Жена Альфы

Глава 26. Клетка

Слова старухи жгли изнутри, как раскалённые угли, заставляя перебирать самые потаённые, болезненные воспоминания. Те, от которых хотелось сжаться в комок и исчезнуть.

Попытки близости с мужем в будущем. Назвать это «половыми актами» было бы слишком громко. Это были провальные, травмирующие попытки. Виктор не просто был груб — его животный напор, его неконтролируемая сила были невыносимы для моего хрупкого тела. Я не могла его выдержать. Буквально. Это заканчивалось не болью, а паникой, одышкой, ощущением, что кости вот-вот сломаются под его весом и яростью. Он, казалось, даже не замечал этого, а когда замечал — в его глазах вспыхивало лишь мимолётное раздражение и ещё большее отчуждение. О какой-то взаимности, о зачатии ребёнка не могло быть и речи. Мое тело отторгало его не на уровне души, а на уровне инстинкта самосохранения.

Его равнодушие было тотальным, ледяным и… в каком-то смысле, спасительным. Он не пытался «овладевать» мной чаще, чем того требовал долг. Не видел во мне женщины. Видел неудачную, хрупкую конструкцию, которую опасно трогать. И это было честно. Ужасно честно.

А я? В своём глубоко спрятанном, больном уголке души я любила его. И ненавидела себя за эту любовь. Как можно любить того, кто является воплощением твоего страха и несостоятельности? За что? За ту бездну одиночества в его глазах, которую я угадывала сквозь лед? За его ярость, которая была криком загнанного в угол зверя? Мне было жалко его. Жалко того, кого, как и меня, сковали цепями пророчества. Он не хотел этого брака. Не хотел такую, как я — слабую, без запаха, физически неспособную принять его и дать наследника.

Я хотела для него только одного — свободы. Чтобы он нашёл ту, что сможет его выдержать. Ответить на его силу своей силой. А для себя я хотела лишь покоя. И, если уж на то пошло, чтобы он… не презирал меня до конца. Чтобы видел во мне не просто неудачный эксперимент судьбы, а такого же пленника.

Внезапно, остро, до спазма в горле, мне захотелось поговорить с ним. Не с тем холодным, отстранённым мужем из воспоминаний, а с этим — яростным, запертым. Сказать ему: «Я сломалась под тобой. Не потому что хотела. Давай просто… оставим друг друга в покое».

Я пошла к Михаилу. Он выслушал мою робкую просьбу о встрече с сыном и покачал головой, его лицо стало суровым.

— Сейчас он нестабилен как никогда. Его инстинкты правят им. Это опасно. Особенно для… для кого-то хрупкого. Лучше подождать.

Я понимала его логику, но отчаяние и чувство вины гнало меня вперёд. Я шла обратно по коридору, обдумывая безумные планы, как вдруг из тени вышла Анна.

Её улыбка была сладкой, как сироп, под которым скрывался яд.

— Я слышала, ты ищешь Виктора? — спросила она, притворно-сочувственно склонив голову.

Я насторожилась. Каждая клеточка во мне кричала об опасности.

— Да, — осторожно ответила я. — Мне нужно его увидеть.

Она вздохнула.

— Знаешь что? Я помогу. Я знаю, где он сейчас… наиболее доступен. Провожу тебя. Только тихо, а то Михаил будет недоволен.

Это была ловушка. Я знала. Но отчаяние и чувство долга («это я во всём виновата») заглушили голос разума. Я, вечная глупышка, кивнула.

Она повела меня по лабиринту служебных лестниц, вглубь особняка, в сырой, промозглый подвал. Воздух густел, пропитываясь запахом плесени, земли и… чего-то дикого, звериного. Того самого, что я чуяла от Виктора в его самые страшные моменты, но в тысячу раз концентрированнее.

Мы остановились перед массивной железной дверью с маленьким глазком. Моё сердце бешено колотилось, предчувствуя недоброе.

— Он там, — прошептала Анна, и в её глазах вспыхнуло ликующие, ничем не прикрытое злорадство. — Ступай. Я подожду здесь… на всякий случай.

Она с силой повернула тяжёлый засов и толкнула дверь. Та отворилась с низким, скрежещущим звуком, открывая абсолютную черноту.

Я сделала шаг вперёд, неуверенно, чувствуя, как холодный ужас поднимается по спине.

— Анна, здесь темно…

— Внутри есть светильник, — быстро, почти торопливо сказала она. — Смелее.

Я сделала ещё шаг, пересекая роковую черту. И в тот же миг раздался оглушительный лязг. Дверь захлопнулась прямо у меня за спиной. Я услышала, как снаружи щёлкнул замок и с грохотом задвинулся засов.

— Анна?! — закричала я, ударяя ладонями по холодному металлу. — Анна, открой! Это что за шутки?!

— Ох, милая, никаких шуток, — донёсся снаружи её голос, приглушённый, но полный сладостного торжества. — Ты хотела поговорить с Виктором. Вот твой шанс. Без свидетелей. — Она сделала паузу, и следующую фразу произнесла так, будто целовала меня в щёку. — Только постарайся не кричать слишком громко. Он в такие ночи не любит резких звуков. Может… порвать источник. Приятной беседы, «гостья».

Её шаги затихли, удаляясь.

Я осталась в полной, давящей темноте, прижавшись спиной к непробиваемой двери. Глаза медпенно привыкали, выхватывая из мрака скудные детали: грубые каменные стены, солому на полу… и в дальнем углу — смутную, огромную тень, которая медленно, очень медленно поднималась во весь рост.

Из темноты на меня уставились два светящихся золотистых угля. Не глаза. Очища. Дикие, лишённые всякого намёка на человеческий разум.

Воздух в камере содрогнулся от низкого, вибрационного рёва, от которого задрожали стены и по коже побежали мурашки.

И я поняла. Окончательно и бесповоротно.

Анна не просто избавилась от меня.

Она бросила хрупкую, сломанную вещь, которой я была, в клетку к слепой, неконтролируемой ярости. К тому самому «напору», под которым я ломалась раньше и который теперь был умножен в тысячу раз безумием полнолуния.

Теперь мне предстояло не поговорить.

Мне предстояло выжить.