Вьетнам - Перкази. Воспоминания морского пехотинца

Глава 42

Вернувшись в командный пункт, мы узнали, что Баннерман и Дэвис, двое новых разведчиков, час назад попали в засаду во время перевозки припасов. Баннерман погиб, Дэвиса уже доставили на вертолётную площадку для эвакуации. Сигрейву пришлось изложить всё это для меня на бумаге. За десять дней из десятерых разведчиков, вошедших в Хюэ, один погиб, двое были ранены и эвакуированы, и трое остались на ногах с ранениями. Мы также потеряли начальника разведки. Но у нас дела шли лучше, чем у некоторых подразделений. Дни и ночи шли своим чередом.

Большую часть времени разведчики занимались доставкой припасов со склада в лагере КОВПВ стрелковым ротам и перевозкой раненых морпехов в медпункт батальона. Остальное время мы тратили на подавление небольших очагов сопротивления, оставшихся после стрелковых рот, и снайперов, которые просачивались обратно через наши линии – таких, как тот, что убил Баннермана и ранил Дэвиса, и как убитый мной, пока я дожидался Могерти. В городе были тысячи мест для укрытия. В нас постоянно стреляли, и снайперы СВА не ограничивались винтовками или даже пулемётами; часто они были вооружены В-40, как тот, что стрелял в меня и Амагасу, или мощными небольшими 57-миллиметровыми безоткатными орудиями, с которыми мог управиться один солдат.

Хюэ-Сити с его обсаженными деревьями бульварами, парками, красивыми соборами и храмами, с широкой Ароматной рекой, наверное, был потрясающе великолепным городом до начала боевых действий. Но не потребовалось много времени, чтобы превратить город в дымящиеся руины. Однажды днём я наблюдал, как спаренный 40-миллиметровый самоходный «Дастер» сносил церковь; стрелок вёл огонь вдоль фундамента взад и вперёд, в то время как двое заряжающих подавали пятизарядные звенья в открытые казённики пушек один за другим, бесконечной чередой, пока несущие опоры здания не надломились и церковь не рухнула под своим весом.

Входя в жилые дома, нередко можно было обнаружить трупы, лежащие в углах под столами, где люди пытались укрыться от стрельбы. Многие из них так сильно раздулись от газов, выделяющихся в процессе разложения, что невозможно было понять, мужчины это или женщины, гражданские или солдаты, как они погибли и кто их убил. И они ужасно воняли.

Городской университет, расположенный у реки в непосредственной близости от лагеря КОВПВ, превратился в импровизированный центр для беженцев, его общежития и классы были забиты напуганными полуголодными гражданскими; коридоры и лестницы – тоже.

Во время одного из патрулей мы обнаружили заброшенную католическую школу для девочек. Мы обыскали её и не нашли ничего, кроме одежды, книг и тетрадей, модных и киножурналов на вьетнамском языке и туалетных принадлежностей. Почти всё – нетронутое. Ученики, должно быть, ушли в спешке. Мне было интересно, куда. В одном из классов я нашёл маленькую ногтегрызку в форме гитары, покрытую оранжевой эмалевой глазурью, и засунул её в карман.

В течение первых двух недель полковник четыре раза менял местоположение командного пункта батальона. Я понятия не имел почему. Рано утром мы переехали из лагеря КОВПВ в особняк губернатора на противоположной стороне улицы. Позже мы переехали в дом в нескольких кварталах к западу. Затем мы вернулись в особняк и наконец – обратно в лагерь КОВПВ. Мы с Хоффи задались вопросом, здесь ли ещё майор ВВС – мы переглянулись и оба расхохотались, не пророня ни слова, – но, если он всё ещё оставался в лагере, то не показывался на глаза. Капитан Бродерик взял на себя командование ротой «Браво», когда погиб предыдущий командир, а молодой лейтенант снабжения, офицер по имени Кейси, стал замещающим командира Р-2. Поезд метро продолжал грохотать по туннелю между моими ушами, мои барабанные перепонки постоянно болели, но слух начал постепенно возвращаться, на что ушла неделя или около того. Мне оставалось девятнадцать или двадцать дней – даже меньше, потому что я должен был вернуться в Штаты на 395-й день своей службы, – но я не смел зацикливаться на этом. Один раз мечты уже дорого мне стоили. Любой может совершить ошибку, но только дурак совершает одну и ту же ошибку дважды.

На самом деле не так уж трудно было не думать о доме. Я прибыл во Вьетнам, ясно представляя, как всё будет через тринадцать месяцев: Дженни встречает меня в аэропорту Филадельфии; я схожу с самолёта, одетый в свою тёмно-зелёную парадную форму с разноцветными орденскими лентами, переливающимися на груди; она бросается ко мне в объятия, я подхватываю её и кружу, её золотистые волосы развеваются, а юбка задирается, открывая бёдра, как у Джинджер Роджерс.[142]

Картинка расплывается. Исчезает. Все живут долго и счастливо.

Но фильм закончился задолго до того, как камера перестала снимать. По мере того, как расстояние до дома всё увеличивалось и увеличивалось, за фантазиями, которые становились всё более бурными и необъятными, притаилось смутное осознание, что дом никогда не станет ближе, затаившись, как какой-то тёмный предмет на дне бассейна. Чем ближе я подходил к реальности Мира, тем более пугающей становилась перспектива, что в конце концов придётся лезть в воду. В те последние несколько недель я продолжал говорить о большой серебристой Птице Свободы на взлётной полосе в Дананге – страстно вожделел её, – но редко загадывал дальше. Я так сильно хотел выбраться, что само только это желание стало неотделимой частью меня, как шрам или родимое пятно. Остальное было настолько непостижимым, что я выкинул это из головы. Это было легко – мне помогло непоколебимое желание остаться в живых.

Одним поздним вечером менее чем в двухстах метрах от дома мэра погиб Тёрстон. Мы достали снайпера, который его убил. Несколько часов спустя Могерти и Уолли завалились в здание КОВПВ, которое разведчики называли «ночлежкой» – одно из самых маленьких строений в лагере.

– Кто-нибудь сегодня хочет потрахаться? – с ухмылкой спросил Уолли.

– Где? – спросил Сигрейв. – Здесь? В Хюэ?

– Ага, – ответил Уолли. – Мы нашли шлюху в университете. Она обслужит нас всех и это не будет стоить ни одного тугрика. Ей нужна только еда.

– Перепихон за коробку сухпайка, – добавил Могерти.

– Целую коробку?

– Нет. За одну упаковку. Одна порция за перепих.

– Я в деле, – сказал Хоффи.

– Почему бы нет? – сказал Сигрейв.

– Отлично! – воскликнул Хоффи. – Потрахушки!

– Где всё пройдёт? – спросил Сигрейв.

– У меня есть кореш во взводе «шестидесяток» у реки, – сказал Могерти. – Всё уже схвачено. Он разрешит нам воспользоваться своим орудийным окопом, если мы поделимся с ним.

– Кто-то должен остаться на радиодежурстве, – сказал Сигрейв.

Я хотел вызваться добровольцем. Не был уверен, что хочу участвовать в групповухе. Но и не был уверен в обратном. Эта идея отталкивала меня, но в то же время возбуждала любопытство; и я не хотел, чтобы другие подумали, что я увиливаю.

– Я посижу на рации, – сказал Морган. – Вы, парни, идите.

Мы скользнули в темноту, осторожно двигаясь гуськом, будто шли в обычном патруле. Лил дождь. Могерти привёл нас к реке, нашёл своего друга, и они вдвоём вытащили маленький 60-миллиметровый миномёт из орудийного окопа. «Я чертовски надеюсь, что нам не поступит огневая задача», – сказал друг. Вскоре появился Уолли с вьетнамкой в тёмных шёлковых брюках и светлой шёлковой блузке. Было слишком темно, чтобы понять сколько ей лет и как она выглядит. Уолли и Могерти посчитали людей – шесть – и заплатили за всех половину коробки. Мы сидели под дождём, курили и слушали стрельбу, доносящуюся с другого берега реки, пока до каждого доходила его очередь. Никто почти не разговаривал.

Когда подошла моя очередь, я спрыгнул в окоп. Женщина сидела на какой-то картонке, чтобы не испачкаться в грязи. Она была обнажена ниже пояса. Я не знал, что сказать или с чего начать. «Чоу ко, – сказал я. – Привет». Она что-то тихо пробубнила и принялась возиться с пряжкой моего ремня. У неё были холодные руки. Я сам расстегнул ремень и спустил брюки. Мою задницу и бёдра обдало холодом и дождём. У меня не было особого опыта в подобных делах, но даже я знал, что неловкость и напряжённое тело женщины означали либо неопытность, либо глубокую ненависть. «Вероятно, и то и другое», – подумал я. Моему желудку стало нехорошо. Я быстро закончил, натянул брюки и вылез из ямы.

– Не думаю, что она шлюха, – сказал я Хоффи, когда мы под дождём пробирались обратно к лагерю КОВПВ. Хоффи что-то ответил, но я не услышал. – Что? – спросил я.

Хоффи прильнул к моему уху.

– И что? – сказал он. Я пожал плечами.

Когда мы приблизились к лагерю КОВПВ, то услышали крики: «Пожар! Пожар!» Даже я слышал их, и видел людей, бегущих в сторону мерцающего свечения. Мы поспешили, пройдя между двумя постройками на открытый двор в центре лагеря. В одном конце двора горел небольшой сарай, в котором находилось около дюжины пленных СВА. Огонь уже распространился и весь сарай охватило пламя. Мы слышали крики, а через открытую дверь сарая видели тела, объятые огнём. Некоторые из них ещё продолжали лихорадочно дёргаться. До них никак нельзя было добраться. Они напоминали буддийских монахов, которых я видел в теленовостях, когда учился в старших классах, – тех, что заживо сожгли себя на улицах Сайгона, Дананга и Хюэ.

Пока я стоял и смотрел, краем глаза я заметил какое-то движение. Я повернулся к большой куче припасов в центре двора; в куче рылись несколько фигур. Каждая из них взвалила на плечи вроде бы по коробке сухпайка. Это были солдаты ВСРВ! Я не мог в это поверить. С тех пор как начались бои, я не видел ни одного южновьетнамского солдата, действительно сражавшегося за южновьетнамский город Хюэ. И вот они тут, прокрались в наш лагерь в суматохе пожара и воруют наши припасы.

– Ёбаные ВСРВ крадут наш хавчик! – закричал я. Трое воров побежали к противоположной стороне лагеря, продолжая тащить по коробке сухпайка. – Сраные гуки! – крикнул я. Я нацелил свою винтовку и начал стрелять. – Ёбаные жёлтые трусы! – Двое из них рухнули на землю, прежде чем сержант Сигрейв успел вскинуть ствол моей винтовки к небу и сжать меня медвежьей хваткой. Трое других разведчиков бросились вслед за третьим беглецом, но он бросил добычу и скрылся.

– Пусти меня, Грейви! – орал я. – Сраные гуки! Это же их ёбаный город, чёрт возьми! Это же их ёбаная война! И всё, что делают эти мелкие пидарасы, – крадут нашу еду!

Двор был полон людей, смотрящих, как горят северовьетнамцы. Когда я начал стрелять, все разбежались в разные стороны в поисках укрытия, не имея понятия, что происходит. Теперь толпа снова начала собираться, её внимание разрывалось между горящими телами в теперь уже рухнувшем сарае и двумя мужчинами, лежащими посреди двора. Подбежал лейтенант Кейси.

– Что случилось? – потребовал он ответа.

– Эти гуки пытались украсть наши припасы, сэр, – сказал сержант Сигрейв, указывая на тела на земле. – Они уходили с полными руками. Эрхарт застрелил их.

Подошёл Уолли.

– Один из них всё ещё жив, сэр, – сказал он. – Что нам с ним делать?

– Несите его в медпункт. Эрхарт, о чём ты думал?

– Что, сэр? Говорите громче, сэр. Я всё ещё плохо слышу.

– О чём ты вообще думал?

– Они воровали нашу еду, сэр. Сидели прямо на куче, когда я засёк их – эти двое и ещё один гук. Я приказал им остановиться, но они начали убегать.

– Нельзя просто…

– Хрен там нельзя, сэр. Я двенадцать с половиной проклятых месяцев воевал в их сраной ёбаной войне. Они нихуя не могут драться. Даже не пытаются. А теперь они крадут нашу еду, пока нас где-то там разводят, как лохов. Ебал я их, сэр. Я не обязан терпеть это дерьмо.

– Они правда пытались украсть припасы, сэр, – сказал сержант Сигрейв.

– Они, вероятно, устроили этот долбаный пожар, чтобы всех отвлечь, – сказал я. – Блядские СВА стоят больше, чем эти куски говна.

– Остынь, Эрхарт, – сказал лейтенант.

– А как начался пожар, сэр? – спросил Сигрейв.

– Мы не знаем, – ответил лейтенант.

К нам подошёл армейский майор, вероятно, один из офицеров КОВПВ.

– Кто стрелял в этих ВСРВ? – хотел он знать.

– Не знаю, – ответил лейтенант. – Должно быть, снайпер.

– Что ж, – сказал майор, – нужно разогнать людей. Они здесь – лёгкая мишень.