорить со мной?!

– Билл, пожалуйста, попытайся понять; это нелегко…

– О, я всё понимаю, конечно…

– Я не думаю, что это было бы…

– Я понимаю! Ты липнешь ко мне, а потом, когда становится трудно, ты вот так просто отмахиваешься от меня! Я там каждый проклятый день под пулями, а ты здесь раздвигаешь ноги перед каждым богатеньким уклонистом, который покажется на горизонте. Ты поганая шлюха! Думаешь, можешь просто… – Связь оборвалась. – Дженни?! Дженни, извини, я не хотел… – Я отнял трубку от уха, держа её на расстоянии вытянутой руки. – Ты не понимаешь, – тихо произнёс я. Господи, блядь, Иисусе!! – Я с такой силой опустил трубку, что она треснула.

Я не стал спускаться вниз. Я бы не смог. Вместо этого я пошёл в свою комнату. На комоде, на прикроватной тумбочке и под потолком находились десятки пластиковых моделей самолётов, которые я собрал в детстве: Р-38 «Лайтнинги», Р-51 «Мустанги», СПАДы, «Сопвиты», В-17 «Летающие крепости», F4U «Корсары» с их изящными крыльями, похожими на крылья чайки, – каждый самолёт был старательно раскрашен и имел соответствующую военную маркировку. Я знал всё о каждом из них: вооружение, двигатели, максимальную скорость, скорость набора высоты и дальность полёта; какие из них могли сделать крутой разворот в бою; какие могли принять удар и оставаться в воздухе. Я даже знал людей, которые летали на них: Паппи Бойингтон, Ричард А. Бонг, Фрэнк Люк, Билли Бишоп, Эдди Рикенбакер. Асы. Мастера. Герои.

Я снял форму и бережно повесил её на дверь. Затем выключил свет и растянулся на кровати, положив руки под голову. Каждые пятнадцать минут внизу, в гостиной, били часы. Каждые пятнадцать минут. Били далеко за полночь.