Жена Альфы

Глава 37. Тень и право наследия

Дым от сигареты Виктора был единственным движущимся предметом в тёмном углу зала Совета. Он стоял, прислонившись плечом к холодной каменной стене, и наблюдал. Наблюдал, как пять Альф, поседевших в интригах и крови, рвали друг другу глотки из-за клочка болотистой земли у северного рубежа.

Его отец, Михаил, Альфа клана Волка, держался в центре бури, как скала. Голос ровный, аргументы железные. Виктор должен был бы впитывать каждое слово, каждую уловку, каждый скрытый смысл. Это была его будущая работа. Его проклятие.

А он думал о ней.

О том, как трепетали её бёдра, когда он входил в неё в последний раз. О том, как её глаза застилала влажная мгла не то от наслаждения, не то от слёз. О звуке, похожем на сдавленный стон, когда он кусал её плечо, помечая. Его зубы всё ещё помнили сопротивление её кожи, а потом — сладость капитуляции.

Чёрт возьми. Ему следовало вообще не слезать с неё. Запереться в тех покоях и трахать до тех пор, пока в её упрямой, бегущей от него голове не забилась бы одна-единственная, простая мысль: она теперь его. Его. Как воздух, которым он дышал. Как земля, которую они сейчас делили.

Спор Альф нарастал, голоса гремели под древними сводами. Виктор сделал глубокую затяжку, пропуская дым сквозь зубы. Он чувствовал их взгляды — оценивающие, ревнивые. Молодой наследник. Будущая сила. А он стоял в тени, сгорая от одной лишь мысли, которую не мог выкинуть из головы: запах её страха, когда она пыталась отстраниться в последнее утро. Не ненависти. Страха. И от этого он хотел её ещё больше.

— Я не понимаю, что вы делите, — вдруг раздался резкий, как удар топора, голос. Это был Олег, седобородый патриарх клана Сокола. Он сидел прямо, его пальцы сжимали ручки кресла. — Когда всё это в итоге будет принадлежать моему внуку.

В зале на секунду повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов. Потом кто-то из клана Рыси — молодой, дерзкий Альфа — коротко хмыкнул.

— Дочь твоя ещё не родилась, а ты уже о внуках толкуешь. Кстати, говоришь ты об Альфе из клана Сокола. Не советую об этом забывать.

Политический намёк был ясен, как бритва. Клан Сокола силён, но их линия наследования — через дочь Олега, которую ещё предстояло выдать замуж. И за кого — вопрос, вокруг которого уже плелись свои, не менее хитрые сети.

Виктору стало откровенно тошно. Он потушил сигарету о подошву сапога, размазывая пепел по камню. Эти старые гиены делили шкуру ещё не убитого медведя. Его будущего сына. Сына, которого он даже не планировал, пока не встретил её. Пока не вдохнул её запах — не омеги, нет, что-то иное, сбивающее с толку, — и не почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри, на уровне древних, доисторических инстинктов. Моя. Моя самка. Мать моего наследника.

Они снова заговорили — о пророчестве, о границах, о союзах. Виктор уже не слушал. Звон в ушах заглушал слова. Ему нужно было убраться отсюда к чёрту. Сейчас же. Гнать обратно, в каменный мешок своего особняка, где она, наконец, была под надёжным замком. Где он мог снова почувствовать её кожу под пальцами и вытравить из неё этот дурацкий, ненужный страх.

Он признавал одно — про себя, в глубине чёрной, одержимой души. Всё, о чём они здесь кричали, — земли, титулы, власть — однажды будет принадлежать его сыну. Сыну от его омеги.

От его проблемной, дерзкой, бегущей омеги, которую сейчас, пока он здесь торчит, охраняют его же люди. Которую он, по возвращении, должен будет либо сломать окончательно, чтобы она никогда больше не вздумала бежать, либо… Или «либо» не существовало. Только «сломать». Потому что иначе она снова исчезнет. А он этого не переживёт. Его зверь уже рычал в груди при одной этой мысли, требуя вернуться, утвердить право, запечатать её в себе так, чтобы и мысль о бегстве была невозможна.

Виктор оттолкнулся от стены. Отец бросил на него короткий, вопросительный взгляд. Виктор едва заметно кивнул в сторону выхода. Дела. Неотложные. Отец, понимающе скривив губы (он-то знал, какие именно «дела» гнали сына прочь с важнейшего Совета), махнул рукой — отпустил.

Виктор вышел в прохладный вечерний воздух, и первое, что он сделал, — глубоко вдохнул, пытаясь поймать на ветру хоть отзвук её запаха. Его не было. Была только пыль дороги, хвоя и холод металла.

Он сел в машину и завел ее. Он мчал прочь от места словесных битв стариков — к настоящей войне. К войне с одной хрупкой женщиной, которая почему-то оказалась способна поставить под вопрос не только его рассудок, но и всё его будущее наследство. С каждой минутой его голове звучала одна мысль, простая и чудовищная: Моё. Всё моё. И ты тоже. Даже если мне придётся разбить тебя в прах и собрать заново — уже целиком мое.