Жена Альфы

Глава 55. Ритуал

На четвертый день моего заточения ритуал обрел законченность. Как отточенный механизм, как расписание в тюрьме для особо ценных заключенных.

В ровно 19:45 дверь в мои апартаменты открывалась. Не Ирина. Сам Виктор. Он не стучал. Его появление было таким же неотъемлемым элементом вечера, как включение садового освещения за окнами. Он входил бесшумно, его взгляд мгновенно находил меня — обычно я сидела в кресле у окна, пытаясь читать одну из тех безликих книг по садоводству из его библиотеки.

Он не здоровался. Просто смотрел секунду, оценивающе, будто сверяя мое состояние с неким внутренним чек-листом. Потом отводил глаза и шел к обеденному столу, который уже был накрыт Ириной на двоих. Всегда два прибора. Никогда не спрашивая, хочу ли я его компании.

В 19:50 мы садились. Я — медленно, с внутренней дрожью, которую научилась хоронить под маской апатии. Он — с холодной, безупречной точностью, отодвигая стул без единого скрипа. Его движения были экономны, лишены суеты. Движения хищника, который знает, что ему ничего не угрожает в его логове.

Первые десять минут проходили в абсолютной тишине. Звук ножей о фарфор казался оглушительным. Он ел мало, но методично, его внимание было приковано не к еде, а ко мне. Я чувствовала его взгляд на своей руке, на том, как я подношу вилку ко рту, как откладываю хлеб. Он следил за моим аппетитом, как лечащий врач, лишенный эмпатии. Это был не интерес. Это был контроль. Самый унизительный из всех возможных.

Иногда он нарушал тишину. Вопросы были всегда одного типа. Прямые, лишенные подтекста, направленные на физическое состояние.

— Ты сегодня гуляла?

— Доктор был доволен показаниями давления?

— Чувствуешь шевеления?

Я отвечала односложно. «Да». «Нет». «В пределах нормы». Казалось, меня лишили не только свободы, но и права на сложные эмоции, на многословие. Я превращалась в говорящую медицинскую карту.

Но однажды, на седьмой или восьмой вечер, я не выдержала. Он спросил что-то о витаминах, и вместо «приняла» я услышала свой собственный голос, хриплый от недели молчания:

— Тебе не надоело это?

Он поднял на меня глаза, в них не было удивления. Было любопытство, холодное, как сталь скальпеля.

— Что именно?

— Этот спектакль. Ужины. Вопросы. Ты что, думаешь, мы — семья, которая собирается за ужином, чтобы обсудить день?

Он отложил нож и вилку, сложил пальцы перед собой. Поза внимательного слушателя на деловых переговорах.

— Это не спектакль. Это необходимость, — сказал он ровно. — Я должен быть уверен, что с тобой и с ребенком все в порядке. Лично.

— Для этого есть врач, — парировала я, чувствуя, как гнев разливается горячей волной по животу. Сын зашевелился в ответ. — Для этого есть Ирина. Твои соколиные глаза, которые следят за мной с камер. Зачем тебе… это? — Я махнула рукой между нами, обозначая стол, тишину, эту невыносимую близость.

Он помолчал, изучая мое лицо.

— Потому что они не я, — произнес он наконец, и в этих словах была вся суть его одержимости. — Данные могут быть искажены. Отчеты — приукрашены. Я доверяю только собственным ощущениям. Только когда я вижу тебя, когда я рядом, я могу быть уверен.

Это прозвучало не как признание, а как констатация железного факта. Его уверенность зиждилась не на доверии, а на отсутствии такового ко всему миру, кроме себя. Я была для него не человеком, а самым важным и самым ненадежным активом, который требовал постоянного личного аудита.

— Я не исчезну, — с горькой насмешкой сказала я. — Куда мне деться с этим животом под твоими пулями и камерами?

Его взгляд на секунду стал острым, почти звериным.

— Ты уже исчезала однажды. На моих глазах. Я больше не допущу неопределенности.

И вот тогда до меня дошло. Это был не просто контроль Альфы. Это была травма. Травма потери, смешанная с его маниакальной потребностью все держать в руках. Он не «заботился» обо мне. Он удерживал реальность, в которой я существовала, силой своей воли, своего присутствия. Каждый ужин был для него ритуалом подтверждения: да, она здесь. Да, она жива. Да, она до сих пор моя.

После этого открытия тишина за столом стала еще невыносимее. Теперь я слышала в ней не просто давление, а отголоски его собственного, старого безумия. Он ловил каждый звук моего дыхания, как будто боялся, что оно прервется.

Как-то раз, когда я невольно вздрогнула от особенно сильного пинка сына и приложила ладонь к боку, его рука непроизвольно дернулась вперед, словно он хотел сделать то же самое. Но он остановил себя. Его пальцы лишь сильнее сжали край стола. Он хотел чувствовать. Не через отчеты. Не через стекло монитора. Физически. Но его собственная броня, его роль холодного надзирателя, не позволяла ему этого. Это рождало в нем тихое, яростное напряжение, которое висело в воздухе гуще запаха еды.

А однажды вечером случилось нечто, что сломало ритуал.

Я подняла глаза от тарелки и увидела, что он не смотрит на меня. Он смотрел сквозь меня, в пространство над моим плечом. Его лицо, обычно собранное, было расфокусировано. В глазах, таких острых и всевидящих, на миг появилась пустота. И в этой пустоте промелькнуло что-то неуловимое и древнее — тень того юноши, который мог смотреть на одну точку часами, если эта точка была я.

Он вдруг произнес, тихо, будто не мне, а самому себе:

— Ты всегда так ела. Откусываешь маленькими кусочками с края. Даже если очень голодна.

Я замерла с вилкой в руке. Кусок рыбы внезапно казался чудовищно личным.

— Что? — выдохнула я.

Он вздрогнул, словно очнувшись. Пустота в его глазах схлопнулась, сменившись привычной ледяной собранностью, но щеки под скулами напряглись.

— Ничего. Ешь.

Но лед был разбит. Ритуал дал трещину. Он увидел не «ценный актив», а привычку. Крошечную, ничтожную деталь, сохранившуюся сквозь время, смерть и магию. Деталь, которая принадлежала не Лианне-бывшей-жене, а Лане. Той, которую он знал.

С того вечера что-то изменилось. Тишина стала другой. В ней теперь вибрировало невысказанное. Он по-прежнему приходил. По-прежнему молчал первые десять минут. Но теперь его взгляд иногда застревал на моих руках, на повороте головы, и в нем уже не было чистой аналитики. Было узнавание. Мучительное, нежеланное, но неотвратимое, как прилив.

А я… Я ловила себя на том, что начинаю ждать этого щелчка замка в 19:45. Не потому что хотела его видеть. А потому что это было единственное событие в моем дне. Единственная точка контакта с живым, пусть и враждебным, миром за пределами стекла. И в этой парадоксальной зависимости, в этой ежевечерней пытке принудительной близости, таилась самая страшная опасность — опасность привыкнуть. Опасность начать видеть в этом ритуале подобие стабильности, якорь в море его абсолютной власти.

Я боролась с этим. Каждый вечер, садясь за стол, я напоминала себе, кто он и что он сделал. Но когда он однажды, в ответ на мой стон от боли в спине, молча пододвинул мне вторую подушку, прежде чем Ирина успела это сделать… я поняла, что война зашла на новую, куда более сложную территорию. Война не только за тело, но и за те крошечные, предательские кусочки прошлого, что прорывались сквозь его лед и мою ненависть, создавая между нами жутковатую, болезненную связь. Связь тюремщика и пленника, знающих друг друга слишком хорошо, чтобы оставаться просто врагами.

Тишина после его ухода была густой, как вата. Я сидела в том же кресле, глядя в темноту за окном, но уже не видела парк. Передо мной стоял образ его лица в тот миг, когда он сказал про кусочки. Не холодного Альфы, не стратега, а человека, застигнутого врасплох собственной памятью.

Это было хуже, чем прямой удар. Удар можно отразить, на него можно ответить яростью. А что делать с этой щелью в его броне? С этой выпавшей из времени деталью, которая связала его прошлое с моим настоящим?

Следующий вечер был пыткой ожидания. Я нарочно взяла книгу потолще и уткнулась в нее, пытаясь доказать себе, что мне все равно. Но когда в 19:45 дверь открылась, мое сердце все равно сделало тяжелый, предательский толчок. Он вошел, и его взгляд скользнул по корешку книги, будто отметив для себя факт: «читает». Все тот же молчаливый аудит.

Мы сели. Тишина. Звук приборов. Я старалась есть крупно, небрежно, назло той его наблюдении. Откусила большой кусок хлеба.

Он ничего не сказал. Но уголок его рта дрогнул на миллиметр. Он видел мой протест. И, кажется, нашел его… предсказуемым. Бесполезным. Как бунт ребенка.

От этого стало еще невыносимее.

— Надоело, — вдруг сказала я громко, нарушая тишину, которую он так ценил.

Он медленно поднял на меня глаза, поставив стакан.

— Что именно? — повторил он свой вопрос прошлого вечера, но теперь в его тоне была едва уловимая, опасная игра.

— Все. Эта еда. Этот вид. Эта… тишина. Я не могу дышать в этой тишине!

Он откинулся на спинку стула, и в его позе появилась расслабленность хищника, которому наконец-то показали слабину.

— Ты дышишь вполне нормально. Врач подтверждает.

— Я не о кислороде! — голос сорвался, и я ненавидела себя за эту слабость. — Я о… о воздухе! Здесь нет воздуха! Здесь только ты!

Он помолчал, изучая меня. Потом сказал очень тихо:

— Мне этого тоже достаточно.

От этих слов у меня перехватило дыхание по-настоящему. В них не было романтики. Была ужасающая, абсолютная правда. Ему хватало этого. Его мира, ограниченного этими стенами, этим столом, моим присутствием. Как соколу в огромном, но все же вольере. Ему не нужно было большего.

— Ты сумасшедший, — прошептала я.

— Возможно, — согласился он, не моргнув. — Но это мое сумасшествие. И теперь оно — твоя реальность. Привыкай дышать им.

Он взял нож, снова принялся за еду, будто только что обсудили погоду. Но напряжение в воздухе не рассеялось. Оно сгустилось, стало осязаемым, как запах грозы.

С тех пор тишина за столом стала полем битвы. Иногда я нарушала ее нарочно, задавая абсурдные вопросы.

— Ты проверяешь, как я жую? Заносишь в отчет: «Пережевывает тщательно, двадцать движений на кусок»?

Он не отвечал. Но я видела, как его челюсть напрягалась.

— Ирина тебе докладывает, сколько раз я сходила в туалет? Или камеры в ванной тоже есть?

В этот раз он отложил нож. Медленно. Звон фарфора прозвучал предостерегающе.

— Камер в ванной нет, — сказал он ледяным тоном. — Потому что это контрпродуктивно. Высокий стресс у матери вредит ребенку. Все, что я делаю, направлено на минимизацию стресса. В том числе — терплю твои истерики.

— Минимизацию стресса? — я задохнулась от возмущения. — Ты украл меня! Запер в своем доме! Какой, к черту, минимум стресса?!

— Альтернатива была хуже, — парировал он. — На воле, с расколотым амулетом, на тебя бы вышла не только Анна. Мой мир кишит теми, кто почуял бы силу в тебе и в ребенке. Здесь ты в безопасности. Даже от себя самой.

В его словах впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее… оправдание. Жесткое, извращенное, но оправдание. Он искренне верил, что этот золотой ад — лучшее, что он может мне предложить.

И тогда меня осенило. Может, и не осенило, а просто накопившаяся ярость и отчаяние нашли новый выход. Если он так хочет контролировать каждую деталь… почему бы не дать ему деталь, которую он не сможет переварить?

Вечером, когда он, как обычно, молча наблюдал, как я ковыряюсь в салате, я сказала, не глядя на него:

— Он любит слушать классику. Когда я включаю Вивальди, затихает.

В воздухе что-то дрогнуло. Я подняла глаза. Он замер, кусок мяса на вилке так и не попав в рот. Его взгляд стал пристальным, острым.

— Кто?

— Наш сын, — сказала я, позволяя гордости и нежности (настоящей, не наигранной) прозвучать в голосе. Я смотрела прямо на него. — Он затихает и слушает. А когда играет что-то тяжелое и громкое — пинается, протестует. У него уже есть вкус.

Виктор опустил вилку. Медленно. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала целая буря. Он перерабатывал информацию. Не медицинский факт. Не данные с УЗИ. А качество. Характер. Привычку. Своего еще не рожденного сына.

— Вивальди… — повторил он беззвучно, будто пробуя это слово на вкус, на связь с чем-то.

— «Времена года», — уточнила я, наслаждаясь, как каждое мое слово вбивает клин в его безупречную систему. — «Весна», особенно.

Он встал. Резко. Стул отъехал с непривычно громким скрипом. Он прошел к окну, спиной ко мне. Его плечи были напряжены до каменности. Он стоял так минуту, глядя в черное ничто.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он, и голос его был приглушенным, хриплым.

— Я чувствую. Мы связаны. Иначе и быть не может.

Он обернулся. Его лицо в полумраке было искажено какой-то внутренней борьбой. Звериное начало в нем рвалось наружу, требуя, наверное, прижать руку к животу и почувствовать эту жизнь самому. Но человек, Альфа, тюремщик — запрещал. Этот конфликт был написан в каждой черте.

— Это… важно, — выдавил он наконец. — Нужно сообщить врачу. Для… развития.

Он пытался загнать это в рамки логики, в ячейку «полезные данные». Но это не удавалось. Это было больше, чем данные. Это было знание. И я ему его дала. Добровольно. Первый кусочек настоящей, не отнятой силой, информации о нашем ребенке.

— Доктору? — я фыркнула. — Он измерит давление, а не чувство прекрасного. Это знаешь только ты и я.

Слово «ты» повисло в воздухе. Слишком личное. Слишком… совместное.

Он молчал. Потом кивнул, коротко, и вышел из столовой, не закончив ужин. Впервые за все время ритуала.

Я осталась одна, и странное, горькое чувство triumфа смешалось с новой, щемящей тревогой. Я тронула его. Не как начальника. Не как охранника. Как отца. Я впустила призрак их будущей связи в эту стерильную комнату, и он не знал, что с этим делать.

На следующий вечер он пришел с маленьким портативным колонком. Без слов поставил его на буфет. Включил. Зазвучали первые, легкие, знакомые ноты «Весны» Вивальди.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на мои руки, лежащие на столе. Ждал.

И я почувствовала. Сначала легкое, ленивое движение, будто пробуждение. Потом — затишье. Полное, сосредоточенное. Малыш заслушался.

Я не смогла сдержать легкую, непроизвольную улыбку. Она была на губах всего мгновение. Но он ее увидел.

И в его собственном, обычно непроницаемом лице, что-то дрогнуло. Не улыбка. Скорее… отражение. Отблеск какого-то глубокого, невысказанного изумления. В его серых глазах на миг вспыхнуло то самое золото, что я видела в машине, но теперь в нем не было ярости. Было потрясение. Чистое, почти наивное потрясение перед чудом, которое он помог создать и которое теперь существовало отдельно от его воли, со своими вкусами и привычками.

Музыка играла. Он не садился. Стоял, слушая не Вивальди, а тишину между нотами, в которой жил отклик его сына. А я сидела, понимая, что только что нарушила самое главное правило. Я втянула его в нашу с сыном жизнь. Не силой. Не угрозами. А правдой. И теперь выгнать его оттуда уже не получится.

Ритуал был разрушен. На его месте начинало расти что-то другое. Что-то гораздо более опасное и необратимое.

Вивальди стал нашим молчаливым союзником. Теперь он звучал каждый вечер, когда Виктор приходил. Он не спрашивал. Просто включал. И мы оба — каждый по-своему — слушали и ждали.

Ждали того самого затишья. Той волны спокойствия, что проходила сквозь меня, когда сын замирал, увлеченный переплетением скрипок. И Виктор научился его ловить. Не по моему лицу — я старалась сохранять нейтральное выражение. Он ловил это по едва заметному изменению в моей позе, по тому, как мои плечи непроизвольно расслаблялись, как дыхание становилось чуть глубже. Он стал экспертом по мне. По малейшим признакам жизни внутри.

Однажды вечером штормовой ветер рвал ветви деревьев в парке, завывая в щелях стеклянной галереи. Музыка едва пробивалась сквозь этот шум. Я сидела, напряженная, одной рукой инстинктивно обхватив живот, будто могла защитить его от дикого гула непогоды. Малыш беспокоился, вертелся, его толчки были резкими, нервными.

Виктор, сидевший напротив, вдруг поднял голову от недоеденного десерта. Его взгляд упал на мою руку, сжимавшую ткань платья.

— Он боится? — спросил он. Голос был негромким, но он перерезал вой ветра.

— Он чувствует мой страх, — поправила я, не глядя на него. — Шум, давление… это непривычно.

— Выключить музыку? — он уже тянулся к колонку.

— Нет! — вырвалось у меня резче, чем я хотела. Я встретилась с его взглядом. — Музыка… она его успокаивает. Сквозь шум. Она знакомая.

Он замер, его рука зависла в воздухе. Потом медленно опустилась. Он смотрел на мой живот, будто пытался сквозь ткань и плоть увидеть маленькое существо, пугающееся бури. И в его лице не было привычного расчета или холодности. Была концентрация. Та же, с которой он изучал сложный контракт или отслеживал угрозу на радаре.

Внезапно он встал. Прошел вокруг стола. Я замерла, не понимая его намерений, готовая отпрянуть. Но он остановился в шаге, не вторгаясь в мое личное пространство слишком агрессивно. Его взгляд перешел с моего лица на живот.

— Можно? — спросил он. Одно слово. Голос был низким, без привычной повелительной интонации. Почти… неуверенным.

Мир сузился до этого вопроса, до воя ветра за стеклом и до беспокойного толчка под ребрами. Все во мне кричало «нет». Это было вторжение. Это было слишком. Но… но он спрашивал. Впервые за все время он спрашивал разрешения. И в его глазах я увидела не одержимость, а что-то иное. Жажду удостовериться. Не контролировать, а почувствовать. Понять ту жизнь, что откликалась на Вивальди и пугалась грозы.

Я кивнула. Не словом — едва заметным движением головы. Разрешая. Предавая себя и сына.

Он медленно, с невероятной, почти неловкой осторожностью, опустился на одно колено рядом с моим креслом. Он был так близко, что я чувствовала исходящий от него тепло, запах — не парфюма, а его кожи, чистой хлопковой рубашки, дождя за окном. Он замер, глядя на округлившуюся под платьем форму, словно перед святыней или сложнейшим механизмом, которого боится повредить.

Потом поднял руку. Его пальцы, обычно такие уверенные и жесткие, дрогнули. Он задержался в сантиметре от ткани, будто преодолевая невидимый барьер. И наконец, кончики его пальцев легли на мой живот. Сначала едва касаясь, почти невесомо.

Контраст был потрясающим. Между мощью его ладони, способной сломать руль, и этой призрачной, исследующей нежностью. Он не давил. Он прислушивался.

И сын… сын отозвался. Не толчком. Сначала — тишиной, будто затаился, ощутив новое, неизвестное прикосновение. Потом — медленным, перекатывающимся движением, будто разворачиваясь навстречу. Пятка или локоть уперлись точно под его ладонь.

Виктор вздрогнул, как от удара током. Его глаза расширились. Он замер, прекратив дышать. Его пальцы инстинктивно прижались чуть сильнее, уже не исследуя, а удерживая это ощущение. На его лице, обычно таком закрытом, промелькнула целая гамма эмоций: шок, изумление, неверие, и что-то глубинное, первобытное и непреложное — признание. Это была не абстрактная «беременность». Это был его ребенок. Его плоть и кровь. Живой, отзывчивый, реальный.

— Он… — начал Виктор, и его голос сорвался, стал хриплым, непривычно уязвимым. — Он сильный.

Это была не констатация факта. Это было открытие. Почти восхищение.

Я не могла говорить. Ком стоял в горле. Я смотрела на его руку на мне, на его опущенную голову, на черные волосы, упавшие на лоб. В этот момент он не был моим тюремщиком. Он был просто мужчиной, впервые ощутившим жизнь своего сына. И в этом была страшная, разрывающая душу близость.

Он просидел так, на коленях, может, минуту. Пока сын не совершил еще одно движение, уже ленивое, успокоенное, будто поняв, что угрозы нет. Или будто узнав что-то родное в этом прикосновении, в этом запахе.

Только тогда Виктор медленно, с неохотой, убрал руку. Он поднял голову, и наши взгляды встретились. В его глазах еще плескались отголоски бури ощущений. Золотистые искры в серой глубине. Он видел мои слезы, которые я не смогла сдержать. Он видел мою беззащитность. И в его взгляде не было триумфа. Было что-то вроде… общего потрясения. Как если бы мы оба пережили одно и то же землетрясение.

Он поднялся с колен, движения его были чуть скованными. Он не сел обратно. Постоял, глядя на меня, потом на окно, за которым бушевала стихия.

— Буря скоро закончится, — сказал он тихо, как будто это было важно. И вышел. На этот раз не хлопнув дверью, а закрыв ее с мягким щелчком.

Я осталась одна, положив обе руки на то место, где секунду назад лежала его ладонь. Там все еще чувствовалось эхо его прикосновения, жаркое и несмываемое. Внутри было тихо. Сын заснул, убаюканный знакомой музыкой и, возможно, новым ощущением безопасности, исходившим от того мощного, осторожного присутствия.

Все изменилось. Граница, которую я выстраивала каждый день, стена из молчания и ярости, дала трещину. Нет, не трещину — в нее вписали дверь. И через эту дверь проник не только он. Проникло понимание, что эта связь — не абстракция. Она телесна. Реальна. Она в музыке, которую мы слушаем вместе. В его руке, чувствующей шевеление. В моих слезах, которые он увидел и не использовал против меня.

Это было опасно. Невыносимо опасно. Потому что ненавидеть монстра — просто. А что делать с тем, в ком монстр и отец оказались одним лицом? Что делать с этим призраком близости, прорвавшимся сквозь все барьеры?

Я сидела в темноте, под звуки утихающей бури и последние ноты концерта, и понимала, что игра в тюремщика и пленника только что усложнилась до невозможности. Теперь между нами был он. Наш сын. И его тихое, властное присутствие перекраивало все правила.