Жена Альфы

Глава 38. Огонь под кожей

Сначала я думала, что заболеваю. Что холодный камень, голод и этот вездесущий страх сделали своё дело. Промозглая лихорадка, ничего больше.

Но это было не похоже на болезнь. Болезнь — это что-то извне. А это шло изнутри. Из самой глубины, откуда я даже не подозревала, что во мне что-то есть.

Началось с странного беспокойства. Не в голове — в крови. Будто под кожей запустили миллионы крошечных вибрирующих моторчиков. Я не могла усидеть на месте, вскакивала, делала несколько шагов по своей клетке, снова прижималась к стене. Мышцы ныли от необъяснимого напряжения.

Потом пришла боль.

Не острая, не режущая. Тупая, глухая, разрывающая. Она залегла в низу живота тяжелым, раскалённым камнем и пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. Каждый удар отзывался тошнотворной волной по всему телу. Я скрючилась на полу, вжав кулаки в живот, пытаясь задавить её, унять. Бесполезно. Она была частью меня. Частью, которую я в себе отрицала.

Жар. Он подкрался внезапно. Одна секунда — меня бил озноб, зубы стучали о камень. Следующая — будто внутри включили паяльную лампу. Вся кожа вспыхнула, загорелась. Я сорвала с себя плащ, стащила грубый свитер, осталась в одном тонком, потрёпанном платье. Но и его ткань стала пыткой. Каждая ниточка жгла, царапала, впивалась в воспалённые нервные окончания.

Я дышала ртом, коротко и прерывисто. Воздух в камере стал густым, удушливым. И отвратительно сладким.

Запах.

Он исходил от меня. Я поняла это не сразу. Сначала подумала, что у меня галлюцинации от боли. Но нет. Это был плотный, обволакивающий, дурманящий аромат. Спелые абрикосы, мёд, тёплая кожа после летнего дождя… и под этим — что-то дикое. Мускусное. Звериное. Запах земли, по которой только что пробежал зверь. Запах готовности.

Меня от него тошнило. Буквально. Желудок сжался спазмом. Я отползла в дальний угол, прижалась лбом к холодному бетону, пытаясь заглушить этот смрад своим собственным потом и грязью. Но он вился за мной, пропитывал всё вокруг. Я была источником. Я была этим кошмаром.

И тогда, сквозь пелену боли и отвращения, в сознание врезались обрывки знаний. Не моих — чужих. Лекции, которые я когда-то слышала краем уха в доме моего… его дома в будущем. Голос пожилого учителя, монотонный, словно он говорил о погоде: «…латентная динамика может активироваться под воздействием экстремального стресс-фактора… организм включает древнейшие механизмы выживания… для Омеги это означает полную гормональную перестройку, сопряжённую с…»

Омега.

Слово упало в разум, как камень в чёрную воду, и пошли круги. Нет. Невозможно. У меня нет зверя. Я не из них. Я — чужак. Человек. Слабая, бесполезная…

Но тело не лгало. Оно кричало правду на языке боли, жара и этого позорного, влекущего запаха. Я вспомнила, как в последние дни тошнило по утрам. Как грудь стала чувствительной. Как тянуло внизу живота. Я списывала на стресс. На истощение.

Я была слепой идиоткой.

Это не болезнь. Это пробуждение. Пробуждение того, что во мне дремало все эти годы. Подавленное, затоптанное, но живое. Омега.

Пророчество… Мелькнула мысль, и я тут же отогнала её с силой, от которой заныли виски. Нет. Не это. Я не часть их сказок. Я — случайность. Глюк в системе. Человек, у которого вдруг полезли волчьи гормоны.

Но рациональные доводы рассыпались в прах перед мощью инстинкта. Новая волна накатила, смывая мысли. Это была уже не просто боль. Это была пустота. Чудовищная, всепоглощающая пустота в самой сердцевине существа. Она требовала быть заполненной. Требовала… безопасности. Тепла. Силы.

И в этом вакууме внезапно возник его образ. Виктор. Не тот, холодный и отстранённый из будущего. А этот. С горящими глазами, с руками, которые оставляли синяки и в то же время приносили… облегчение. Его одержимость, его желание, его ярость — всё это вдруг предстало не как угроза, а как единственный якорь в этом бушующем море. Его запах, смесь дорогого мыла, кожи и чего-то тёмного, древесного, всплыл в памяти с такой силой, что я застонала.

Нет. Я не могу этого хотеть. Это предательство. Предательство самой себя, всего, во что я верила. Это тело предаёт меня, заставляя жаждать того, кто стал причиной всех моих бед.

Я вцепилась ногтями в собственные предплечья, пытаясь болью от порезов заглушить ту, внутреннюю. Капля крови выступила и смешалась с потом. Запах крови перебил на секунду тот, сладкий кошмар. Но ненадолго.

Слёзы текли по моему лицу беззвучным потоком. От бессилия. От стыда. От ужасающего понимания. Если он войдёт сейчас… Если он почувствует этот запах… Всё будет кончено. Не только моя свобода. Моя воля. Всё «я», что оставалось, растворится в этом животном imperative. Я стану тем, чем он всегда хотел меня видеть: своей. Безоговорочно, полностью, на уровне инстинктов.

Я съёжилась ещё больше, пытаясь стать невидимой, пытаясь втянуть этот запах обратно в себя. Я молилась — кому, не знаю — чтобы это прекратилось. Чтобы я умерла здесь, на этом холодном полу, прежде чем он вернётся. Чтобы моё пробудившееся естество сгорело вместе со мной, не успев скомпрометировать последние крупицы моего достоинства.

Но тело не слушало молитв. Оно горело. Требовало. И в самой глубине этого ада, сквозь стыд и отвращение, пробивался тонкий, нитевидный луч чего-то иного. Нежелания. Не воли даже. Просто… дикой, отчаянной решимости не сдаваться. Даже этому. Даже самой себе.

Я закусила губу до крови, сконцентрировавшись на этой новой, чистой боли. Я не Омега. Я — Лианна. И пока я могу чувствовать эту разницу, пусть даже сквозь кошмар, я ещё не проиграла.

Шаги в коридоре были тяжёлыми, грубыми — уже не её. Дверь распахнулась, и в проёме, за спиной Анны, вырисовывались четыре массивных силуэта. Их присутствие вдавило воздух, наполненный моим позорным запахом, в лёгкие как тяжёлый газ. Но в этом моменте было что-то ещё — неотвратимость. Конвейер смерти, запущенный одним кивком.

Анна вошла, её каблуки отчётливо стучали по бетону, каждый удар — гвоздь в крышку моего гроба.

— Смотри-ка, — её голос звенел фальшивой веселостью. — Наше сокровище окончательно испортилось. Пахнет как дешёвый бордель в порту. Совсем не тянет на избранницу альфы, правда?

Я вжалась в стену, но это был не инстинкт добычи. Это была попытка ощутить хоть что-то твёрдое, пока внутренний мир превращался в кашу из боли, жара и смертельного страха. Нужно было время. Минута. Секунда. Любое слово, чтобы отсрочить неизбежное.

— Я… не лезла к нему, — выдохнула я. Звук собственного голоса, хриплый и беспомощный, вызвал приступ тошноты. — Он сам…

— Заткнись, — Анна отрезала пространство между нами ледяным лезвием своего тона. — Ты дышала в его сторону. Этого достаточно. Он мой Альфа. Моя ответственность. Моё будущее. А ты — грязь на ботинке, которую нужно стереть. — Её взгляд скользнул к дверям. — Эти четверо сейчас хорошенько с тобой развлекутся. А потом выбросят туда, где гниёт всякая падаль. Ты будешь одним целым с грязью. Как и должно быть.

Угроза была чёткой, как инструкция. Но в её словах зазвучала нота, глубже простой жестокости. «Мой Альфа». Это была не ревность женщины. Это была ревность тени, которой грозят светом. Она видела в нём свой статус, свою силу, своё отражение. И я была пятном на этом зеркале.

Отчаяние рвануло за язык. Нужно было зацепить её. Заставить думать, говорить.

— Но он… — я сглотнула ком, — Разве не предназначен для Омеги? Из пророчества? Разве не она… его судьба?

Вопрос висел в воздухе, жалкая удочка, заброшенная в ледяную воду. И — о чудо — клюнуло.

Анна замерла. Уголки её губ медленно поползли вверх, складываясь в гримасу, в которой не было ни капли веселья. Только холодное, бесконечное торжество.

— А, — выдохнула она с мнимой нежностью. — Так ты об этом сказочке наслушалась? Об особенной Омеге? — Она наклонилась, и её шёпот обжёг мне ухо, как яд. — Раз уж ты скоро сдохнешь… утешу. Её не будет. Никогда.

Взгляд мой, наверное, стал стеклянным от непонимания. Она насладилась этим, как гурман — редким вином.

— Мария. Слабая, слюнявая дура, которую в юности ему навязали. Она носила её. Ту самую, из пророчеств, — голос Анны стал медовым, ласковым, и от этого по коже побежали ледяные мурашки. — Я проследила, чтобы она приняла… не то лекарство. От «мигрени». Она скоро отправится в могилу. Вместе со своим неродившимся отродьем. Очень. Скоро.

Как?..

Не она. Не я. Вопрос ударил не в мозг, а ниже, в солнечное сплетение, выбив воздух. Он не вырвался наружу. Он остался внутри и начал взрыв.

МАРИЯ. МОЯ МАТЬ.

И мир — не вокруг, а внутри, тот самый, в котором я жила, дышала, страдала — раскололся по швам.

Я не убивала её.

Слова, простые, как закон физики, перечеркнули всё. Весь груз, который я тащила с детства. Все взгляды слуг, полные жалости и укора. Все ночи, когда я винила себя за то, что осталась жива, отняв у неё жизнь. Всю свою «проклятость», свою «обречённость».

Меня убили. Ещё до рождения.

Мою мать отравили, чтобы стереть меня из будущего.

Это было не чувство. Это было геологическое событие. Гора вины, под которой я была погребена заживо, рухнула и рассыпалась в пыль. А из-под обломков поднялось нечто новое. Не облегчение. Не радость. Абсолютная, первозданная пустота. Холодная, чистая, звонкая, как космический вакуум. В ней не было страха. Не было боли от пробуждения. Не было даже ненависти — пока.

Было только знание. И оно было острым, как алмаз.

Я не была несчастной случайностью. Не была слабой, виноватой девочкой. Не была «никем». Я была целью. Меня хотели стереть с лица земли до того, как я сделаю первый вдох. Всю мою жизнь, все унижения, всю боль — всё это было последствиями. Побочным эффектом того, что я, против всех планов, выжила.

Альфы вошли в камеру, заполнив её своей массой, своим тяжёлым, возбуждённым дыханием. Один, с обветренным лицом, дико вдохнул.

— Чёрт возьми… От неё пахнет… как с ума сойти можно.

Анна, не сводя с меня ледяного, торжествующего взгляда, махнула рукой, как смахивают крошки со стола.

— Делайте что хотите. Главное — чистота.

Она развернулась, чтобы уйти. И в этот момент из новой, ледяной пустоты внутри меня родился голос. Не мой. Не дрожащий. Металлический. Безвоздушный.

— Анна.

Она обернулась, одна бровь изящно поползла вверх.

Я медленно подняла голову. Боль в спине, жар в крови — всё ещё было там, но теперь это было просто данными. Фоном. Мои глаза встретились с её.

— Не важно, когда, — произнесла я, и каждое слово падало не из губ, а из самой той пустоты, звенело в тишине, как падающая гильза. — Не важно, в каком времени и мире. Я доберусь до тебя. Доберусь. И ты почувствуешь истинное значение и ужас пророчества. Не его. Моё.

На её лице не дрогнул ни мускул. Только губы искривились в брезгливой усмешке. Она фыркнула — короткий, презрительный звук — и, не удостоив болтовню сумасшедшей ответом, вышла. Дверь захлопнулась.

Четверо мужчин окружили меня. Их руки, шершавые и сильные, протянулись. Их запах — агрессия, тестостерон, пот — врезался в мой, создавая пьянящий, отвратительный вихрь.

Но внутри я была пуста. Пуста от страха. Пуста от стыда. Пуста от прошлого.

В той ледяной, звёздной пустоте горел теперь только один объект. Её лицо. И одна цель.

Я выжила тогда. Выживу и сейчас. Чтобы выполнить своё обещание.

Я не была Омегой. Не была женой. Не была дочерью.

Я была пророчеством о мести. И оно только что начало сбываться.