Жена Альфы

Глава 20. Пропасть

Его губы были не вопросом. Они были приговором. Приговором к огню, в котором я горела, даже не пытаясь вырваться. Он сорвал с меня всё — свитер, остатки стыда, тонкую плёнку той прежней, слабой Лианны. Его руки оставляли на коже не ласку, а отметины, как будто помечал территорию. Территорию, которую сам же в следующую секунду испугался завоевать.

Он прижал меня к стене, и в его глазах, темных и диких, я увидела ту самую силу, которая пугала меня годами. Силу, что могла сломать. И в тот миг, когда всё его тело напряглось, готовое к последнему, животному броску, он остановился.

Не от нежности. От осознания. Он смотрел на мои обнаженные плечи, на рёбра, проступающие под кожей, на синяки, уже расцветающие от его же пальцев. И в его взгляде была не жалость. Была ярость. Ярость на собственную мощь, которая оказалась слишком грубой даже для такого простого акта, как обладание.

— Чёрт… — вырвалось у него, хрипло и сдавленно. — Ты сломаешься.

Он думал, что я дрожу от страха. А я дрожала от облегчения. От того, что он увидел. По-настоящему увидел. Не «проклятую омегу», а просто… хрупкость. И это остановило его больше, чем любые крики или сопротивление.

Но отступить было уже некуда. Воздух в хижине сгустился от невыполненного желания, и дышать было почти невозможно. Он тяжело дышал, его взгляд метался по моему телу, и я видела борьбу в нём — зверя, который упирается в прутья клетки собственной силы.

Потом он снова двинулся ко мне. Но не как завоеватель. Как исследователь. Грубый, неотёсанный, лишённый всяких нежностей.

Его руки снова коснулись меня. Пальцы, шершавые и твёрдые, провели по ребру, по бедру. Это было не прикосновение, а опрос. Тактильный вопрос: «А здесь? А это выдержит?»

— Тише, — прошипел он, когда я невольно вздрогнула. — Не дёргайся.

Его приказ обжёг. Но в нём не было злобы. Была какая-то адская концентрация. Он наклонился, и его губы, а потом зубы коснулись кожи у ключицы. Больно. Унизительно. И невыносимо возбуждающе. Я вцепилась в его волосы, не зная, толкаю ли я его прочь или притягиваю ближе, потеряв всякое понимание, где заканчиваюсь я и начинается это безумие.

— Вот так, — проворчал он, его голос гудел у самой груди. — Маленькая. Тихая. И вся в огне.

Его рука скользнула между моих ног. Резко, без спроса. Я вскрикнула, но крик превратился в стон, когда его палец вошёл в меня. Неласково. Твёрдо. Как будто проверяя на прочность.

— Виктор… — попыталась я, но имя потерялось.

— Молчи, — отрезал он, и его собственное дыхание сорвалось. — Просто чувствуй.

И я чувствовала. Как его пальцы, знающие и беспощадные, выжимают из моего тела реакции, о которых я и не подозревала. Боль от его грубости таяла, превращаясь в что-то острое, жгучее, невыносимое. Это не было похоже ни на что. Это было как падение в пропасть, где нет дна, только нарастающий вихрь.

Он смотрел на меня. Впивался взглядом в каждую гримасу на моём лице, в каждое прерывистое дыхание. Видел, как я теряю контроль, и это, казалось, сводило его с ума сильнее всего остального. Его собственное тело было как натянутый лук, мышцы дрожали от усилия не сломать меня окончательно.

— Кончай, — приказал он хрипло, ускоряя движения пальцев. — Давай же. Я хочу видеть.

И я не смогла ослушаться. Волна накрыла с такой сокрушительной силой, что мир перестал существовать. Во мне не осталось ни Лианны, ни страха, ни прошлого. Только взрыв белого света и оглушительная пустота, в которую я провалилась с тихим, разбитым криком.

Пока моё тело ещё билось в конвульсиях, он отстранился. Его лицо было искажено почти болью. Он всё ещё держал меня у стены одной рукой, а другой рванул застёжку на джинсах.

— Смотри, — прохрипел он, и в этом слове была дикая смесь гнева и какой-то чёрной щедрости. — Смотри, что ты со мной делаешь.

Он освободил своё возбуждение и взял себя в руку. Движения были быстрыми, яростными, отчаянными. Он смотрел то на моё потерянное лицо, то на своё тело, и этот взгляд был страшнее любой близости. Видеть его так — беззащитного в своём желании, дикого, почти злого от наслаждения — было самой глубокой, самой шокирующей интимностью.

С тихим, сдавленным рыком он закончил, его тело содрогнулось в судороге, и он прислонился лбом к стене рядом, весь ещё дрожа.

Тишина, что наступила, была густой и тяжёлой. Пахло нами — потом, лесной сыростью и чем-то горьким, сгоревшим.

Не глядя на меня, он накинул на мои плечи свой свитер. Грубая ткань пахла им — дымом, кожей, им.

— Ложись, — бросил он коротко, гася лампу.

Я доплелась до койки, ноги не слушались. Рухнула на жёсткие доски. Через мгновение он лёг рядом, на спину, между нами — пропасть в дюйм, которая ощущалась как целая вселенная.

Дрожь постепенно уходила, сменяясь свинцовой, тёплой усталостью. В глазах темнело. Бессознательно, во сне, я потянулась к теплу и твёрдости рядом. Голова нашла его плечо, рука легла на грудь, под ладонью застучало сердце — часто, мощно, живо.

Он замер. Не оттолкнул. Спустя долгую-долгую минуту его рука, тяжёлая и нерешительная, легла мне на талию, прижав ближе.

Так мы и уснули. Он — неприступная скала, до которой я нечаянно прибилась. Я — сбившаяся с пути птица, нашедшая на одну ночь причал в самом центре бури. Впервые за всю жизнь я заснула не в одиночестве. И даже это странное, вымученное, опасное тепло было больше, чем всё, что у меня было до этого.