Жена Альфы

Глава 30. Моя

Гнев Виктора не испарился. Он висел в особняке тяжёлым, грозовым облаком ещё два дня. Со мной не говорили. Еду приносила молчаливая Марфа, глаза которой теперь выражали не суеверный страх, а что-то вроде жалости. Охрана у двери стала ещё плотнее.

Я пыталась осмыслить его слова. «Ты моя». Не как функция. Как собственность на уровне, который я не могла постичь. Это не было любовью. Это было присвоением души, и от этого было ещё страшнее, чем от физического насилия.

На третью ночь он вошёл без стука.

Я не спала. Сидела у окна, кутаясь в плед, и смотрела на луну. Он остановился на пороге, освещённый полоской света из коридора. На нём не было верхней одежды, только тёмные штаны и расстёгнутая на пару пуговиц рубашка. В его позе не было прежней ярости — была собранная, хищная целеустремлённость.

— Встань, — сказал он. Голос был низким, лишённым прежней ярости, но полным непреклонной решимости.

Я повиновалась, плед соскользнул на пол. Когда он подошёл так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, старый, леденящий страх сжал мне горло. Воспоминания о бункере, о боли, о насилии всплыли яркой, жгучей волной.

— Что… что ты собираешься делать? — прошептала я, отступая на шаг, пока спина не упёрлась в подоконник.

Он не ответил сразу. Его глаза, блестящие в полумраке, изучали моё лицо, будто читая по нему мой страх.

— На этот раз всё будет по-другому, — произнёс он тихо, но так, что в этих словах звучала не просьба, а обещание. Обещание, от которого не стало легче.

Когда он взял меня за руку и повёл к кровати, я издала немой протест — слабое сопротивление натянутой руки. Он остановился, обернулся, и его взгляд заставил меня замолчать. Затем он поднёс мои дрожащие руки к своей груди, к расстёгнутой рубашке. Я поняла. Он требовал не просто покорности. Он требовал участия.

Я ненавидела себя в тот момент. Ненавидела свои трясущиеся пальцы, которые всё же ухватились за ткань и медленно, с противным шелестом, развели полы его рубашки в стороны. Кожа под ней была горячей, напряжённой, покрытой лёгкой испариной. Потом он опустил мои ладони ниже, на пряжку ремня. Мои пальцы, неуклюжие и не слушающиеся, возились с холодным металлом, пока ремень не расстегнулся. Я чувствовала, как под тканью его штанов пульсирует напряжённая, готовая к действию сила.

Я лишь хотела понять. Какого это — настоящая близость с мужем? Без сковывающего ужаса, без ледяного отторжения. Потом я, конечно, пожалею. Горько и сильно. Но не сейчас. Сейчас он горел. От него исходило не звериное безумие полнолуния, а человеческая, сконцентрированная одержимость. И она была направлена на меня. Я видела это в его глазах — золотистых, раскалённых вожделением, которое не оставляло места ни для чего другого.

Когда я закончила, он не дал мне опомниться. Его пальцы, шершавые и уверенные, провели по моей груди, заставив кожу покрыться мурашками. Он сжал розовые, уже набухшие соски — не больно, но твёрдо, властно, — и я невольно выдохнула. Потом его ладонь легла на мой живот и мягко, но неотвратимо подтолкнула меня назад, на край кровати.

Он навис надо мной, и его поцелуй обрушился на мои губы не как вопрос, а как завоевание. Глубокий, жадный, переплетающий наши языки с такой неистовой потребностью, что у меня перехватило дыхание, а всё тело задрожало от противоречивых сигналов — страха и какого-то тёмного, запретного ответа. Его несдержанные поцелуи поползли вниз, по шее, к ключице, и вот его губы сжали сосок, а язык обжёг его влажным жаром.

От этого движения во мне что-то ёкнуло — низко, глубоко в животе, тёплая, тянущая волна. Я испугалась этой реакции собственного тела, этого предательского отклика. Я попыталась отстраниться, слабо уперевшись ладонями в его грудь.

— Тише, — прошептал он хрипло, ловя мои запястья одной рукой и прижимая их к матрасу над головой. Его хватка была железной. Другой рукой он раздвинул мои бёдра, устроившись между ними. Я вздрогнула, почувствовав, как раскалённая, твёрдая головка его члена прикоснулась к самому интимному месту.

Паника хлынула с новой силой. Я помнила боль, разрыв, ужас.

— Виктор, я…

— Не дёргайся, — перебил он, и его голос был напряжён от сдерживаемой страсти. — И больно не будет.

Он снова поцеловал меня, глубоко и отвлекающе, пока его свободные пальцы находили то чувствительное место ниже. Он надавил — умело, точно, — и моё тело содрогнулось судорожной волной, вырвав у меня беззвучный стон прямо в его рот. Он продолжал целовать, лаская мой язык, облизывая губы, пока его пальцы совершали наглые, развратные движения, заставляя ту самую тёплую волну в животе нарастать, сжиматься в тугой, дрожащий узел.

Я ненавидела себя ещё сильнее, когда поняла, что стону — глухо, прерывисто — прямо в его поцелуй. Его пальцы стали влажными от моей собственной измены. И в тот самый миг, когда узел внутри готов был лопнуть, он одним плавным, но уверенным движением вошёл в меня.

Я издала короткий, перехваченный стон. Но не было боли. Была непривычная, всепоглощающая наполненность, от которой свело ноги. И это было… до мурашек приятно.

Над моим лицом промелькнула тень дикого удовлетворения. Он видел. Видел, что мне не больно. Видел мои широкие глаза, полные шока и зарождающегося чего-то ещё.

— Видишь? — выдохнул он, и его голос сорвался на низкий рык.

Потом он уже не сдерживался. Услышав мой следующий стон — уже не от страха, а от этого нового, ошеломительного ощущения, — он зафиксировал мои руки над головой и начал двигаться. Сначала медленно, выверяя каждое движение, будто боялся вспомнить прошлый кошмар. Потом, убедившись, ритм стал нарастать, становиться глубже, увереннее.

Каждый его толчок заставлял меня непроизвольно постанывать. Он сжал мои бёдра, пригвоздив к матрасу, и ускорился так, что кровать заскрипела в такт его яростным движениям. Я уже не могла сдерживаться. От наполненности, от этой дикой, примитивной близости, от его горячего дыхания на своей шее я стонала в голос, и мои крики сливались в одно повторяющееся слово — его имя.

— Виктор… Виктор…

А он, с каждым бешеным толчком, вбивая меня в матрас, шептал мне в ухо, на грани рыка: «Моя… Моя… Моя…»

И в этот миг, в этом водовороте ощущений, мне захотелось этому верить. Хотелось отдаться, принадлежать, раствориться. Без остатка.

Он переменил позу, упёршись руками в спинку кровати, и ритм стал совсем неистовым, безумным. Дерево хрустнуло под его напором. Я чувствовала, как приближаюсь к краю, к той самой грани, которую раньше не знала. И когда волна накрыла меня, вырвав громкий, разбитый стон, его губы снова нашли мои в поцелуе, который был больше похож на совместный последний вздох.

Он кончил следом — с хриплым, звериным рыком, вонзившись в меня так глубоко, будто хотел оставить часть себя в самом моём нутре навсегда.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Мы лежали, тяжело дыша, наши тела были мокрыми, слипшимися. Сердце колотилось где-то в горле. И тогда, сама не понимая как, я обвила его за плечи и уткнулась лицом в его горячую, потную грудь, пытаясь унять дрожь и бешеный стук в висках.

Он не отвалился сразу. Он остался лежать на мне, его вес давил, но не давил до хруста. Его лицо было спрятано у меня в шее, дыхание горячее и неровное. Его рука лежала на моём боку, большой палец медленно водил по коже.

Мы лежали так в тишине, и только сейчас я осознала — на щеках у меня влажно. Я плакала. Без звука. От чего? От облегчения, что не было боли? От унижения, что моё тело сдалось? От ужаса перед этой новой, прочной связью? От осознания, что он, этот яростный, жестокий человек, только что был со мной… осторожен? В меру своих сил.

Он поднял голову, увидел слёзы. Его брови сдвинулись, но не в гневе.

— Это что? — спросил он грубовато, но без злобы.

— Не знаю, — честно прошептала я, отводя взгляд.

Он что-то промычал, с неохотой откатился на бок, но не ушёл. Лежал рядом, одинокая мощная гора под покрывалом темноты. Его рука осталась лежать на моём животе, тяжёлая и тёплая.

— Травница говорила бред, — сказал он через какое-то время в потолок. — Но в одном она была права. Я не знаю откуда ты такая. Но ты особенная. В тебе что-то есть. Что-то… меняется. Я это чувствую. Здесь. — Он слегка надавил ладонью.

Он чувствовал. Не беременность. Изменение. Трансформацию, которую не могли объяснить ни пророчества, ни знахарки.

— И что бы это ни было, — добавил он тихо, уже почти во сне, — оно тоже моё. Потому что твоё.

Я лежала, не в силах пошевелиться, слушая, как его дыхание выравнивается. Слёзы высыхали на щеках, оставляя солёные дорожки. Боль не пришла. Пришло нечто другое. Не любовь. Знание. Знание того, что граница между нами стёрта окончательно. Не насилием, а этим странным, ужасающим принятием — с его стороны моей инаковости, с моей стороны — его неотвратимости.

И где-то в глубине, под ладонью, лежащей на моём животе, та самая «тень», о которой говорила травница, казалось, на миг шевельнулась в ответ на его тепло. Или это было игрой лунного света и моего измученного воображения.