Вьетнам - Перкази. Воспоминания морского пехотинца

Глава 21

– Похоже, «сезон засухи» подошёл к концу, Эрхарт, – сказал Талбот, широко улыбаясь и передавая мне почту. – Почерк на одном из этих писем выглядит чертовски знакомым.

– Мать твою, – сказал я, едва дыша. Это было письмо от Дженни.

– Так и думал, – сказал он. – Я говорил тебе не беспокоиться.

– Да, спасибо, Эл, – рассеянно произнёс я. Я вышел из почтовой хибары и направился в ОЦ, держа письмо, словно Тело Христово. Я не получал известий от Дженни больше месяца, обернувшегося кошмарами и яркими грёзами наяву, которые прокручивались в замедленном движении: автомобили, сплющенные в фольгу от удара на высокой скорости, зажатые внутри кричащие тела, сирены и кареты скорой помощи, госпитали, мёртвое безмолвие белых простыней и медсёстры, рак, лейкемия, ножи и угрозы в тёмном переулке в безлунную ночь. Я медленно вошёл в отделение Р-2 и сел на стул. Затем вскрыл конверт.

«Дорогой Билл, – начиналось письмо, – Наверное, ты гадаешь, почему я не писала. Я просто не знала, как объяснить». Последующее было не столько объяснением, сколько прощанием. Письмо было коротким, далёким и чужим – меньше половины страницы. «Пожалуйста, прости меня, – заканчивалось оно. – Я молюсь Богу, чтобы он защитил и сохранил тебя. Ты всегда был для меня особенным. Дженни».

Я ничего не понимал. Я готовился к ужасным телесным повреждениям, представил себя до конца жизни ухаживающим за женщиной с одной ногой, слепой, прикованной к инвалидному креслу. Я мог понять смерть. Всё, что угодно. Но это. «Это невозможно, – подумал я. – Это невозможно! Восемь ёбаных месяцев!» Длинные письма. Страстные письма. Наполненные всеми мыслимыми нежностями. Поток слов, как Отче Наш, спасательный круг, маяк. И закончилось вот так? «Это невозможно», – подумал я.

– Что случилось, капрал Эрхарт? – спросил комендор Джонсон. Я поднял голову. Он и лейтенант Кайзер оба уставились на меня.

– Что? Что? Ничего.

– Ты бледный, как привидение, парень, – сказал лейтенант. – Выглядишь, будто у тебя белая горячка. У тебя всё в порядке?

– Что? Да, конечно. Пустяки.

– В чём дело? – настаивал лейтенант. – Плохие новости из дома?

Нет! Нет! Нет! Пожалуйста, нет!

– Что? Я не… что, сэр?

– Приляг, парень, – сказал лейтенант Кайзер.

– Что?

– Сходи полежи, – сказал Джонсон.

Я встал и вышел наружу под яркий обжигающий солнечный свет. Я поплёлся по песку к хибаре, остановился, повернулся, пошёл к насыпи, забрался наверх и сел, глядя на дорогу, наблюдая за облаком пыли, поднимающимся, плывущим и, наконец, растворяющимся позади джипа Сондерса.

Подожди, Джимми, подожди. Вернись. Ты не готовил меня к этому. Прости, Чань, я не знал. Таггарт теперь мёртв, ты можешь вернуться. Пожалуйста. Родденбери, не ходи туда, не наступай, вернись. Без своего верного друга у Паффа не хватает храбрости. Это была старуха, обычная старуха, даже без оружия. Представьте бабулю Конти с винтовкой. У детей граната. Господи, берегитесь. Посмотрите на бритые головы, на жёлтые одежды, это монахи, буддийские монахи. О-о, ты можешь себе представить? Я сбираю сзади волосы, одеваю мужскую одежду, и марширую вместе с тобой, как солдат. В расход их, Эрхарт, стреляй чёрт тебя побери. Чёрт меня побери. Я больше не верю, преподобный. Вы хуже Пилата, вы обманщик. Не высовывайся, Бобби, возвращайся. Вернись, Фрэнк. Заплатите женщине. Мы убили её куриц, заплатите ей. Когда мы поженимся, Билл, осталось недолго; я буду в белом. Я дождусь тебя. Не уходите, сержант Уилсон. Я не умею говорить по-вьетнамски. Вы нужны мне. Вернитесь. С тобой всё будет в порядке, Мэлони. Вот он твой ВК с оружием, Кэл. М-16 – проблемны; они должны были испытать их. Русские ракеты. Сделано в Беркли. «Мы стараемся больше». Больше и больше. Там что-то происходит. Это невозможно. Я ухожу в армию. Это Америка. Невозможно. Вернись, Дженни, пожалуйста, мамочки, мне жаль.

– Эй, Билл. Эй! Билл! – Это был Амагасу. – Ты сегодня идёшь в караул, ты знаешь? – Он поднялся ко мне на насыпь.

– Да, Кенни. Сколько время?

– Почти 18. Ты в порядке? Ты сидишь здесь с обеда. Что случилось?

– Ничего. Совершенно, блядь, ничего.

– Ты плакал.

– Нет. Не приставай. Пошли, Кенни, идём.

Явившись на дежурство той ночью, я обнаружил, что делю пост с РПК Холлером. «Только этого мне не хватало», – подумал я.

– Хочешь спать? – спросил я.

– Нет.

– И я тоже. – Я стоял в окопе, опустив руки на верхний ряд мешков с песком и положив подбородок на скрещенные запястья. Солнце отбрасывало длинные тени на командный пункт, и на деревушку за проволочным ограждением, и на реку, и на рисовые поля. Лагерь НС между нашим лагерем и деревушкой так и не был восстановлен. Руины исчезали в сумерках. Две рыбацкие лодки на реке распустили сети и поплыли на юг. Мир погрузился во тьму. Горы на западе, очерченные последними лучами солнца, отливали пурпуром.

– И гордых гор пурпурный блеск,[96] – тихо пробормотал я.

– Что? – спросил Холлер. Он сидел в углу окопа и курил сигарету.

– Ничего. Просто строчка из песни. – Далеко на севере на горизонте вспыхнула линия осветительных снарядов. Позади меня выстрелила артиллерия – по земле прошла едва ощутимая вибрация. Где-то высоко над головой резко взвыли реактивные истребители. Передо мной по дороге двигались три молчаливые фигуры. «Пост подслушивания», – подумал я.

– Уже 22:00, – сказал Холлер. – Хочешь смениться?

– Нет. Я ещё не устал. Иди спи.

– Ты стоишь и смотришь уже два часа. Так начнёт мерещиться всякое. Передохни. Хотя бы выкури сигаретку. Я тебя сменю.

– Всё нормально. Отвали, ладно?

– Да что с тобой, Эрхарт?

– О чём это ты? Я же не достаю тебя, вот и ты не доставай меня, ладно? Я разбужу тебя в полночь.

– Хорошо, допустим я тебе чем-то не нравлюсь, – сказал Холлер. – Я просто хочу знать, в чем дело. Что я тебе такого сделал?

У меня запылало лицо. Я не мог придумать, что ответить.

– У нас впереди длинная ночь, а у меня много всего вертится в голове, так что давай просто забудем. Хорошо, хорошо?

– Нет, не хорошо. Ты это начал, и у меня есть право знать.

– Какое право? – спросил я. – Блядь, я не знаю. Ты припёрся сюда, врубаешь это дерьмо, которое называешь музыкой, так громко, что зубы начинают вибрировать – а сам пробыл здесь хер да ни с хера.

– Тебе не нравится моя музыка? И это всё? Почему бы не попросить меня сделать потише?

– Нет, это не всё. Ещё это: «Эй, чё как? Ништяк! Расслабуха, чувак!» И тому подобная хрень, Холлер. Я видел эту эмблему мира у тебя на шее. Все эти хиппи дома и так творят много херни. Мне не нужно это дерьмо ещё и здесь, ясно? Если хочешь быть хиппи, то какого хуя ты здесь делаешь?

– Хороший вопрос, – сказал Холлер. – Скажу по правде: я не слишком-то этому рад. У меня не было особого выбора – по крайней мере, я так думал. Мой старик – большая шишка в политике штата. В прошлом году меня арестовали за протест. Я сжёг призывное свидетельство. Они хотели отправить меня в тюрьму, но отец договорился с судьёй, чтобы меня отпустили, если я пойду в армию. Отец был морпехом – как и судья. Поэтому я здесь.

– Ты гонишь.

– Нет. Но скажу тебе вот что: я немало думал о том, что, возможно, лучше было бы оказаться в тюрьме.

– Господи Иисусе, – не удержался я от смеха. – Долбаный сжигатель повесток в корпусе морской пехоты. Почему ты не сбежал в Канаду?

– Я думал об этом, но для этого требовалось больше смелости, чем у меня было.

– Смелости?! – фыркнул я.

– Да, смелости. Подумай над этим; я – думал. Ты оставляешь свой дом, свою семью и друзей, всё, и никогда не сможешь вернуться назад, не знаешь, сможешь ли устроиться на работу или найти место для проживания. Я не мог пойти на это. А так, по крайней мере, у меня был шанс. Только вот, знаешь, с тех пор, как я попал сюда, я всё время думаю, что мне придётся жить с этим всю оставшуюся жизнь.

– С чем?

– С этим. С тем, что я здесь. Что я часть этого.

– Ради бога, Холлер, раз ты не хочешь уезжать из страны, уезжать из Америки, – ты должен своей стране. Один паршивый год.

– Что я должен своей стране? Это дерьмо?! Это сраное дерьмо?! Что мы делаем для своей страны здесь? Поведай мне. Я пиздец как хочу об этом знать.

– Ну, ты знаешь – блядские коммунисты…

– Коммунисты?! Как тот старик на барьерном острове со связанными за спиной руками?

– О, блин, только не начинай! – Я сплюнул. Мой желудок внезапно сжался так сильно, что меня чуть не согнуло пополам. – У меня был приказ. Вот, Холлер, вот, в чём твоя блядская проблема. У тебя язык без костей.

– Извини, – сказал Холлер. – Это грязный пример. Но ты понял мою точку зрения? Понял, к чему я клоню? – Мы оба долго сидели молча.

– Знаешь, – сказал я, – иногда мне даже хочется, чтобы меня разорвало на части.

– Это безумие, – сказал Холлер.

– А что здесь не безумие? Вот ты, например, со своей эмблемой мира и М-16, говорящий мне, что безумно, а что нет.

– Эй, моя винтовка помогает мне выжить, а моя эмблема мира помогает не сойти с ума. Это не так уж безумно. – Последовал ещё одна долгая пауза. Красный сигнальный огонь взмыл вверх над южным концом деревушки. – ПП возвращается, – сказал Холлер.

– Сегодня я получил письмо от своей девушки, – сказал я. – Одно из этих, ну, ты понял: «Дорогой Джон…».

– От блондинка, что стоит у тебя на столе? Блин, хреново. Мне жаль.

– Я не понимаю. Она писала каждый день. Каждый грёбаный день вплоть до конца июля. Не было даже намёка.

– Это жёстко, чел. Просто отстойно.

– Это всё, ради чего я жил, понимаешь? Когда всё становилось хреново, ты просто продолжал говорить себе: «Ещё немного, ещё немного, ещё один день».

– Эй, только не нужно никаких безумных мыслей. Это тяжело, но ни одна женщина не стоит того, чтобы покончить со всем. Кэллоуэй – боже, что он сделал, это не стоит того.

– Мы собирались пожениться сразу после моего возвращения, понимаешь? Послать всё на хрен и забыть?

– Сколько ей, Эрхарт? Семнадцать, восемнадцать? У тебя ещё куча времени. Ты сможешь всё наладить, когда вернёшься домой. Возможно. Должно быть, ей тоже не легко. Там не очень-то жалуют эту войну; не особо-то рвутся разбивать сады победы. Она, наверное, просто растерялась, подверглась сильному давлению.

– Мы же здесь на пикнике, конечно. Просто наслаждаемся обстановочкой, да?

– Дай ей передышку, – сказал Холлер. – Дай себе передышку.

– Я знаю, кто он, – сказал я. – Парень по имени Найлс Манчини. Что за тупое имя? Найлс Манчини. Прошлой весной она ходила с ним на выпускной. Часто летала с ним. Ёбаный богатей. У него свой персональный самолёт. Покупает ей всё, что она захочет. «Мы просто друзья, – говорила она. – Не волнуйся. Я люблю тебя, солдат». А я, блядь, заперт здесь. Сраная крыса в клетке.

– Слушай, так разрывать отношения нельзя. Это несправедливо, но сейчас ты ничего не можешь с этим поделать, так что просто держись.

– Когда я вернусь домой, я убью этого сукиного сына. Я не шучу. Я убью его, чел, мне всё равно. Боже, она так гордилась мной. Водил её на рождественские танцы прошлой зимой – она даже попросила меня надеть форму. На ней было ярко-жёлтое платье в тон волосам. Она была так красива. Она просто не может перестать любить меня. Бога ради, я же выполняю свой ёбаный долг перед родиной, пытаюсь делать то, что правильно – и что я за это получаю? Какая сука! Я нахуй убью их обоих, клянусь богом.

– Полегче ты. Может, через какое-то время ты перестанешь себя так чувствовать. В море полно рыбы.

– Не такой, как она, Холлер. Таких больше нет. Она так сильно любила меня. Это всё неправильно, чел. Это просто невозможно. Я должен выбраться отсюда или сойду с ума.

Серый свет начал просачиваться сквозь ночь, как туман. Хибары в близлежащей деревне начали обретать форму. Беззвучно из сумрака появлялись деревья, рисовые поля, берега реки и грязная поверхность дороги. Из деревни донеслись звуки: люди пробуждались ото сна, стучали кастрюли, лаяли собаки.

– Господи Иисусе, – сказал я. – Уже почти рассвет. Мы не спали всю ночь.

– Я знаю, – сказал Холлер, устало улыбаясь в полумраке.

– Извини, чел, я и не заметил. Мне правда очень жаль.

– Забудь. Всё в порядке. Я знаю, каково это. Меня дома тоже дожидается девушка. На твоём месте мог быть я. Сделай мне одолжение, а?

– Да, конечно, что?

– Просто сохраняй спокойствие, хорошо? – Он произнёс слова медленно. – Если нужна помощь, если захочешь поговорить, не стесняйся.

– Ага. Конечно. Рэнди – спасибо, приятель.