Жена Альфы

Глава 58. Тьма

После того массажа что-то сломалось. Не в нём — в тишине между нами. Она больше не была нейтральной территорией. Она была заряжена молчаливым признанием того животного, что вырвалось из него наружу. Вечера теперь проходили в новом ритуале: ужин, музыка, и его руки на моей спине. Грубые, но уже не яростные. Сосредоточенные. Он учился. И я, предавая саму себя, училась принимать это.

Боль ушла. Но осталось напряжение другого рода. Мы разговаривали, но только о сиюминутном — о еде, о погоде за окном, о шевелениях сына. Прошлое, его и моё, лежало между нами как минное поле, и мы оба осторожно обходили его.

Пока однажды ночью не отключили свет.

Не просто в нашем крыле. По всему поместью. Глухой, мертвый щелчотк, и мир погрузился во тьму такую густую, что можно было потрогать. Только слабый, призрачный свет луны пробивался сквозь шторы, окрашивая комнату в синевато-серые тона.

Я лежала, затаив дыхание. Не от страха перед темнотой. От того, что его присутствие в ней стало абсолютным. Я не видела его, но чувствовала каждым нервом. Слышала, как он встал с кресла, бесшумно прошел к окну, отдернул штору. Лунный свет выхватил его профиль — резкий, настороженный.

— Генератор должен запуститься через минуту, — сказал он в темноту, и его голос звучал громче обычного.

— Что случилось? — спросила я, и мой голос прозвучал хрупко, по-детски.

— Не знаю. Возможно, авария на подстанции. — Он не повернулся. Стоял у окна, наблюдая за темным парком, как часовой.

Но минута прошла, а генератор не завелся. Тишина стала звенящей. В ней не было привычного гула систем, шума вентиляции. Была только наша двойная тишина — его и моя — и далекий вой ветра.

Он вздохнул, коротко, почти неслышно.

— Придется ждать.

Он вернулся к креслу. Я слышала, как он садится, как его вес заставляет кожаный чехол тихо скрипнуть. И мы остались так — двое в синей темноте, разделенные несколькими метрами, но связанные этой внезапной, вынужденной изоляцией от всего мира. От его мира.

Сначала я думала, он займется телефоном, но, кажется, связь тоже пропала. Он просто сидел. И, может быть, именно эта беспомощность, эта непривычная пауза в его всеконтролирующей реальности, и сломала дамбу.

— Я помню, — начала я, сама не зная, зачем, глядя в темный потолок, — как ты ненавидел темноту. В твоем доме. Там были ставни. И когда их закрывали, становилось так темно, что казалось, можно потерять себя. Ты не мог уснуть. Просто лежал и смотрел в потолок, пока я…

Я замолчала, ужаснувшись тому, что сказала. Я говорила о том Викторе. О юноше.

В темноте он замер. Я даже дыхания его не слышала.

— Пока ты что? — спросил он наконец. Голос был низким, без выражения.

— Пока я не начинала рассказывать тебе истории, — прошептала я. — Глупые. Про созвездия за окном, которые я выдумывала. Про то, что темнота — это просто краска, которую на ночь наносят на мир, чтобы он отдохнул. И что мы внутри этой краски в безопасности.

Тишина. Такая долгая, что я решила, он просто проигнорировал мои слова.

— Я помню, — сказал он вдруг. Так тихо, что слова почти потерялись в темноте. — Ты придумала созвездие «Спящего Льва». Говорила, что его видно только из нашей комнаты. И что оно охраняет сон тех, кто не боится его темной гривы.

У меня перехватило дыхание. Он помнил. Не просто факт. Детали. Слова.

— Да, — выдохнула я. — «Спящий Лев».

— Он исчез, — продолжил он, и в его голосе появилась какая-то плоская, безжизненная нота. — Когда ты исчезла. Я смотрел в тот же потолок много ночей. Но льва не было. Была просто темнота. Та, что можно потрогать. Та, в которой теряются.

Это было не воспоминание. Это было признание. Признание в пустоте. Я лежала, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза. Не за себя. За него. За того, который остался один на один с темнотой и так и не смог снова зажечь в ней свет.

— Почему ты не искал меня? — сорвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Не как упрек. Как крик недоумения из прошлого. — По-настоящему? Не как пропавшую вещь, а… как меня?

В темноте он медленно повернул голову. Я видела только смутный силуэт.

— Я искал, — сказал он. И это прозвучало как что-то вырванное с корнем. — Первые месяцы. Потом… потом пришли они. Полиция. Следователи. Показали вещи, найденные в лесу. Обувь. Клочья ткани. Кровь. Сказали: шансов нет. Что тело, скорее всего, унесли звери. Искать дальше — безумие.

Он говорил монотонно, но каждое слово падало, как камень, в тишину между нами.

— И ты поверил? — прошептала я, и в голосе дрожала не ярость, а жалость.

— Я не верил. Я принял. — В его голосе впервые зазвучала надрывная, хриплая нота. — Потому что альтернатива была хуже. Альтернатива — это сойти с ума. Это видеть тебя в каждой тени, слышать в каждом шорохе. Это превратить свою жизнь в бесконечные поиски призрака. Я… я не мог себе этого позволить. У меня была империя, которую нужно было строить. Была пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Я выбрал факты. Выбрал самое логичное, самое безболезненное объяснение. Смерть.

Он говорил «безболезненное», но в его голосе была такая боль, что мне захотелось встать и подойти к нему. Удержало только его невидимое, но ощутимое напряжение.

— И это сработало? — спросила я, уже почти не надеясь на ответ.

Он рассмеялся. Коротко, сухо, без единой капли веселья.

— Нет. Ничего не сработало. Просто… со временем острая боль стала фоновым шумом. Как тиннитус. Постоянный звон в ушах души. К нему привыкаешь. Перестаешь замечать. Пока… — он запнулся.

— Пока что? — прошептала я.

— Пока не видишь ту же самую улыбку на лице другой женщины. Пока не слышишь, как она откусывает хлеб с края. Пока не чувствуешь запах, который должен был навсегда остаться в прошлом. Тогда шум возвращается. И он уже не фон. Он — грохот. Который сводит с ума.

Я не плакала. Я лежала, и слёзы текли по вискам в волосы сами собой. Он описал не горе влюбленного. Он описал ампутацию. И мучительные фантомные боли, которые пришли сейчас, когда ампутированная часть вдруг оказалась жива.

— Прости, — выдохнула я. Не за то, что вернулась. А за ту боль, что ему пришлось пережить. За то, что заставила его почувствовать это снова.

— Не извиняйся, — резко сказал он. — Это… это не твоя вина. Это просто факт. Как темнота. Она есть. С ней нужно… договариваться.

Вдруг где-то в глубине дома глухо урчануло, и один за другим зажглись маленькие emergency-лампочки вдоль плинтусов, заливая комнату призрачным красноватым светом. Потом, с натужным рыком, включился генератор, и основной свет вспыхнул, жестокий и резкий после долгой синевы.

Я зажмурилась. Когда открыла глаза, он уже стоял у окна, спиной ко мне, глядя на оживающие огоньки в парке. Его поза снова была безупречно прямой, собранной. Но в красном свете аварийных ламп его плечи казались невыносимо тяжелыми.

Электричество вернулось. Но что-то в комнате изменилось навсегда. Темнота ушла, унеся с собой барьеры. Она унесла его защиту, его ледяную логику, и оставила на виду сырую, кровоточащую правду его прошлого. И мою вину за то, что я стала призраком, который вернулся, чтобы мучить своего же создателя.

Он так и не повернулся ко мне.

— Спи, Лианна, — сказал он, и его голос снова был ровным, но теперь в этой ровности слышалось не железное спокойствие, а глубокая, бездонная усталость. — Свет вернулся. Спящий Лев… может быть, он просто дремал.

И он вышел, оставив меня одну в ярко освещенной комнате, которая вдруг показалась гораздо более одинокой и пустой, чем в самой густой темноте. Потому что теперь я знала, какая тьма скрывается за его светом. И знала, что часть этой тьмы — я.