Жена Альфы

Глава 17. Сад и захват

Две недели в особняке Волковых научили меня странному спокойствию. Страх, вечный спутник, наконец отступил. Он не исчез — он просто устал, выдохся, и на его место пришла… уверенность. Не громкая, не вызывающая. Тихая, как моё собственное отсутствие запаха.

Я впервые чувствовала себя сильной. Не физически — с этим всё было как всегда. Сильной собой. Я знала вещи, которые могли разрушить планы могущественных Альф. Я говорила с живой легендой, которая обозвала меня дурочкой и дала ключ к пониманию всей моей жизни. Я видела свою мать живой. У меня была цель — и она была моей, а не навязанной пророчеством или мужем.

Для стаи я оставалась невидимкой. Омега без запаха — это призрак. Они смотрели сквозь меня, их взгляды скользили, не задерживаясь. Раньше это ранило. Теперь я видела в этом свободу. Они игнорировали то, чего не могли понять. Их неведение было моим щитом. Я могла слушать, наблюдать, оставаясь незамеченной. Одиночество из проклятия превратилось в уютную, просторную комнату, где наконец можно было подумать.

Но была одна, кто меня видела. Мария.

Её внимание было другим — не оценивающим, а любопытным, почти материнским. Она звала меня в свои покои, делилась чаем, рассказывала о клане с ироничной улыбкой, которой, я уверена, не показывала мужу. Сегодня она повела меня в будущую детскую — светлую, солнечную комнату с пока ещё пустыми полками.

— Вот здесь будет кроватка, — говорила она, и её голос звучал так мягко, так полно надежды, что у меня сжималось сердце. — А эти полки я завалю книгами. Хочу, чтобы она любила читать. И вот здесь… видишь? Я уже присмотрела крошечные кожаные пинетки, как у настоящего волчонка. И бархатный костюмчик для первых выездов на совет…

Она строила воздушные замки. Планировала будущее, полное заботы, смеха и любви. Будущее, в котором её дочь будет желанной, лелеемой, счастливой. Она гладила ещё не существующие пелёнки и улыбалась.

И лишь я знала, что этого не будет. Не будет ни кроватки, ни пинеток, ни первого слова. Будет холодная палата, полнолуние и смерть. А потом — тихая ненависть, прозвище «Ничья» и комната-тюрьма.

Слушать её было сладчайшей пыткой. Каждое её слово било прямо в душу, наполняя её одновременно теплом и ледяной горечью. Я улыбалась в ответ, кивала, а внутри что-то рвалось.

Ночью сон не шёл. Образы пустой детской и счастливого лица Марии смешивались с тенью провидицы и насмешкой молодого Виктора. Я накинула лёгкий халат и выскользнула в сад.

Ночь была тёплой, полной запахов сирени и сырой земли. Я шла по тропинкам, вдыхая свободу, которой не было днём. Здесь, в темноте, я была совсем одна. И это было хорошо. Я думала о нём. О Викторе. Где он сейчас? Злится? Строит планы? Помнит ли тот поцелуй?

Я свернула за высокую живую изгородь, в глухую часть сада, где стояла старая беседка. И в этот момент мир взорвался.

Сильная рука обхватила меня сзади, резко прижала к чьей-то груди. Другая ладонь, шершавая и пахнущая металлом, бензином и яростью, грубо налепилась на мой рот, заглушив вскрик. Меня рванули в сторону, в густую чащу кустов. Колючки впились в тонкую ткань халата. Сердце провалилось в пятки, но не от страха — от шока. Адреналин ударил в виски, острый и чистый.

Я попыталась вырваться, упереться, но захват был железным. Мы рухнули на сырую землю, его вес придавил меня сверху. И тогда я почувствовала запах. Тот самый. Дикий, яростный, живой. Перебивающий все остальные.

Виктор.

В темноте, в двух сантиметрах от моего лица, горели его глаза. Не светились, как в полнолуние. Горели холодным, свирепым огнём человеческой ярости. В них не было ни насмешки, ни любопытства. Была чистая, концентрированная злость.

Он пригнулся ещё ниже, его губы почти коснулись моего уха, и он прошипел, выдыхая слова, как ядовитый пар:

— Ну что, шантажистка? Устроилась в логове врага? Греешься под крылом у моего будущего свёкра? Интересная тактика. Расскажи, что обещал тебе Олег за то, чтобы ты следила за мной? Или, может, ты уже всё рассказала ему про гараж? Про то, где я прячусь?

Его пальцы впились в моё плечо так, что кости затрещали. Но боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Это был не тот Виктор. Это был зверь, загнанный в угол, видящий предательство в каждом углу. И он решил, что я — самый страшный предатель из всех.

И самое ужасное было в том, что в его злости, в этой слепой, жестокой ярости, я увидела отсвет того самого, будущего мужа. Того, кто холодно отдавал приказы. Это было его начало. И оно смотрело на меня сейчас с ненавистью.