Жена Альфы

Глава 27. Тьма, боль и луна

Тьма была не отсутствием света. Она была сущностью. Густой, вязкой, пропитанной запахами сырого камня, прелой соломы и чего-то острого, звериного — немытой шкурки и дикого, неконтролируемого стресса. Я вжалась спиной в ребристую поверхность железной двери, пытаясь вобрать в себя её холод и твёрдость, раствориться, стать её частью. Но предательская дрожь, мелкая и неостановимая, выдавала меня с головой. Каждый мускул был натянут до предела, гудящей, болезненной струной, готовой лопнуть.

Из тьмы, из самого тёмного угла, доносилось дыхание. Не сонное. Не человеческое. Выжидающее. Хриплое, с булькающим подтекстом.

Мои глаза, привыкнув, выхватывали из мрака детали, складывающиеся в кошмар. На полу, в жидкой луже лунного света с решётки под потолком, лежали клочья. Тёмной ткани. Было невозможно понять, рубашка это или куртка — их изорвали в ленты, будто по ним проехались бороной с железными зубьями. А на стенах… длинные, глубокие царапины на самом камне. И следы на полу — будто кто-то тяжело и бесцельно волочил что-то, или себя. Но самое страшное было впереди. В дальнем углу, в глубокой тени, сидела сгорбленная фигура. И светились два узких золотистых серпа. Не глаза. Очища. Пристальные, гипнотические и абсолютно пустые от всего, что делало Виктора — Виктором.

Он пошевелился. Не резко. Словно тяжёлая туша медленно, со скрипом, сместила центр тяжести. Раздался звук — низкий, гулкий рык, больше похожий на ворчание разъярённого медведя. Он шёл не из горла, а из самой груди, наполняя сырое пространство вибрацией, от которой заныли зубы и задрожали колени.

Он поднялся.

Медленно. Нечеловечески плавно. Во весь свой огромный рост, заслонив собой и без того скудный свет.

Я замерла, став частью стены. Не дышать. Не двигаться. Не существовать. Мама, помоги… нет, мамы нет. Никого нет.

Но он уже учуял. Учуял не запах — у меня его не было, — а присутствие. Нарушение своего одиночества. Голова на мощной шее повернулась в мою сторону. Ноздри раздулись, втягивая воздух порциями, с хриплым, сопящим звуком. Он сделал шаг. Потом ещё один. Не прямо ко мне. Он начал обход. Медленный, хищный, по дуге. Как волк вокруг овцы, загнанной к скале.

Он был голый по пояс, штаны висели на нём порванными, грязными лоскутами. В слабом свете я увидела его грудь, плечи — и обомлела, дыхание перехватило. Кожа была исполосована свежими, кровавыми царапинами. Глубокими, будто он драл себя когтями, пытаясь вырвать что-то изнутри. На боку, над ребрами, синел огромный, страшный синяк. Он не просто был зверем. Он был зверем, запертым в клетке с самим собой, и проигравшим эту битву.

Его кружение сужалось. Золотистые глаза не отрывались от меня. В них не было ненависти. Не было даже осознания, что перед ним — человек. Была лишь первобытная ярость на всё, что движется и дышит в его логове. И я была этим дышащим нарушителем.

Мой разум, тот крошечный огонёк, что ещё теплился где-то внутри, кричал, что нужно оставаться на месте. Но тело, захваченное древним, неоспоримым инстинктом жертвы, взбунтовалось. Когда он оказался в двух шагах, его мускулы сгруппировались для рывка, я оттолкнулась от стены и рванулась вдоль неё, в слепой надежде достичь дальнего угла.

Это было ошибкой. Глупой, детской, смертельной ошибкой.

Моё движение было для него ясным, как выстрел стартового пистолета.

Он не побежал.

Он рванулся.

Огромная лапа с силой, ломающей кости, впилась мне в плечо, швырнув в центр комнаты, как тряпичную куклу. Я упала на спину, на жёсткую, колючую солому. Воздух вырвался из лёгких со стоном, в ушах зазвенело. Прежде чем туман в глазах рассеялся, он был уже надо мной. Нависая всей своей массой, блокируя свет, заполняя собой всё мироздание. Его тень поглотила меня.

Запах ударил в нос, грубый и неоспоримый: дикость, металл крови. Его дыхание, горячее и тяжёлое, обожгло моё лицо. И тогда он впился мне в шею.

Не поцелуй. Не любовный укус. Это было мечение. Попытка сломать хребет газели. Утвердить власть. Острые клыки сдавили кожу, мышцы, скользнули к самого мяса. Боль, острая и оглушительная, пронзила мозг белым, слепящим светом. Я вскрикнула — коротко, подавленно, как раненый зверёк.

Звук, казалось, подлил масла в огонь его ярости. Он оторвался от моей шеи, оставив там пылающее, мокрое клеймо, и его руки — нет, лапы с короткими, тупыми когтями — впились в ткань моей одежды. Рваный, грубый звук разорвавшейся материи прозвучал в тишине нелепо громко. Холодный, сырой воздух подвала ударил по обнажённой коже, покрытой мурашками ужаса. Его когти прошлись по моим рёбрам, животу, бёдрам, оставляя не глубокие, но жгучие, унизительные полосы. Он рычал мне прямо в лицо, этот рык сотрясал его грудь и моё тело под ним, отдавался в костях.

Он пытался перевернуть меня, придавить коленом, силой занять ту позицию, которую требовал его слепой инстинкт. Его движения были грубыми, неумелыми, лишёнными всякой цели, кроме подавления, уничтожения сопротивления. Колено с силой впивалось мне в бедро, его вес давил на таз, и я услышала тревожный хруст — мои собственные, хрупкие кости. Это был тот самый «напор», который ломал меня в будущем, но теперь — без намёка на контроль, без тени человеческого сознания, сдерживающего силу. Чистейшее, нефильтрованное животное насилие. Исполнение моего самого страшного кошмара.

Боль, страх, унижение — всё смешалось в клублящийся, чёрный ужас где-то под сердцем. Мир сузился до этого темного потолка, до его тяжелого дыхания и всепоглощающей боли. И в самый пик этого кошмара, когда тёмные пятна поплыли перед глазами, а тело, моё ненавистное, слабое тело, готово было развалиться на части, во мне что-то сломалось.

Не тело.

Дух.

Воля к сопротивлению, тот последний слабый огонёк, испарилась, уступив место пустоте. Глубокой, ледяной, бездонной.

Я перестала бороться.

Мои руки, беспомощно царапавшие его спину, обмякли и упали на солому. Ноги перестали отталкивать его. Я перестала быть. Я просто… отпустила. Закрыла глаза. Повернула голову, подставив ему искусанную, липкую от крови шею. И замерла.

Внутри не осталось ни страха, ни мысли, ни надежды. Только ледяная, абсолютная тишина. Принятие. Пусть будет, что будет. Пусть кончится. Всё кончится. Боль. Страх. Всё.

Моя внезапная, абсолютная пассивность сработала как удар ледяной воды.

Его яростные, беспорядочные телодвижения замедлились. Затем прекратились. Тяжёлое, яростное рычание сменилось настороженным, прерывистым ворчанием, полным недоумения. Он оторвался от меня, приподнявшись на руках. Его горячее, звериное дыхание по-прежнему обдавало моё лицо. Я чувствовала, как его взгляд, тяжёлый и дикий, скользит по моим закрытым векам, разбитой, дрожащей губе, окровавленной шее.

Он ткнулся носом в мою щёку. Потом в угол глаза, влажный от пролитых слёз. Снова принюхался — жадный, недоумевающий хрип. Он искал. Искал запах страха, соли пота, адреналина — жизнь, которую можно было сломать, победить. И не находил ничего. Та добыча, что лежала под ним, была пустой. Безвкусной. Мёртвой ещё до того, как он успел её убить. В этом не было честной борьбы. Не было победы.

Сбитый с толку, раздражённый, он издал последнее, глухое урчание, полное непонятной ему фрустрации. Его вес с меня ушёл. Он отполз, откатился назад, в свой тёмный угол, и снова уставился на меня оттуда. Но теперь в этих горящих угольках, помимо тлеющей ярости, читалось нечто новое — непонимание. Растерянность хищника перед неиграющей добычей.

Тишина, наступившая после, не была спокойной. Она была звенящей, разорванной его тяжёлым, сопящим дыханием и моим собственным, едва слышным. Я лежала, не смея пошевелиться, чувствуя, как боль от каждого укуса, каждой царапины пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу. Он смотрел на меня из темноты, и золотистый отсвет в его глазах не гас, а лишь колебался, будто подёргивался дымкой, сквозь которую пробивалось иное сознание.

И вдруг он не просто зарычал. Он заговорил. Голос был не его. Это был хриплый, срывающийся на рык звук, будто слова выдирали из горла клещами, сквозь слои звериного безумия.

— Ви… видишь… — выдохнул он, и его тело содрогнулось от напряжения. Кулаки, впившиеся в его собственные бедра, побелели. — Видишь… что… я?

Он не отводил взгляда от синяков на моей шее, от рваных полос на моей коже. В его горящих глазах, сквозь ярость, пробивалось что-то ужасное — осознание. И стыд. И панический, всепоглощающий страх. Не передо мной. Перед самим собой.

— Не… справляюсь… — прорычал он, и каждый слог давался ему мукой. Его мышцы вздрагивали, как у коня, готового сорваться с привязи. — Зверь… сильнее. Слышишь? Сильнее.

Он сделал движение, как будто хочет снова броситься в угол, разбить голову о стену, и с трудом удержался, упираясь лбом в колени. Потом поднял на меня взгляд. В нём была нечеловеческая мольба. Загнанного в ловушку своего же тела.

— Должен… пометить. Окончательно. Иначе… — он обнажил клыки в подобии гримасы, — иначе… сорвусь. Убью. Тебя. Или себя. Или… всех.

Он сделал паузу, переводя дух, и произнёс слова, которые навсегда врезались мне в память, выкованные из рыка и боли:

— Выдержи… меня. Помоги… не сойти с ума… до конца.

Это не было просьбой. Это был последний, отчаянный приказ того кроха человеческого сознания, что ещё держалось на краю пропасти. И у меня не было выбора. Другого пути не было. Бежать? Дверь заперта. Кричать? Он сорвётся раньше. Сопротивляться? Меня просто сломают, как уже почти и сделали.

Я подняла на него взгляд. Мои глаза были сухими. Во мне не осталось ничего, кроме холодного, животного инстинкта выживания. Того самого, что заставлял меня дышать, когда не было сил, когда болело всё. Я цеплялась за жизнь с рождения. Я выдержу и это. Потому что за этой болью — пусть и другая, новая — есть шанс на жизнь. На то, что он не убьет меня сейчас.

Медленно, превозмогая боль в каждом мускуле, я кивнула. Один раз. Чётко.

Рык, вырвавшийся из его груди, был полон облегчения и новой, страшной решимости. Он подполз ко мне, уже не как яростный хищник, а как нечто, борющееся с каждым своим движением. Его пальцы, всё ещё больше похожие на когтистые лапы, дрожали, когда он коснулся моих бёдер, раздвигая их. В его глазах бушевала война: золотистая звериная мгла и вспышки человеческой мучительной ясности.

— Про… прости, — прохрипел он, и это было самое жуткое, что я слышала. Апология палача своей жертве.

Он вошёл в меня.

Боль была белой и абсолютной. Она разорвала что-то глубоко внутри, сожгла всё остальное. Я вскрикнула, и звук застрял в горле, превратившись в тихий, сдавленный стон. Он был огромным, невыносимо большим, раскалённым, как будто внутри меня разлили расплавленное железо. Моё тело, хрупкое, не готовое, сжалось в мучительном спазме, пытаясь отторгнуть захватчика.

Он замер надо мной, весь напрягшись, как струна. Пот заливал его лицо, смешиваясь с кровью от его собственных царапин. Мускулы на руках и шее вздулись от нечеловеческого усилия. Он старался. Старался сдержать тот животный порыв, что требовал просто рвать и долбить. Его движения были медленными, прерывистыми, каждое давалось ценой тихого, сдавленного рыка, вырывавшегося сквозь стиснутые зубы.

А потом он почуял. Его ноздри дико раздулись. Запах. Моей крови. Девственной. Свежей. Солёной. Запах самой глубокой, самой интимной победы.

Золотистая пелена в его глазах вспыхнула с новой, ослепительной силой. Человеческое сознание в них дрогнуло, поплыло, почти погасло, задавленное этим первобытным знаком. Он зарычал — уже не с усилием, а с глухой, торжествующей жадностью. Сдерживание лопнуло.

Его движения стали резче, глубже, неумолимее. Боль смешалась с чем-то ещё — с чувством невероятного, унизительного наполнения, с томительным жаром, который начал разливаться из самого центра муки. Я не смотрела на него. Я уставилась в потолок, вгрызаясь зубами в собственную губу, пока не почувствовала вкус крови. Моей крови. Вторая кровь сегодня. Я терпела. Как терпела всегда. Просто на этот раз терпение было похоже на медленное прожигание насквозь.

Его рычание стало громче, переходя в сплошной, вибрационный гул, наполнявший камеру. Он впился зубами мне в неповреждённое плечо, уже не просто метя, а закрепляя акт, вбивая свою сущность в мою плоть. И тогда его тело содрогнулось в последнем, мощном спазме. Он излился в меня — горячо, обильно, с окончательным, победным рыком, в котором не осталось ничего человеческого, только зверь, достигший цели.

Это было не просто семя. Это было клеймление изнутри. Помечение на самом глубинном, биологическом уровне. Навсегда.

Потом его вес рухнул на меня, давя, почти добивая. Через секунду он откатился, тяжело дыша, уставившись в потолок. Золотистый огонь в его глазах наконец начал меркнуть, уступая место пустой, бездонной усталости и тому самому человеческому ужасу, который я видела в них минуту назад, но теперь отягощённому знанием содеянного.

А я… я лежала. Боль была всепоглощающей. Она жила в разорванном месте между ног, в новых укусах, в старых царапинах, в сломанном где-то внутри навсегда. Слёзы, которых не было все это время, наконец хлынули. Бесшумные, горячие, они текли по вискам, смешиваясь с грязью, потом и кровью на щеках. Я не всхлипывала. Я просто плакала, глядя в темноту, чувствуя, как что-то важное и невинное, последний оплот себя, навсегда утекает из меня вместе с его семенем и моей кровью, впитываясь в грязную солому.

Темнота за решёткой не думала рассеиваться. Полнолуние было в самом разгаре, и его холодный свет, казалось, теперь подсвечивал наше общее падение.

Но моё сознание уже не выдерживало. Оно искало спасения в небытии. Края зрения поплыли, звуки стали глухими, далёкими. Его тяжёлое дыхание, шуршание соломы — всё отодвинулось за толстую стеклянную стену.

Перед тем как окончательно провалиться в чёрную, безболезненную пустоту, я успела подумать только одно, и эта мысль была похожа на клятву, высеченную на кости: Я выжила. Я выдержала. И теперь мы связаны навсегда. Самым грязным, болезненным и прочным из всех узлов.

И тогда тьма наконец накрыла меня с головой, унося прочь от боли, от его тяжелого взгляда, от запаха крови и соития, от этого каменного логова, где в эту ночь родилось нечто новое. Не любовь. Не семья. Судьба.