Жена Альфы

Глава 2. Ничья

Комнаты, в которых я жила пять лет, не были моими. Они были частью резиденции, как библиотека или зимний сад. Мебель выбирал дизайнер, одобрял Виктор. Шёлк на стенах, холодный паркет — всё кричало о вкусе, деньгах и полном отсутствии личности. Моей личности.

Я стояла на пороге и ждала, когда нахлынут чувства. Боль, ярость, отчаяние. Ничего. Только та самая ледяная пустота, что поселилась в груди после его слов. «Ты исчезнешь».

В гардеробной пахло нафталином. Платья, которые я надевала на обязательные приемы. Темные, сдержанные. «Жена Альфы должна выглядеть безупречно», — бросил как-то Виктор, когда я появилась в чём-то простом. Замечание, не просьба. Приказ.

Я провела пальцами по шелку. Пять лет. Пять лет брака-призрака.

Первая и единственная попытка случилась в первую же брачную ночь. Он вошёл в спальню, его запах — мощный, доминантный, подавляющий — заполнил пространство. Для любой омеги это был бы наркотик. Для меня — удушье. Моё тело, и без того слабое, сжалось в комок. Сердце забилось так, что в глазах потемнело. Я едва дышала.

Он подошёл, коснулся моего плеча. И… отшатнулся. На его лице мелькнуло не разочарование, а растерянность, быстро сменившаяся холодной ясностью.

— Ты дрожишь, — констатировал он. Не вопрос. Диагноз.

— Я… — голос сорвался. Я не могла говорить. Меня ломало изнутри.

— Не надо, — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме безразличия: раздражённая жалость. — Ложись спать. Это бессмысленно.

Он разделся, лёг на свой край огромной кровати и отвернулся. С тех пор он не прикасался ко мне. Ни в постели, ни вне её. Физическая близость с Альфой его уровня требовала силы, которой у меня не было. Требовала инстинктивного ответа, которого во мне никогда не существовало. Я была не просто бесплодной омегой. Я была биологическим тупиком. Ошибкой природы, которую свели с самым сильным Альфой поколения в насмешку над логикой.

Я открыла шкатулку для украшений. Бриллиантовые серьги, которые надевала в день нашей помолвки. Жемчужное колье от его матери — дар, больше похожий на печать несостоятельности. Ничего своего.

В нижнем ящике комода, под стопкой белья, лежало единственное личное. Старая фотография, снятая на «полароид». Мне лет десять. Я сижу на ступеньках чужого дома, обняв колени. Улыбки нет. Только большие, темные глаза. На обороте детским почерком: «Ничья».

Меня так и звали. Пока не дали новое имя для брака. Ничья. Не дочь альфы. Не омега. Не жена. Ничья.

Я сунула фотографию в карман пальто. Потом взяла с полки несколько старых книг — потрепанные томики, купленные в букинисте еще до замужества. Они пахли пылью и другим, вольным временем. Положила их в небольшую дорожную сумку. Она была кожаная, качественная и совершенно пустая. Как и моя жизнь здесь.

Собирая вещи, я вспоминала. Не о нем. О себе.

Один из визитов врача. Старый бетa, специалист по альфа-омежьим связям, осматривал меня с видом учёного, изучающего бракованный экземпляр.

— Реакция на альфийские феромоны отсутствует. Физическая выносливость на уровне ослабленного человека. Репродуктивная система… в состоянии глубокой спячки, — говорил он Виктору, словно меня не было в комнате. — Союз не может быть консуммирован в полной мере без риска для её жизни. А о потомстве… — Он развёл руками.

Виктор молча кивнул. Его лицо было каменным. В тот день я впервые поняла, что мой брак — это не просто несчастье. Это научно доказанный провал.

Их разговоры, долетавшие до меня.

Голос Анны, жёсткий: «Она не может выполнить единственную функцию, ради которой её терпят! Это делает тебя посмешищем!»

Его голос, ровный, но с подтекстом стали: «Она выполняет другую функцию. Она — живое свидетельство того, что я чту слово отца. Даже если это слово… несовершенно».

Он терпел меня как символ своей несгибаемой воли. Как доказательство, что даже ошибку судьбы он доведёт до конца. А когда символ стал угрозой его власти, символ решили утилизировать.

Сумка наполнялась медленно. Я брала только то, что не было куплено на его деньги. Старую футболку. Затертую тетрадь со стихами. Фотографию. Аптечка. Жалкая горсть банкнот, которую я копила от «карманных» денег. Не жизнь, а пародия на сборы.

Я застегнула молнию. В комнате стало еще пустее. Будто я и не жила здесь вовсе.

Я подошла к окну. Внизу гудели огни чужого мира. Мира, где у меня не было места.

Рука сжала серебряную подвеску на шее. Мамину. Единственная нить к тому, что было до.

«Слабая. Ломкая. Зачем она?» — шептали в стае.

«Она не выдержит даже прикосновения Альфы».

«Бесполезная».

Я поверила им. И потому приняла свой брак как убежище для калеки. Пусть холодное, пусть унизительное, но крыша над головой. Статус, который хоть как-то защищал от ещё большей жестокости мира.

И теперь у меня отнимали и это.

В груди что-то дрогнуло. Не боль. Гнев. Тихий, ржавый, но настоящий.

Почему Я всегда должна быть слабой?

Почему МОЁ тело — это приговор?

Кто решил, что я ничего не стою?

Я застегнула молнию. Звук прозвучал как щелчок — маленький, окончательный. В комнате стало ещё пустее. Будто я и не жила здесь вовсе. Будто эти пять лет были долгим заточением в красивой, беззвучной клетке.

Я подошла к окну. Внизу гудели огни чужого мира. Мира, где у меня не было места.

Рука сжала серебряную подвеску на шее. Мамину. Единственная нить к тому, что было до.

«Слабая. Ломкая. Бесполезная»...

В дверь постучали. Не дождались ответа. Вошёл он.

Виктор стоял на пороге, не снимая пальто. Казалось, он принёс с собой холод улицы. Его взгляд скользнул по сумке, по пустеющим полкам, по мне. Никакой оценки. Просто констатация факта: процесс идёт.

— За тобой заедут в полночь, — его голос был ровным, как линия горизонта. — Возьмёшь один чемодан. Будешь молчать.

Он произнёс это как инструкцию по утилизации. Без злобы. Без сожаления. Это было хуже.

Тишина в комнате стала густой, давящей. Лёд внутри меня треснул, выпустив наружу клубящийся пар какого-то дикого, неоформленного чувства.

— Виктор, мы можем... — голос сорвался, звучал чужим, надтреснутым. Я не знала, что хочу сказать. Мы можем что? Попробовать ещё раз? Поговорить? Пять лет молчания заглушили саму возможность диалога.

Он перебил, даже не повышая тона. Его слова отсекли «мы» на корню.

— Мы — ничто. С сегодняшнего дня тебя для меня не существует. Это не обсуждение. Это известие.

Он развернулся, чтобы уйти. Его спина — широкая, неприступная — была последним, что я видела от него все эти годы. И всегда молчала. Сейчас она говорила громче любого крика: Ты — воздух. Ты — пустота. Ты — конченo.

Но что-то во мне, замороженное и забытое, вдруг дёрнулось. Инстинкт. Жажда не последнего слова, а хотя бы звука. Чтобы он услышал не свою волю, а мой голос. Пусть в последний раз.

— А если... если я не захочу исчезать?

Он остановился. Не обернулся. Его плечи слегка напряглись под тканью пальто. И он бросил через плечо фразу, которая повисла в воздухе острее и холоднее любого ножа:

— Живи тихо. Или не живи совсем.

Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.

Слова ударили в тишину, отозвавшись в ушах металлическим звоном. «Или не живи совсем». Это не было метафорой. В его мире, где он был законом, это была констатация самого вероятного исхода.

И в этот миг всё перевернулось. Страх, обида, ледяная покорность — всё спрессовалось в одну точку. Точку белого, беззвучного гнева. Гнева на него. На себя. На эту комнату. На всю жизнь, которая с самого начала была приговором.