Жена Альфы

Глава 44. Тихая исповедь в четыре стенах

Ночь была самой честной. Днём я была архитектором, стратегом, холодным аналитиком. Ночью, в тишине спальни, под одеялом, стены рушились. Оставалась только я, темнота и он. Двое «он».

Первый — призрак из прошлого. Виктор.

Его образ приходил не как цельная картинка. Обрывками. Запах кожи и дорогого мыла, смешанный с дымом, когда он склонялся надо мной. Грубость его рук, которые могли причинять боль и в следующее мгновение — с непостижимой нежностью — убрать прядь волос с моего лица. Его глаза в тот миг в священной роще — не холодные, какими я знала их в будущем, а пылающие диким, первозданным огнем узнавания и одержимости.

Боль от этих воспоминаний была особой. Не острой, не режущей. Тупой, глубокой, как старый синяк на кости, который ноет при смене погоды. Я ненавидела его? Да. За его высокомерие, за холодность будущего, за то, что позволил Анне существовать рядом. Но эта ненависть была сплетена с чем-то другим, от чего становилось стыдно и горько.

Я скучала по тому Виктору. По тому, одержимому, жестокому, но настоящему. Тому, который смотрел на меня и видел не пустое место, а вулкан, который нужно было покорить. Тому, чьё желание было таким всепоглощающим, что на мгновение стирало все пророчества, все страхи, всё прошлое и будущее. В его объятиях я не была дочерью долга. Я была женщиной, которую хотели до безумия. И часть моей израненной души тосковала по этой яростной, порочной правде.

А потом приходила мысль о будущем Викторе. О том, кто подписал бумаги о разводе с таким же безразличием, с каким подписывал финансовые отчёты. Кто вычеркнул меня. Забыл ту Лану из прошлого. Эта мысль замораживала всё внутри, превращая тоску в лёд. Он не просто отверг и забыл меня. Он доказал, что всё то безумие в прошлом было лишь игрой инстинктов, а не чувств. Я была проблемой, которую устранили. И это было унизительнее любого насилия.

Я переворачивалась на другой бок, прижимая подушку к груди. Иногда слёзы подступали к глазам, жгучие и бесполезные. Я не давала им пролиться. Слёзы были для слабых. А у меня теперь не было права на слабость. Потому что внутри меня жил второй «он».

Мой сын.

Вот к кому все чувства были простыми, чистыми и безусловными. Нежная, щемящая привязанность, растущая с каждым днём. Это было странное знание — любить того, кого ты никогда не видел. Но я любила. Его тихое, уверенное присутствие. Его силу, которую отмечал доктор Эмиль. Его спокойствие, которое, казалось, умиротворяло даже мои бури.

Я клала ладонь на живот поверх кулона, закрывала глаза и представляла его. Не великого Альфу из пророчеств. Просто мальчика. С какими у него будут глаза? Моими? Его? Уши, нос… Я ловила себя на том, что надеюсь, он будет похож на меня. Не внешностью — характером. Упрямством. Умением выживать. Но при этом я хотела дать ему то, чего не было у меня: лёгкость. Чтобы он не боялся, не оглядывался, не чувствовал груза долга с самого рождения.

«Я защищу тебя, — шептала я в темноту, и слова были клятвой, крепче любой, данной на старых свитках. — Я не позволю, чтобы с тобой обращались как со мной. Чтобы тобой пользовались. Ты будешь знать, что такое любовь. Без условий. Без сделок».

И в этот момент два образа — Виктор и сын — сталкивались во мне с мучительной силой. Сын был частью его. Плотью от плоти. Каждый раз, думая об этом, меня охватывало противоречивое чувство. Я носила в себе кусочек того, кто причинил мне столько боли. И в то же время — это был мой сын. Мой. Наполовину я. И я была благодарна, что тот, прошлый Виктор, дал мне это. Подарил этого ребёнка в тот краткий миг, когда мы были просто мужчиной и женщиной, а не пешками в чужой игре.

Однажды ночью я сняла кулон. Не надолго. Просто чтобы почувствовать связь напрямую. И тогда, в полной тишине, я уловила едва заметное… шевеление. Не пинок. Скорее, лёгкое перекатывание, будто кто-то повернулся во сне. В груди что-то ёкнуло, расплылось тёплой, сладкой волной. Это было реальнее любой боли, любого гнева, любого воспоминания.

Я снова надела кулон, улыбаясь в темноте сквозь слёзы, которые на этот раз были не от горя. «Вот видишь, — подумала я, обращаясь и к сыну, и к той своей части, что всё ещё тосковала по прошлому. — Вот что настоящее. Всё остальное… всё остальное мы переживём. Перерастем».

Утром, за завтраком, глядя на солнечный луч на столе, я принимала решение. Мои чувства к Виктору — эта гремучая смесь ненависти, тоски и обиды — не имеют значения. Они — балласт. Их нужно аккуратно упаковать, положить на самую дальнюю полку памяти и забыть. У меня нет на них ни времени, ни сил.

Есть только цель: безопасность и будущее моего ребёнка. И есть средство: разрушение системы, которая угрожает ему. Анна — первый кирпич, который нужно выдернуть из стены. Виктор… Виктор придёт позже. Когда я буду готова. Не как женщина, жаждущая объяснений или мести за разбитое сердце. А как сила, предъявляющая счёт за всё, что он допустил. За мать, которую не защитил. За жену, которую выбросил. За сына, которого даже не подозревает.

Я допила сок, встала и потянулась. Тело было послушным и сильным. В животе — тишина и жизнь.

Любовь — сложно. Ненависть — энергозатратно. А материнство… материнство давало мне ту самую, кристальную ясность и стальную решимость, которых не хватало раньше. Я больше не жертва своих чувств. Я — их хозяйка. И направляю я их теперь в одно русло: на строительство мира, достойного моего сына. А всё, что мешает — будет без сожаления снесено.