Жена Альфы

Глава 32. Трещина во времени

Его отстраненность была новой формой пытки. Это не была прежняя ледяная стена — это была пустота, натянутая между нами, как холст, на котором он позволял мне рисовать собственные страхи. Он не смотрел на меня. Не искал. Он просто допускал мое присутствие, как допускают мебель, которая стоит не на своём месте, но её пока не выкинули.

Но я чувствовала его взгляд на своей спине, когда думала, что он не смотрит. Ощущала тяжесть его внимания, как физическое давление. Его одержимость не исчезла. Она ушла вглубь, стала тихой, вязкой и куда более опасной. Раньше она обжигала пламенем, теперь точила ледяной иглой.

Он перестал приходить по ночам. Вместо этого я просыпалась от чувства, что за мной наблюдают, и видела его силуэт в дверном проёме. Молчаливый, недвижимый. Он не входил. Просто стоял, пока холод от его присутствия не пронизывал комнату насквозь, и тогда уходил, не сказав ни слова.

Однажды утром он вошёл, уже готовый к дороге. Кожа, сталь, запах снега и свинца.

— Дела на границе, — бросил он, не глядя в мою сторону, поправляя пряжку на портупее. — Будет не скоро.

Голос был плоским, как поверхность ножа.

Я молчала, сжимая пальцы под складками платья. Я не была ему женой. Я была его вещью, которая начала раздражать, но выкинуть которую он ещё не решился.

Моё молчание, наконец, заставило его повернуть голову. В его глазах не было ничего знакомого — ни страсти, ни даже привычной грубости. Лишь холодная, безжизненная глубина.

— Я вижу мысль у тебя в глазах, — сказал он тихо. Слова падали, как капли стылой воды. — Вижу, как ты меряешь шагами расстояние до леса. Думаешь, что если я отвернусь, ты сможешь исчезнуть.

Он сделал один шаг. Не для того чтобы приблизиться, а чтобы его тень легла на меня поперёк, перерезая солнечный луч от окна.

— Если тебя не будет здесь, когда я вернусь, — его голос был настолько тихим, что я прочитала слова по движению губ больше, чем услышала, — я найду тебя. Я выдерну тебя из любой дыры, в которую ты попытаешься забиться. И когда я это сделаю, ты забудешь, что такое воля. Ты забудешь своё имя. Ты будешь помнить только моё. И каждый твой вздох будет принадлежать мне. Это не угроза. Это констатация факта.

Он выпрямился, и его взгляд, наконец, встретился с моим. В нём не было огня. Только бездонный, чёрный лёд, в котором тонуло всё.

— Поняла?

Он не ждал ответа. Развернулся и вышел. Его шаги отдавались в каменном коридоре чёткими, отмеренными ударами, пока не растворились в тишине.

Только тогда я смогла вдохнуть. Воздух обжёг лёгкие. Это была не зряшная ярость влюблённого тирана. Это был приговор от равнодушного судьи. Он не кричал. Он поставил точку. И в этой бесстрастной жестокости была смертельная правда. Он сделает именно так. Не из страсти, а из принципа. Потому что то, что принадлежит ему, не имеет права ускользнуть.

И я поняла, что его холод страшнее его огня. Потому что против огня можно восстать. Холод же просто убивает, медленно и без ненависти.

Он уехал на рассвете. Я не вышла проводить. Стояла у окна, пока его отряд не растаял в предрассветном тумане, как призрак. Тишина, оставшаяся после него, была не облегчением. Она была вакуумом, который давил на уши.

И в этой густой, нездоровой тишине в углу комнаты что-то хрустнуло, будто сломалось печенье.

— Ну и нагнал же он тут мороку, — раздался ворчливый голос. — Весь эфир перекосило. Даже появиться нормально не могу, всё колет, как сидячий сурок в штанах.

Я резко обернулась. В кресле, которого секунду назад не было, сидела она. Та самая старуха. Она отряхивала свой платок с видом человека, только что выбравшегося из куста ежевики.

— Ты всё ещё здесь? — она уставилась на меня, прищурив один глаз. — Я тебя на экскурсию отправляла, а не на ПМЖ! Уже и сезоны сменились, а ты как памятник.

— О чем вы? Думаете, я знаю как вернуться? — выдавила я. Её появление вышибло из меня остатки сил.

Она закатила глаза с такой силой, что я невольно отшатнулась.

— Ох, уж эти мне временные туристы! Всё «не знаю, не умею». Детка, тебя сюда не поезд привёз! Ты в щель провалилась! Чтобы вылезти, надо просто перестать цепляться за этот берег и сильно захотеть на тот!

— Это не работает, — прошептала я. Я начинала злиться. Эта женщина говорила так, будто я не знала какую кнопку на пульте надо нажать, чтобы переключить канал.

— Не работает! — передразнила она, качнувшись в кресле. — Конечно не работает, когда ты тут как рекламный щит светишься! Кому ты там про всё секретики Волковых начала говорить, чтобы проведать свою мать? Из-за тебя мне всю память пол-стаи перетряхивать пришлось! Ты думаешь, это легко — выковыривать конкретные кусочки, да так, чтобы картинка не развалилась? Я не волшебница, я — реставратор! А ты мне холст маслом испортила!

Я смотрела на неё, медленно осознавая масштаб сказанного.

— Вы… стёрли им память? Обо мне? О том, что я говорила?

Старуха фыркнула.

— Детка, я в прошлое к фараонам в гости ходила, и они меня за богиню принимали. Стереть пару глупых мыслей из волчьих голов — это как для тебя носки постирать. Только носки не рычат. Мне пятьсот лет. Я много чего могу. Например, могу сделать так, что ты забудешь, как вообще ходить. Но я добрая. Я просто вежливо прошу: убирайся. Ты тут как гвоздь в ботинке у времени — и шагу нормально не ступить, всё скрипит.

Её слова, грубые и резкие, как удар топора, раскололи последние сомнения. Это был не просто мой страх или его угрозы. Я была гвоздём. Помехой. Я вызывала трещины.

— Я… понимаю, — сказала я, и голос прозвучал чужо. — Я уйду. Я не хочу хаоса.

— Ну, слава всем паучкам, доехало, — старуха немного смягчилась, ковыряя в зубах кончиком своего посоха. — Слушай сюда. Когда захочешь — вспомни момент перед тем, как сюда попала. Последнюю секунду в своём времени. И перестань держаться за это. Отпусти. Всё. Не усложняй.

Она тяжело поднялась, и воздух вокруг неё заструился, как над раскалённой плитой.

— И запомни, — бросила она на прощание, уже теряя чёткие очертания. — Ты не центр вселенной. Ты — дырка от бублика. А дырки, которые начинают думать, что они бублик, создают проблемы. Не создавай проблем.

Она исчезла. Не растворилась — будто её стёрли ластиком.

Я осталась одна в гулкой тишине его покоев. Решение, зревшее неделями, наконец застыло внутри, твёрдое и неоспоримое. Я думала о своей боли, о его холодной одержимости, о призраке ребёнка под сердцем. Но мир оказался больше. Хрупче.

Если я не могу управлять временем, моя последняя сила — перестать его рвать. Перестать быть гвоздём. Исчезнуть.

Я посмотрела на дверь, за которой лежал мир, опутанный его волей. Потом на окно, за которым гудел ветер в ветвях. Времени на нерешительность не было. Только на побег.