Жена Альфы

Глава 40. Тишина после бури

Тишина дома была не просто отсутствием звука. Она была густой, налитой субстанцией, в которую я врезалась, как пуля в баллистический гель. После грохота взрыва, криков, воя ветра в ушах прошлого — эта тишина давила на барабанные перепонки. Я стояла в прихожей, спиной к запертой на все замки двери, и просто дышала. Воздух пах пылью и одиночеством. Ни его кожи, ни его сигарет, ни даже призрака нашего общего прошлого. Только пустота. Идеальный чистый лист.

Я медленно прошла по кафелю, оставляя на нём грязные, влажные следы, как улика с места преступления. Моё преступление — выживание. Ванная комната встретила меня холодным блеском хромированных деталей и огромным зеркалом во всю стену.

Я не выдержала его взгляда и первым делом повернулась к душевой кабине. Пальцы нашли рычаг, повернули. Вода хлунула с шипением, наполняя пространство паром и рёвом. Я раздевалась медленно, будто сдирала с себя кожу. Каждый кусок ткани, прилипший к ранам, отдирался с тихим всхлипом боли. Я смотрела, как в кроваво-грязный комок на полу превращается платье, в котором меня вели на убой. В котором я стала убийцей.

Горячая вода обожгла, и я зарычала — низко, по-звериному, стиснув зубы. Не отступала. Подставила спину, плечи, лицо под почти кипящие струи. Боль была честной. Простой. Она смывала не только грязь карьера, но и ощущение чужих рук, запах их пота, отголоски их смеха. Я терла кожу мочалкой до красноты, до боли, пока не почувствовала, что она снова моя. Только моя.

Когда вода стала прозрачной, я выключила кран. Внезапная тишина снова оглушила. Я вышла, завернулась в махровое полотенце, грубое и безразличное. И только тогда подняла глаза на зеркало.

Пар застилал стекло, делая отражение призрачным, неясным. Я подошла ближе, провела ладонью, очищая полосу.

На меня смотрела незнакомка.

Влажные тёмные волосы, собранные в тугой узел, обнажили лицо, которое я почти не признавала. Скулы стали резче, глаза провалились глубже, но в них не было измождения. Был… холодный огонь. Синеватый, как пламя на конце паяльной лампы. Кожа, красная от трения, но чистая. Чистая от лжи. От вины.

Мой взгляд медленно пополз вниз. К груди, которая болела и казалась полнее. К животу, всё ещё плоскому, но… другому. Более плотному. Напряжённому. Как будто за тонкой стенкой мышц теперь бился не только мой пульс.

Я положила на него ладонь. Сквозь полотенце, сквозь кожу. Ничего не чувствовалось. Ни толчков, ни шевелений. Только тяжесть. Тихая, неоспоримая фактичность. Математический результат той ночи в прошлом. Плод его безумия и моей… неосторожности? Нет. Принадлежности. В тот момент я была его, и он был мой. И что-то от этого осталось. Осталось здесь.

Ребёнок.

Мысль не ударила. Она вписалась в общую картину, как последний пазл. Всё логично. Боль в спине, тошнота, этот чудовищный выброс силы в карьере… Тело защищало не только себя. Оно защищало это. Его.

Но странное дело — в груди не сжалось от страха или отвращения. Сжалось от… тихой, щемящей нежности. Чистой, как этот первый глоток воды после пустыни. Этот ребёнок… мой. Мой по праву крови, по праву вынесенных мук. Не его актив. Не разменная монета в играх кланов. Не «великий Альфа из пророчества». Мой сын. Или дочь.

Я знала, что для других — для отца, для Виктора, для Анны — он будет именно этим: активом, угрозой, пешкой. Они будут видеть в нём только продолжение своих амбиций, своих страхов, своих войн. Как видели во мне только долг, проблему, вещь.

Я не позволю.

Я не позволю, чтобы с ним обращались так, как обращались со мной. Чтобы его продавали, ломали, бросали на произвол судьбы. Чтобы его любовь и преданность использовали как рычаг давления. Чтобы его учили, что сила — это право топтать слабых.

Но я и не сделаю его слабым. Слабость в нашем мире — приговор. Я знаю это на своей шкуре.

Я сделаю для него то, чего не сделали для меня. Я его защищу. Не спрячу за высокой стеной, а научу быть сильным. Научу видеть истинную силу — не в тирании, а в ответственности. Не в страхе, который внушаешь, а в уважении, которое заслуживаешь. Я дам ему то, чего у меня не было: выбор. Выбор быть тем, кем он захочет. И знание, что за его спиной стоит не клан, жаждущий использовать его, а мать, готовая ради него сжечь дотла весь этот прогнивший мир.

Я отвернулась от зеркала. Не было больше страха перед отражением. Я знала, кто я.

Я — Лианна Сокол. Дочь главы клана. Разведённая жена Виктора Волка. Омега, выжившая там, где должна была умереть. И теперь — мать. И это звание было самым важным. Оно меняло всё.

Пустота после шока от правды об Анне не заполнилась яростью. Она заполнилась решимостью. Твёрдой, как гранит, и ясной, как горный ручей. Я не буду плакать. Не буду жалеть себя. Жалость не накормит моего ребёнка. Не защитит его.

Моя цель больше не просто месть. Моя цель — создать безопасность. Построить мир, в котором мой ребёнок сможет вырасти не жертвой и не тираном, а человеком. Чтобы сломать систему, мне нужно сначала стать непробиваемой крепостью. Для него.

Я надела чистый халат, и ткань, мягкая и безликая, обволокла новую кожу, новое тело, новую суть. Я вышла из ванной и прошла в пустую, стерильную кухню. Открыла холодильник. Свет ослепил. Внутри лежали только несколько банок с водой и йогурт с истёкшим сроком годности. Я взяла воду, открутила крышку и сделала несколько больших, жадных глотков. Жидкость была ледяной и безвкусной. Питательной.

Стоя у окна, глядя на серый рассвет над чужими крышами, я пила воду и строила планы. По кирпичику. Первый шаг — сила. Моё тело должно было стать храмом и крепостью. Есть. Спать. Узнавать о своей новой природе, чтобы контролировать её, а не быть её рабой.

Второй шаг — безопасное гнездо. Этот дом, подаренный тюремщиком, станет нашей первой крепостью.

Третий шаг — разведка. Узнать, что здесь произошло за время моего отсутствия. Кто друг, кто враг. Где слабые места в клане Анны и Виктора.

Я поставила пустую бутылку на стол. Звук отозвался гулко в тишине.

Я вернулась. Не та, что ушла. Я вернулась матерью. И это делало меня одновременно уязвимей и сильнее, чем когда-либо. Уязвимой, потому что теперь у меня было ради чего бояться. Сильнее, потому что теперь у меня было ради чего сражаться до конца.

Я прижала ладонь к животу, к тому тихому, тёплому обещанию будущего под кожей.

«Ничего, — прошептала я в предрассветную тишину, и в голосе впервые за долгое время не было дрожи, только тихая, непоколебимая уверенность. — Я здесь. И я никуда не уйду. Мы всё исправим.»