Жена Альфы

Глава 21. Логово врага

Утро застало меня одну. Его рубашка пахла холодом и сталью. Я вышла в гостиную.

Он уже стоял посреди комнаты, полностью экипированный. Не просто одетый — вооружённый до зубов. Он проверял заточку длинного кинжала, и движение его руки было смертельно отточенным. Взгляд, которым он скользнул по мне, был быстрым и безразличным, как по вещи в багаже.

— Ешь, — бросил он, не отрываясь от клинка. — У тебя пятнадцать минут. Потом выдвигаемся.

В его тоне не было места обсуждению. Только приказ.

— Куда? — спросила я, подходя к столу. Еда выглядела как паёк перед долгим маршем.

Клинок щёлкнул, входя в ножны.

— Домой, — произнёс он, и в этом слове прозвучала не тоска, а претензия. — В стаю Сокола.

Меня будто осенило. Он не прятался. Все эти дни в уединённом доме… это не было страхом. Это была засада. Перед прыжком. А я была всего лишь частью обстановки, свидетелем его молчаливой подготовки.

— Ты считаешь, я орудие Волковых? — спросила я, вкладывая в голос вызов, который не чувствовала. — Что меня подослали?

Он наконец полностью повернулся ко мне. Его глаза были сухими и жёсткими, как речная галька.

— Знаю. Ты их грязный подарок. Их способ втереться в доверие или вывести из равновесия. — Он сделал шаг вперёд, и пространство между нами наполнилось льдом. — Не трать силы на игру в невинность. Я видел, как работают твои сородичи. Прислали самое слабое звено, самое… трогательное, в надежде, что я проявлю глупость.

Его слова были отточенными клинками, но били мимо цели с чудовищной иронией. Он видел заговор, но был слеп к главному.

— Я никому не подчиняюсь, — сказала я, держа его взгляд. — Даже тебе. И уж тем более Волковым.

Он лишь усмехнулся — коротко, презрительно.

— Очаровательно. Именно так и должен звучать идеальный агент. Доедай. Время идёт. — Он отвернулся, демонстративно поставив точку.

Я смотрела на его широкую спину, и кусок хлеба стал комом в горле. Картина сложилась, безжалостная и ясная.

Он ненавидел меня ещё до моего рождения.

Не меня — а тот призрак, ту роль, которую на меня навесили. «Лианну» из пророчества. Ту, на которой его хотели женить для политических целей. Которая должна была родить ему «оружие». Он ненавидел саму идею нашего союза. И теперь, видя перед собой живую женщину из клана Волковых, он вписывал меня в схему этой ненависти. Я была для него не человеком. Я была символом принуждения, которое он собирался сокрушить.

А та ночь… Боги. Что она для него значила? Очередная победа над врагом? Унижение посланницы Волковых? Доказательство своего права брать что угодно?

— Виктор, — мой голос прозвучал чужим. — А что с тем пророчеством? С той… Лианной?

Он обернулся на пороге. В его глазах вспыхнуло то самое, первозданное пламя отвержения.

— Я лично объясню ей и всем, кто верит в сказки, что я — не разменная монета. Я не буду ждать, пока её ко мне приведут. Я сожгу эту идею вместе с теми, кто её выдумал. Дотла.

Он вышел, хлопнув дверью. Звук отозвался во мне пустотой.

Я осталась сидеть в тишине. Он возвращался в своё логово, на свою территорию, чтобы вести войну с призраком. И вёз с собой это привидение в своей машине, даже не подозревая. Он собирался «сжечь дотла» пророчество, не зная, что его пламя уже опалило меня.

И главный вопрос теперь был не в том, что он сделает, когда узнает.

А в том… стоит ли мне вообще позволить ему узнать? Пока я для него просто «шпионка Волковых» — я жива. Я — раздражающая, но понятная часть вражеского лагеря. Но если он узнает, что я — самое сердце того пророчества, против которого борется… стану ли я тогда не пленницей, а мишенью?

«Пятнадцать минут», — сказал он.

Я отодвинула тарелку. Есть было невозможно.

Впереди была дорога в стаю Сокола. В его мир. В самое логово зверя, который ненавидел моё самое имя, даже не зная моего лица.

Дорога в стаю Сокола вилась чёрной лентой через спящие леса. В машине стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь рокотом мотора и свистом ветра в щелях.

Я смотрела в боковое окно, на мелькающие стволы сосен, но видела не их. Передо мной стоял призрак — призрак молодого Виктора.

Того, что сжимал кулаки от одной мысли о браке по расчёту. Того, кто обещал «сжечь дотла» саму идею нашего союза. Того, чьи глаза в ту утреннюю сцену горели ледяным, чистым пламенем неприятия. Никто не указ. Никто не авторитет.

Как же так вышло?

Как этот яростный хищник, этот Альфа, который брал только то, что хотел, когда хотел… стал разменной монетой? Как он склонил голову под ярмо пророчества, которое так презирал? Как сдержал слово своего отца, данное моему клану, — слово, которое в тот день в доме он, казалось, готов был растоптать вместе с говорящим?

Это была непостижимая загадка. Его бунт был не позой, не юношеским максимализмом. Я чувствовала это кожей. То была суть его натуры. Правила были для слабых. Порядок — для тех, кто боялся хаоса. А он… он был хаосом, обретшим форму и волю. Он шёл наперекор всему, даже своей судьбе, просто чтобы доказать, что может.

И всё же. Он женился на мне. Он привёл меня в свою стаю как жену. Он выполнил каждое условие проклятого пророчества.

Что сломало его? Что оказалось сильнее его непреклонной воли? Война? Угроза стае? Или… что-то ещё, о чём я не знала?

Мои мысли прервало едва уловимое движение. Я украдкой посмотрела на Виктора.

Он сидел за рулём, неподвижный, как изваяние, взгляд прикованный к дороге. Но его ноздри слегка вздрагивали. Почти незаметно. Он принюхивался. К воздуху в салоне. Его брови чуть сдвинулись, в глазах промелькнула тень лёгкого, непонимающего раздражения. Как будто он учуял что-то, чего не мог опознать. Что-то, чего там быть не должно.

Ледяная игла страха кольнула меня под ложечкой.

На мне не могло быть запаха.

Это был мой единственный, жалкий щит в этом мире, построенном на феромонах и инстинктах. Я была пустотой. Тишиной. Нейтральной территорией. Для всех, включая его. Он сам в ярости говорил когда-то, что я «не пахну, как живое существо».

Так к чему же он принюхивался? К призраку воспоминаний о прошлой ночи? К запаху своего дома на своей рубашке, которую я всё ещё ненароком прижимала к себе? Или его чутьё, натренированное за годы, улавливало что-то ещё? Какую-то тень, эхо… возможности?

Он снова сделал тот едва уловимый, инстинктивный вдох, и его пальцы чуть сильнее сжали руль. Он не смотрел на меня. Он был поглощён этой невидимой, обонятельной загадкой.

И в этот момент, в гулкой тишине машины, мчащейся в самое сердце его власти, до меня дошла ещё одна горькая истина.

Возможно, он и подчинился. Возможно, он и стал той самой разменной монетой, которой так боялся.

Но где-то глубоко внутри, в самых тёмных уголках его инстинкта, бунтарь всё ещё жив. И он всё так же ненавидел эту клетку. И, быть может, сейчас он бессознательно искал в воздухе… ключ. Любой ключ. Даже если это был запах врага, запах опасности, запах лжи — всё было бы лучше, чем запах покорности и выполненного долга.

А я, сидя рядом, была самым наглядным символом этой покорности. Без запаха. Без голоса. Без ответа.

Машина резко свернула с тракта на грунтовую дорогу, ведущую вглубь леса. К стае.

К моей новой клетке.

И к мужу, который ненавидел нашу связь так сильно, что даже его подсознание отказывалось мириться с тишиной, которую я от него исходила.

Машина остановилась на просторном, выложенном булыжником дворе перед массивным трёхэтажным особняком из тёмного камня — логовом Сокола. Прежде чем Виктор заглушил двигатель, к машине уже стягивались фигуры.

Мужчины. Альфы и беты. Они выходили из подсобок, смотровых вышек, останавливались в дверях кузницы. Их лица были не радостными и не приветственными. Они напряглись. Плечи остекленели, взгляды стали осторожными, оценивающими. Они смотрели на машину Виктора не как на возвращение вожака, а как на приближение бури. Словно он приехал не домой, а на поле боя, и они были первыми, кого эта битва могла сокрушить.

Виктор вышел из машины, хлопнув дверцей. Звук отозвался в напряжённой тишине двора.

— Альфа, — раздались скупые, уважительные, но лишённые тепла поклоны голов.

Он лишь кивнул, обводя двор тяжёлым, властным взглядом, который, казалось, фиксировал каждую деталь, каждого человека. Его аура давила, заставляя самых стойких отводить глаза.

Я выбралась следом, чувствуя, как десятки невидимых игл любопытства и недоверия впиваются в мою спину. Я была чужой. Женщиной. И явно — его.

В этот момент резко распахнулась парадная дверь особняка, и на крыльцо вышла женщина. Высокая, статная, с волосами цвета спелой пшеницы, уложенными в сложную, безупречную причёску. Анна.

Увидев Виктора, её лицо озарилось яркой, искренней улыбкой, от которой даже суровый камень фасада будто потеплел. В её глазах вспыхнуло то знакомое мне обожание, смешанное с надеждой. Она сделала шаг навстречу.

— Виктор! Ты вернулся! Мы все так волновались…

Он поднял взгляд. Его лицо не дрогнуло. В нём не было ни капли ответного тепла.

— Анна, — он кивнул, скорее отмечая её присутствие, чем приветствуя. — Где отец?

Её улыбка на мгновение замерла, но тут же вернулась, чуть более натянутой.

— В кабинете. Его ноги… ты знаешь, в такую погоду…

— Хорошо, — он перебил её, повернувшись ко мне и жестом подозвав к себе. — Выдели для неё спальню на втором этаже, с окнами во двор. Приставь к двери охрану. Двух бета-мужчин. Смену каждые шесть часов.

Анна впервые по-настоящему посмотрела на меня. Её взгляд скользнул с моих спутанных волос до старых ботинок, и в её прекрасных глазах зажглись искорки холодного, безошибочного подозрения и презрения. Кто я? Откуда? Почему с Виктором?

— Конечно, Виктор, — её голос стал сладким, как сироп. — Всё будет сделано. А… кто она?

— Она принадлежит мне, — отрезал Виктор, и в его голосе прозвучал тот самый, окончательный тон собственника, не терпящего вопросов. — Этого достаточно. Не трогай её.

Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал к особняку, его пальто взметнулся за ним, как тёмное крыло. Он растворился в дверях, не оглянувшись.

На дворе на секунду воцарилась тишина, которую тут же заполнило настороженное бормотание мужчин, расходящихся по своим делам. Я осталась стоять на холодном камне, лицом к лицу с Анной.

Её улыбка исчезла, испарилась без следа. Теперь она смотрела на меня так, как смотрят на грязь, принесённую на подошве в чистый дом.

— Ну что ж, особа, — произнесла она, растягивая «особа», делая его звук дешёвым и незначительным. — Пойдём. Покажу, где будет… твоя комната. Надеюсь, ты понимаешь, в какое место попала. Здесь всё держится на порядке и уважении. Надеюсь, ты не принесёшь с собой… проблем.

Она повернулась и пошла вперед, явно ожидая, что я брошусь следовать за ней, подобострастно поджав хвост.

Я спокойно последовала, глядя ей в спину. Внутри меня не было ни страха, ни злости. Была лишь усталая ясность. Я знала Анну. Я помнила все виды её словесных унижений: эти колкости, намёки, сладкий яд заботы, которая унижала. Я слышала их годами — в другом времени, в другой жизни. Они были частью фона моего существования.

И сейчас её слова не были для меня ничем больше, чем пустым звуком. Шумом, который производила красивая, но ограниченная женщина, пытаясь защитить свою территорию. Она била в щит, которого у меня никогда и не было. Моя настоящая броня была сложена из других вещей: из знания, из тайны, из той парадоксальной, страшной власти, которую давало мне моё положение — быть пленницей.

— Я вряд ли доставлю хлопот, — сказала я ровным, вежливым голосом, когда мы поднялись по лестнице.

Анна бросила на меня через плечо взгляд, полный раздражённого недоумения. Она ждала страха, лести, оправданий. Она получила ледяное спокойствие. Это выбивало её из колеи сильнее любой дерзости.

— Посмотрим, — процедила она, останавливаясь у двери в конце длинного коридора. — Правила здесь устанавливает Альфа. И пока он не проявил к тебе особого… интереса, кроме права собственности. — Она открыла дверь, жестом приглашая войти в просторную, холодную комнату с тяжёлой мебелью. — Не советую выходить без сопровождения. Наши беты… очень ревностно охраняют то, что принадлежит их Альфе.

Это была тонкая угроза, обёрнутая в заботу.

— Спасибо за заботу, — сказала я, встречая её взгляд. — И за предупреждение.

Мы смотрели друг на друга секунду — она, ищущая слабину, я, за которой была лишь тишина. Впервые я увидела в её глазах не просто презрение, а любопытство, смешанное с досадой. Я была для неё загадкой, которую она не могла разгадать, и это её бесило.

— Охрана будет у двери, — бросила она на прощание и удалилась, её каблуки отчётливо стучали по паркету, отмеряя её отступление.

Дверь закрылась. Я осталась одна. В комнате пахло воском и тоской. Я подошла к окну, выходящему во внутренний двор. Внизу двое бета-мужчин уже занимали посты у входа в крыло, их позы были бдительными и недружелюбными.

Тюрьма.

Но в этой тюрьме были свои правила. И я, знающая будущее, знающая прошлое и настоящее, знала одно: слова Анны были наименьшей из моих проблем. Настоящая битва была ещё впереди. И её имя было Виктор.