Жена Альфы

Глава 31. Украденное прошлое

Тишина после бури была обманчивой. Она не приносила покоя, а лишь оголяла нервы, натянутые до хруста. Воздух в покоях был густым, пропитанным запахом пота, кожи и чего довольного — альфы, удовлетворённого хищника. Виктор лежал, раскинувшись как хозяин всего, что его окружало, включая меня. Его ладонь лежала на моём животе не как жест нежности, а как тюремная печать, тяжёлая и неоспоримая.

— Оракул, — его голос прорвал тишину, грубый и лишённый всяких прелюдий. — Ты так и не назвалась. Или ты думаешь, я буду вечно звать тебя «женщиной»?

Я не открывала глаз, позволив губам изогнуться в холодной усмешке.

— Какая трогательная забота об этикете постфактум. Тебя волнует мое имя только после того, как ты узнал наизусть каждый мой вздох и стон?

Горло болело от его поцелуев и криков, которые он вырывал из меня. Было сладостно и унизительно.

Его пальцы впились в мою плоть, заставив меня вздрогнуть. Не от боли — от электрического разряда, что пробежал по коже. Тело, глупое создание, уже научилось отвечать на его грубость.

— Не умничай, — прошипел он, и его рука съехала ниже, к внутренней стороне бедра, властно и бесцеремонно. — Мне было достаточно знать, что между твоих ног тепло и влажно. Теперь хочу знать, какое имя шептать, когда ты снова будешь молить меня не останавливаться.

Его слова обжигали, как спирт на открытой ране. Грубо, по-скотски откровенно. И чёрт возьми, мое тело отозвалось на них постыдным трепетом.

— Очаровательно, — выдавила я, пытаясь вырваться из его хватки. Он не позволил, лишь усилил давление. — Я начинаю понимать, почему ты Альфа. Тонкость — явно не твоя стихия.

— Тонкость для трусов и дипломатов, — отрезал он. — Я беру то, что хочу. Имя.

Я выдохнула, сдаваясь в этой маленькой битве. Он всё равно вырвет это у меня.

— Лана. Доволен?

Слово повисло в воздухе, маленький осколок правды, брошенный ему как подачка. Лана. Имя из другого мира, другого времени. Так меня называл отец. Даже мое имя он предпочитал коверкать.

— Лана, — повторил он, и в его голосе прозвучало низкое, гортанное рычание удовлетворения. — Коротко. Твёрдо. Моё.

Он не просто сказал это. Он провозгласил. И в следующее мгновение его руки обхватили меня, перевернули и притянули так резко, что у меня захватило дух. Он навис надо мной, его тяжесть пригвоздила к простыням, его ноги грубо раздвинули мои.

— Моя Лана, — прошипел он, и в его глазах плясал дикий, золотистый огонь его зверя. Дыхание, горячее и влажное, обожгло мою шею. — Навсегда.

Навсегда. Какая горькая, циничная шутка. Я смотрела в его лицо, молодое и не ведающее, и меня охватила волна такого острого, такого сладкого отчаяния, что хотелось смеяться или рвать на себе волосы.

— «Навсегда» — довольно самонадеянное слово для человека, чья судьба написана в пыльных свитках, — выпалила я, колкость прорываясь сквозь дрожь в голосе. — Или ты уже настолько ослеплён тем, что у тебя между ног, что забыл про пророчество?

Его лицо исказила вспышка чистой, неконтролируемой ярости. Пальцы вцепились мне в подбородок, заставив встретиться взглядом с его горящими глазами.

— Ты думаешь, слова каких-то дряхлых пророков могут отнять у меня то, что моё? — его голос был тихим и оттого в тысячу раз опаснее. — Я разорву любого, кто посмотрит на тебя. Я сожгу целые кланы, если они посмеют шепнуть, что ты не должна быть здесь. Ты моя. Судьба может идти к чёрту.

Это была не любовная клятва. Это был манифест безумца. И сердце моё разрывалось пополам — одна часть замирала в ужасе, другая — пела от дикой, запретной радости. Он сжёг бы мир ради меня. А я… я принесла в его мир семя его погибели.

— Какой героический бред, — прошептала я, но в моём голосе не было силы. Была только хриплая, предательская дрожь. — Ты говоришь как тиран из старой сказки. А они всегда кончают плохо.

Он резко отпустил мой подбородок и вдавил голову в подушку, наклонившись так близко, что наши губы почти соприкасались.

— Тогда стань моей сказкой, Лана. Стань моим проклятием, моим грехом, моим концом. Но будь моей.

Его губы обрушились на мои не в поцелуе, а в захвате. Жестоком, властном, без права на отказ. И я ответила. Не с нежностью, а с такой же яростной, отчаянной дерзостью, кусая его губу до крови, впиваясь ногтями в его спину.

Когда он оторвался, его дыхание было тяжёлым, а на губе алела капелька.

— Завтра, — прошипел он, его голос был хриплым от невысказанной угрозы и обещания. — Завтра и послезавтра, и все дни, что будут. Пока я дышу. А если судьба захочет тебя забрать… — он провёл большим пальцем по моей нижней губе, грубо, почти болезненно, — то ей придётся пройти через меня. И ей это не понравится.

Он рухнул рядом, снова приковав меня к себе железной рукой. Его сердце билось часто и громко, как барабан войны.

Я лежала, глядя в темноту, ощущая вкус его крови на своём языке. Он думал, что борется с пророчествами. Он не знал, что держит главное орудие своей гибели в своих же объятиях. И хуже всего было то, что в глубине моей чёрствой, напуганной души, его безумие находило отклик. Страшный, тёмный, порочный отклик.

Стань моим проклятием.

Он и не подозревал, насколько его желание исполнится.

Дни, последовавшие за его заявлением, не стали легче. Они стали гуще. Насыщеннее. Как тяжёлый, удушливый пар.

Виктор не отпускал меня ни на шаг. Вернее, отпускал, но его внимание было как тень — длинной, цепкой и неотступной. Если я шла в сад — через десять минут он уже был там, прислонившись к косяку двери, молчаливый и наблюдающий. Его взгляд прожигал спину. Если я пыталась уединиться в библиотечной нише — он находил меня, садился напротив, брал первую попавшуюся книгу и просто… смотрел. Не читал. Смотрел на меня через страницы, и в его глазах горел тот самый тихий, ненасытный огонь.

Его одержимость обрела новые, изощрённые формы. Если раньше он просто брал, то теперь он изучал. Каждую мою реакцию, каждое движение брови, каждый вздох.

— Ты сегодня не ела, — заявил он однажды за ужином, его голос прозвучал как обвинительный приговор в тишине зала. Мы были одни. Он приказал сервировать нам в его личных покоях.

Я отодвинула тарелку с олениной, от которой вдруг стало мутить. Последнее время мой желудок капризничал, реагируя тошнотой на самые сильные запахи. Стресс. Должно быть, стресс.

— Не голодна.

— Ты будешь есть, — он отрезал кусок своего мяса, наколол его на вилку и протянул через стол прямо к моим губам. Грубо, без тени сомнения в своём праве. — Ешь.

Я отстранилась, чувствуя, как по спине пробегают мурашки унижения и… чего-то ещё. Какого-то тёмного возбуждения от этой демонстративной власти.

— Я не собака, которую можно кормить с руки.

— Нет, — согласился он, не убирая вилку. Его глаза сузились. — Ты моя женщина. И ты будешь делать то, что я считаю нужным. Ешь. Или я буду кормить тебя сам. И поверь, тебе не понравится, как я это делаю.

Это был не вопрос. Это был ультиматум. В его взгляде читалась готовность привести угрозу в исполнение — грубо, физически, при всех. Я медленно, с вызовом в глазах, открыла рот и приняла кусок. Он был превосходно приготовлен, но на вкус казался пеплом. Желудок сжался в протесте.

— Доволен? — пробормотала я, с трудом проглатывая.

— Нет, — отрезал он, отрезая следующий кусок. — Но это начало.

Однажды он застал меня у окна. Я смотрела на дальний лес, на линию горизонта, мысленно измеряя расстояние до того места, где, как я помнила из будущего, был нейтральный проход. Бежать. Надо бежать. Ради него. Ради его будущего.

Его руки обхватили меня сзади так внезапно, что я вскрикнула. Он прижал меня спиной к своей груди, а губы приникли к обнажённому плечу.

— О чём мечтаешь? — прошептал он, и его зубы слегка сжали кожу. Не больно. Предупреждающе.

— О свободе, — выпалила я, не думая, поддавшись порыву дерзости, которая была последним бастионом моей рассыпающейся личности.

Он замолчал. Тишина зазвенела, как натянутая струна. Затем раздался низкий, беззвучный смешок прямо у моего уха.

— Свобода, — повторил он, как будто пробуя абсурдное слово. Его руки скользнули с моей талии вверх, грубо обхватив грудь, прижимая меня к себе так, что дышать стало трудно. — Ты свободна, солнышко. Свободна быть моей. Это единственная свобода, которая для тебя существует. Забудь об остальном. Оно умерло.

Я закрыла глаза, чувствуя, как предательские слёзы жгут веки. Не от страха. От бешенства. От бессилия. От того, что его слова, такие дикие и несправедливые, находили в моей душе тёмный, постыдный отклик. Быть его. Только его.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептала я, и это была чистая правда.

— Хорошо, — его губы коснулись моего виска. — Сходи с ума. Но делай это здесь. Со мной.

Ночью его кошмары стали моими. Он не кричал. Он рычал. Глухо, как раненый зверь, ворочаясь на постели. Впервые я увидела не всепоглощающую уверенность, а трещину. Тень того самого пророчества, которое точило его изнутри, даже когда он днём отрицало его.

Однажды ночью он проснулся с таким резким рывком, что я чуть не слетела с кровати. Его глаза в полумраке налились золотом, диким, невидящим ужасом. Он был вне себя. Вне времени.

— Виктор, — тихо позвала я, не решаясь прикоснуться.

Он повернул ко мне голову. Взгляд был пустым, чужим. Потом сфокусировался. И в нём вспыхнуло не облегчение, а та самая лихорадочная, болезненная одержимость.

— Ты здесь, — прохрипел он, не как вопрос, а как заклинание. Его руки впились в мои плечи, больно сжимали.

— Я здесь, — выдавила я, чувствуя, как его пальцы почти сломают мне кости. — Я здесь, отпусти, мне больно.

Он не отпустил. Он притянул меня к себе, зарылся лицом в мои волосы, и всё его тело содрогалось от какого-то животного, сдерживаемого трепета.

— Не исчезни, — его голос был приглушённым, разбитым. — Не смей исчезнуть. Я сломаю всё в этом мире, но найду тебя. Я вырву тебя из лап самой смерти, если придётся.

В этот момент он не был всемогущим Альфой. Он был раненым зверем, загнанным в угол своим же страхом. И моё сердце, окаянное, разорвалось от жалости. Я обняла его, прижала ладонь к его спине, чувствуя, как бьётся его безумное сердце.

— Успокойся, — прошептала я, и это было предательством. Успокаивать его — значит приручать к своему присутствию. Значит ковать звенья той цепи, что свяжет его с гибелью. — Я никуда не денусь.

Я солгала. И он, кажется, знал это. Потому что его объятия стали ещё жестче, почти калечащими.

— Лжешь, — прохрипел он мне в шею. — Но неважно. Лги. Только продолжай дышать рядом со мной.

Утром он был снова холоден, циничен и груб. Как будто ночного приступа слабости не было. Но что-то изменилось. Теперь в его прикосновениях, даже в самых властных, сквозила отчаянная, паническая нота. Как будто он пытался удержать воду в решете. Как будто чувствовал, что я таю у него в руках, даже когда была твёрдой и реальной.

А я… я начала замечать странную тяжесть внизу живота по утрам и необычную сонливость в середине дня. Списала на нервное истощение. На жизнь под дамокловым мечом его желания. И всё же, я начала прятать сухари и куски сыра в потайную складку матраса. Готовилась к побегу. И каждый раз, когда мои пальцы нащупывали спрятанную еду, в горле вставал ком. Я готовилась оставить его в этой тьме, которую сам для себя создал. Оставить того, кто был готов сжечь мир, лишь бы я осталась.

Это была самая гнусная измена из всех возможных. И самая необходимая. Он был моим проклятием. А я — его. И чем сильнее он цеплялся, тем глубже я тонула в понимании: наше падение будет эпическим. И я уже не могла остановиться.