Вьетнам - Перкази. Воспоминания морского пехотинца

Глава 37

Мы покинули Контхиен 23 декабря в проливной дождь, сидя в грузовиках и тихо надеясь, что конвой успеет выехать за пределы досягаемости артиллерии СВА на другой стороне ДМЗ до того, как прилетит очередной залп входящих. Каждому из нас где-то там виделся снаряд с его именем и спасением от него было только время. Никто особо не разговаривал. Нас обстреливали все тридцать три дня, что мы пробыли здесь, и если не считать обмена артиллерийским огнём с Северным Вьетнамом, мы ничего не могли поделать, кроме как прятаться, как крысы, которые делили с нами бункер. Никто не жалел об отъезде.

Новый командный пункт батальона под Куангтри-Сити находился на невысоком холме, неотличимом от всех остальных невысоких холмов вокруг него, за исключением того, что на его вершине обосновались мы. Вокруг нас заняли позиции четыре стрелковые роты, образовав прямоугольник в несколько миль в поперечнике. В этом районе было гораздо больше гражданских, чем в Айту всего в восьми или десяти милях к северу, но всё же гораздо меньше, чем в районе Хойана. Периметр командного пункта батальона был обозначен, как и в Айту, но лишь витками колючей проволоки, без насыпи. ОЦ служила палатка общего назначения, обнесённая четырёхфутовой стеной из мешков с песком, а солдаты жили в том, что могли сами себе соорудить.

Разведчики раздобыли палатку общего назначения, но Рэнди Холлер выклянчил у соседней противотанковой роты маленькую трёхместную палатку и предложил мне переехать в неё. «Вот те на, – сказал он. – Противотанковый батальон во Вьетнаме, – а у гуков даже нет танков». Для нашего удобства и комфорта мы быстренько превратили трёхместную палатку в двухместную, одолжив две койки в батальонном медпункте, и устроились как дома. С нашей веранды, клочка травянистой земли, окружённого двумя неглубокими окопами, которые мы выкопали для себя сразу возле входа в палатку, нам было видно двухакровое[132] озеро в близлежащей долине, и большую католическую церковь на склоне холма примерно в миле к западу. Церковь была заброшена и один из двух шпилей обрушился – то ли от артиллерии, то ли от запущенности.

Едва ли можно было сказать, что наступило Рождество, разве что нам выдали несколько банок тёплой газировки и пива, и все получили необычное количество посылок с гостинцами от друзей и родственников из дома, вследствие чего мы несколько дней страдали от тяжёлой дозы непривычных веществ, таких как пирожные «картошка», конфеты со сливочным кремом и помадка. Туалетная бумага из сухпайков – маленький рулон в каждой коробке – была на вес золота. Мы сбросили в озеро добрых полтонны домашнего печенья, чтобы его уж точно нельзя было собрать.

Вашингтон и Сайгон объявили двадцатичетырёхчасовое перемирие по случаю Рождества, и хотя все, кого я знал, считали глупостью однодневное перемирие посреди войны, которую никто не собирался прекращать, мы были абсолютно счастливы, что в тот день не отправились в патруль. Но мы всё равно не могли расслабиться, потому что не знали, сдержат ли вьетконговцы своё обещание. Они не клялись ни перед нами, ни перед нашими товарищами, так что мы не хотели рисковать. По факту, в день Рождества, скидывая домашнее печенье в озеро, мы решили проверить наши винтовки на предмет работоспособности, и начали расстреливать плавающее печенье, чтобы потопить его.

Винтовка Хоффи заклинила почти сразу, винтовка Амагасу тоже. Перемирие или не перемирие, как можно расслабиться, если ты не доверяешь Вьетконгу, а твои люди присылают тебе барахло вроде М-16. «Пидарасы!» – выкрикнул Хоффи, кидая свою винтовку в озеро. Амагасу произнёс что-то на японском. Рождество наступило и прошло без происшествий.

Дождь поливал почти каждый день, а когда ты постоянно ходишь промокший, даже при температуре 55-60 градусов, суставы ломит от холода – особенно после долгого жаркого сухого сезона, когда температура была вдвое выше. Ночью ты ложился спать во влажной одежде, но если накидывал своё пончо поверх одеяла, оно удерживало тепло внутри и через какое-то время ты согревался. Утром ты тоже просыпался мокрым, так как влага конденсировала на внутренней стороне пончо, создавая постоянный круговорот тепла и влаги, но по крайней мере можно было спать, не трясясь от холода.

Через несколько дней весь батальон погрузился в обычную рутину, очень похожую на ту, что была в районе Хойана: патрули, патрули, патрули изо дня в день; караулы и посты подслушивания; мины и снайперы, хотя ни те, ни другие не обходились так тяжело, как на юге; задержанные и ежедневная разведсводка. Капитан Брейтвейт наконец получил то, чего хотел с самого прибытия: командование стрелковой ротой. А я менее чем за год получил четвёртого нового начальника Р-2 – капитана Бродерика, присланного из Мира, человека без чувства юмора. В последний день 1967 года вернулись Сигрейв и Уолтерс.

В ту ночь, с началом 1968 года, сигнальные ракеты всех мыслимых цветов взмыли в тёмное небо с каждого аванпоста морпехов по всему южному направлению насколько хватало глаз, и по всему северному до ДМЗ и дальше. С верхушки нашего холма казалось, что весь Вьетнам празднует американский Новый год. Главный генерал настрого запретил использование ракет, потому что, согласно предписанию, они могли выдать наши позиции. Но все мы и так знали, что Вьетконгу уже давно всё известно. Это был канун Нового года, и ты всегда отмечал его, к тому же нам было наплевать на то, что думал генерал или кто-то ещё. «С Новым годом!» – выкрикнули мы хором, посылая сигнальные и осветительные ракеты в 1968 год.

– Кто запускает ракеты? – крикнул капитан Бродерик, выбегая из ОЦ в темноту по направлению к позициям разведчиков.

– Какие-то парни там, сэр, – ответил сержант Сигрейв, указывая сразу в шесть разных сторон. – Мы их толком не разглядели. – Я начал хихикать, а потом почувствовал, как мои лёгкие резко сжались, когда Сигрейв пихнул меня локтем под рёбра.

– Вашу-то мать, – произнёс капитан Бродерик, удаляясь.

– Дассэр, – сказал сержант Сигрейв.

На следующий день мы с Холлером второй раз отпраздновали Новый год, устроив пикник, собранный из гостинцев: салями, сыр, крекеры, изюм, шоколад и печенье в форме ёлок, звёзд и Санты – всё было разложено на ящике с 81-миллиметровыми миномётными снарядами.

– С Новым годом, – сказал Холлер.

– Шестьдесят четыре дня, Рэнди, – заметил я между глотками тёплой «Пепси». – Шестьдесят четыре дня, и я уеду навсегда. – Ненадолго показалось солнце, и мы оба решили, что это благоприятное знамение, посланное богами, оберегающими нас в новом году.

Мельница слухов, однако, немедленно начала перемалывать знамение. Поползли весьма сгущающиеся слухи, что нас скоро отправят в Кхешань, аванпост наподобие Контхиена на западном конце ДМЗ. В донесениях разведки говорилось, что СВА проводит массированное наращивание сил на холмах вокруг Кхешаня. Поскольку мы были единственным ударным батальоном во всём 1-ом армейском корпусе, в самой северной военной зоне Южного Вьетнама, мы казались наиболее вероятными кандидатами для обеспечения подкрепления. С октября наш батальон занимался в основном «устранением неполадок». Только что выбравшись из подобной ситуации в Контхиене, никто не был этому рад. Однажды днём сержант артиллерийской связи спустился к нам в ОЦ и вдруг разразился слезами и криками: «Я не могу пойти туда! Мне осталось всего два месяца! Господи Боже, у меня жена и ребёнок, которого я ни разу не видел!» Это было неловко, будто ты увидел, как у кого-то в кинотеатре случился эпилептический припадок, и это пугало, потому что сержант всего лишь высказывал то, что думали все.

Затем северокорейцами был захвачен американский разведывательный корабль «Пуэбло», и в течение нескольких дней ходили слухи, что нас отправят в Северную Корею для совершения самоубийственной попытки по его спасению. «Господи Иисусе, – сказал Уолтерс. Уж лучше в Кхешань». Напряжение достигло накала – лучшие друзья начали цапаться из-за пачек сигарет и консервированных груш.

Но приказ так и не поступил. А дни продолжали идти в бесконечной череде однообразных патрулей и тревожных ночей. Лил дождь и слухи накатывали на батальон, как волны на спокойный берег после шторма; я продолжал считать дни и надеяться. Я сделал свой короткий календарь, когда мне осталось 90 дней: разворот «Плейбоя» за декабрь 1967 года, на котором я нарисовал 90 маленьких пронумерованных квадратов. Каждый день я зачеркивал один квадрат. Календарь висел на гвозде в ОЦ, где находилось отделение Р-2, и иногда я позволял зачёркивать квадраты майору Майлзу, потому что он должен был вернуться одновременно со мной.

– Ещё один день, – говорил он, перечёркивая квадрат. – Мы почти готовы сменить эту тёлочку на настоящую, капрал Эрхарт.

– Дассэр, – отвечал я, и мы оба тихо ухмылялись. Капитан Бродерик считал нас чокнутыми, но он пробыл во Вьетнаме всего пару недель.

В конце месяца, двадцать девятого января, батальон получил приказ переместиться на базу морской пехоты в Фубай для месячного отдыха и переукомплектования.

– Ни хрена себе! – выкрикнул я, когда Холлер донёс эту новость до нашей палатки. – Месяц! То, что надо! Как раз для меня! Война закончена! К тому времени, парни, когда вас отправят обратно, я уже буду на птице свободы парить назад в Мир.

– Я тебя умоляю, – сказал Холлер.

– Не расстраивайся, чел, – сказал я, ухмыляясь от уха до уха. – Я пришлю тебе открытку. Что ты предпочитаешь? Кокосовые пальмы или пляж в Майами? Мост Голден-Гейт? Назови сам.

– Цыплят по осени считают, – сказал Холлер, но тут же спохватился. – Да, конечно, пришли мне фотку Голден-Гейт.

– Мне будет тебя не хватать, Рэнди.

– Ага. Но у нас ещё есть время.

– Слишком много времени! Я почти ощущаю это! Оказаться снова в Мире – ух ты, Господи Иисусе.

– Так что не теряй головы, приятель – ты на финишной прямой.

– Знаешь, Рэнди, мне всё ещё не верится, что ты мне не нравился. Эта твоя гадская музыка, – рассмеялся я.

– Блин, это было почти год назад. Вот погоди – услышишь, что они играют там сейчас. Наверное, моя музыка покажется тебе похожей на Лоренса Велка.[133]

– Мне совершенно начхать, что они играют в Мире – лишь бы оказаться там! До того, как мы с тобой сдружились, Джерри говорил мне… – Мой голос дрогнул. – Чёрт, как же я скучаю по нему. Мы могли бы провести столько времени вместе за этот месяц.

– Интересно, как он, – сказал Холлер.

– Я думал, к этому времени он уже напишет, – сказал я. – Надеюсь он в порядке.

За два дня до выдвижения вертолёты армии США начали роиться над соседним холмом, выгружая солдат отряд за отрядом, будто насекомые, откладывающие яйца.

– Господи Иисусе, – сказал Хоффи. – Нас заменяют «щенками». Это унизительно.

– Мне по хую, кто нас заменит, – сказал Уолли.

– Они собирают целую бригаду, – сказал я. – Шесть батальонов будут оборонять тот же район, что мы в одиночку. 1-я воздушная мобильная кавалерийская дивизия.

– 1-я воздушная мобильная кавалерийская дивизия, – повторил Хоффи, акцентируя каждое слово и закатывая глаза. – Блядь. Долбаные показушники. Эти козлы не могут пройти и мили без того, чтобы не обосраться. Ты знал, что у этих пидаров вертолётов во Вьетнаме больше, чем у всего Корпуса морской пехоты? Дерьмо. Доставляют их везде, куда бы ни послали. Будь у нас такое оснащение, мы могли бы закончить войну за неделю.

– Вряд ли, – сказал сержант Сигрейв.

– В жопу войну, – сказал я. – Тридцать восемь дней и – финиш. Я так близок, что армейские ботинки сами спрыгивают с моих ног. – Будто желая проверить эти слова, в меня полетела полудюжина армейских ботинок.

В ту ночь мы с Холлером проснулись от интенсивной пальбы из стрелкового оружия, некоторые пули даже пробили нашу палатку всего в нескольких дюймах от нас. «Господи Иисусе, на нас напали!» – закричал я. Я вскочил и в мгновение ока оказался в яме, захватив с собой винтовку, патронташ, каску и бронежилет.

Но когда я поднял голову, сквозь темноту и свист пуль, я смог разглядеть только армейский лагерь на соседнем холме, весь периметр которого светился, как неоновая вывеска от сотен вспышек стрелкового оружия. По нам же, казалось, совсем не стреляли, за исключением случайных пуль, прилетавших с армейских позиций.

– Грейви! – крикнул я. – Грейви, что за хуйня происходит?

– Не знаю, – крикнул в ответ Сигрейв. – Просто не высовывайся. Должно быть, их бомбят. – Я всё смотрел и смотрел, но не видел входящих снарядов. Справа от меня в пределах нашего периметра раздались крики «Санитар!». Я не знал, что с Холлером с тех пор, как мы нырнули в ямы.

– Рэнди, – позвал я.

– А?

– Ты в порядке?

– Да. Иисусе, что там творится?

– Хрен его знает. – Через пятнадцать минут всё затихло, и я метнулся в ОЦ что-нибудь узнать. Капитан Бродерик велел не беспокоить его, но когда я уходил, майор Майлз сказал, что армейский лагерь был поражён восемью или девятью снарядами из лёгкого миномёта.

– Миномёта?! – произнёс я. – Вы видели, что они там сделали, сэр? – Майор пожал плечами, указал на короткий календарь на стене и сказал:

– Просто продолжай считать, капрал Эрхарт. Сколько дней у тебя осталось? Тридцать семь и – финиш?

Миномёт – это оружие, стреляющее по крутой траектории. Ты можешь установить его на заднем склоне холма и стрелять через вершину в цель, находящуюся в тысячах метров, без риска быть замеченным; и тебя нельзя подстрелить из оружия с пологой траекторией, такого как винтовки или пулемёты, потому что тебя защищает холм. Скорее всего, твоя цель даже не узнает, где ты находишься. Есть только три приемлемых ответа на подобную атаку: сидеть на месте и пережидать, и это зачастую единственное, что можно сделать; попытаться выяснить, где находятся вражеские миномёты и открыть по ним огонь из собственных миномётов; послать наземные реакционные силы или вертолёты, если они у тебя есть.

Армия выбрала четвёртый вариант.

На следующее утро мы узнали, что беспорядочная стрельба сухопутных войск принесла свои плоды: один убитый морпех и три раненых.

– Никчёмные ублюдки, – сказал Хоффи, когда группа разведчиков сидела на вершине холма, глядя на армейский периметр. Вертолёты продолжали прибывать, откладывая всё больше и больше «яиц». – Как кучка испуганных детей. Будто на них напало блядское мамаево иго. Держу пари, что гуки надорвали животы от смеха. Хочешь пойти туда и проломить пару голов?

– А чего ты ожидал? – спросил я. – Двое моих друзей пошли в армию, когда я ещё учился в старших классах. Их отправили в тренировочный лагерь в Форт-Дикс, Нью-Джерси. Господи, через две недели они вернулись назад в трёхдневное увольнение в парадной форме. Ты знал, что у них в казармах есть автоматы со сладостями, телевизоры и всё такое? Ходят в бар, ходят смотреть фильмы по выходным. В тренировочном, блядь, лагере! Не удивительно, что они ни хрена не умеют.

– Да, не похоже, чтобы в лагере их долбили всем этим дерьмом, как нас, – сказал Могерти.

– Не хотел бы я снова пройти через это, – произнёс Уолли.

– Я тоже, – сказал я, – но я охуенно рад, что они потрудились обучить меня перед тем как отправить сюда.

– Эй, Билл, – сказал Холлер, который подошёл к нам и встал в стороне от группы. – Подойди на минуту.

– Что такое? – спросил я.

– Ну, подойди на минуту, а? – Я подошёл к нему. – Пойдём в палатку, я тебе кое-что покажу.

– Что там? Что за секреты?

– Просто пойдём. Та девчонка из Гонконга, её зовут Доррит?

– Да, а что?

– Доррит фон Хеллемонд?

– Ага. Да в чём дело? – Мы зашли в палатку. Холлер разверну копию «Старс-н-Страйпс», которую держал в руках, и открыл последнюю страницу:

ПОЛИЦИЯ ИЩЕТ ПОДОЗРЕВАЕМОГО

В ЖЕСТОКОМ СЕКСУАЛЬНОМ УБИЙСТВЕ

«ГОНКОНГ (АП)[134] – Полиция Гонконга ищет убийцу красивой датской девушки, которая была найдена изнасилованной и убитой на глухой отдалённой улице в Цзюлуне в понедельник утром.

23-летней девушке по имени Доррит Фонхеллемонд, художнице-дизайнеру из Копенгагена, нанесли несколько ударов ножом по лицу. Её горло было перерезано, и, по-видимому, её истязали зажжённой сигаретой.

Полиция разыскивает мужчину европейской внешности – это всё, что о нём известно, – которого видели с мисс Фонхеллемонд за день до происшествия. В полиции отказываются говорить, является ли он подозреваемым, заявляя только, что он был последним, с кем видели девушку перед тем, как было найдено её тело».

Я взглянул на Холлера.

– Они неправильно написали её фамилию, – сказал я. – Должна быть маленькая «ф» и большая «Х».

– Присядь, – сказал Холлер, тихонько усаживая меня на койку.

– Знаешь, она водила меня по всему городу. Таскала по самым странным местам, от которых у меня мурашки по коже. Но сама она ничего не боялась. По-моему, ей и в голову не приходило бояться. Рэнди, она была… – Мой голос дрогнул, и чёрная волна поднялась из какого-то тёмного места внутри меня.

А когда волна, наконец, схлынула, я закричал:

– ЭТО БЕЗУМИЕ!!! – Я схватился руками за голову, соскользнул с койки и свернулся калачиком на влажной земле, крепко прижимая колени к груди и всхлипывая. Внутри меня не было ничего, кроме боли: раскалённое добела железо.

Где-то далеко я слышал голос Холлера.

– Он в порядке. Не заходи туда. Ему нужно побыть одному. Получил плохие новости, вот и всё. Объясню позже. Не давай никому войти. Скажи, чтоб уходили.

Когда я встал, было уже темно. Рэнди сидел на своей койке, глядя на меня. Он протянул мне флягу.

– Скотч, – сказал он. – От комендора Кребса. – Я сделал два больших глотка, чуть не подавился, но сдержался. Я передал флягу Холлеру и он тоже отхлебнул. Он протянул её мне, я сделал глоток и снова отдал ему. – Ты норм? – спросил он.

– Ага.

Холлер откинул полог палатки. На земле рядом сидели Морган с Амагасу.

– Он в порядке, – сказал Холлер. – Отнесите это обратно комендору Кребсу, ладно? – Холлер протянул флягу Моргану. Морган и Амагасу поднялись на ноги. Морган зашёл в палатку и тихонько погладил меня по плечу. Затем они с Амагасу развернулись и ушли.

На следующий день мы сели на вертолёт СН-53 и улетели в Фубай.