Жена Альфы

Глава 24. Тюрьма, род и омега

Я просидела так, не двигаясь, не зная, сколько времени прошло — минут десять или час. Дрожь в теле постепенно сменилась ледяным, тяжёлым оцепенением. Нужно было привести себя в порядок, подумать, что делать дальше. Но мозг отказывался работать, зациклившись на ощущении грязных пальцев на коже и на неминуемой расплате.

Я поднялась, включила холодную воду и начала с силой тереть то место на бедре, словно пытаясь стереть с кожи саму память о прикосновении. Отчаяние придавало сил, и кожа под тряпкой быстро покраснела.

И тут дверь в комнату с силой распахнулась, ударившись о стену.

В дверном проёме стоял Виктор.

Он не просто вошёл. Он ворвался, заполнив собой всё пространство. Его лицо было искажено не холодной яростью, которую я видела раньше, а чем-то примитивным, звериным. Золотистые глаза пылали, ноздри раздувались. Он тяжело дышал, как бык перед атакой. Он не смотрел на моё лицо. Его взгляд был прикован к тому месту, к моим рукам, к влажному пятну на платье на бёдрах.

— Что ты сделала? — его голос был не криком, а низким, опасным рычанием, исходящим из самой глубины груди.

Я замерла, всё ещё сжимая в руках мокрую тряпку. У меня не было слов. Он знал. Но как?

— Я… — начала я, но он перебил меня, сделав три стремительных шага вперёд. Он оказался так близко, что я почувствовала исходящий от него жар и дикий, неконтролируемый гнев.

— Молчи! — прошипел он. Его рука взметнулась и вцепилась мне в подбородок, грубо заставляя поднять голову. Его пальцы впились в кожу так, что я почувствовала боль. — Ты думаешь, я слепой? Глухой? Или лишённый обоняния?

Он рванул меня к себе, наклонил голову и с силой, почти болезненно провёл лицом по моей шее, у плеча, сдехрашный, шумный вдох. Потом отшатнулся, будто его ударили током, и его лицо исказило настоящее отвращение, смешанное с бешенством.

— Чужой запах. Мужской. Грязный. Пьяный. — Он выдыхал слова, и каждый из них был как удар. — Он на тебе. Всюду. На твоей коже, в твоих волосах. Кто? — Последнее слово прозвучало тихо, но в этой тишине была смертельная угроза.

Он почувствовал. Несмотря на то, что у меня «нет запаха», он учуял на мне след другого мужчины. Его инстинкт Альфы, его собственничество, подняли тревогу. Это было даже не про меня. Это было про нарушение границ, про осквернение его территории.

— Он… он напал на меня, — выдавила я, пытаясь вырваться из его хватки. — В коридоре. Я отбилась.

— КТО?! — его рык прогремел по комнате, заставив содрогнуться стёкла в окнах. Он тряхнул меня за плечи. — Имя! Сейчас же!

— Я не знаю его имени! — закричала я в ответ, наконец сорвавшись. Страх сменился своей собственной, дикой обидой. — Высокий, пьяный, альфа! Он прижал меня к стене! Что я должна была сделать, по-твоему?! Улыбаться?!

Моя вспышка, казалось, на секунду ошеломила его. Но ярость никуда не делась. Она перекипела, превратившись в ледяную, сконцентрированную бурю.

— Ты должна была кричать, — проскрежетал он. — Звать охрану. Звать… меня. А не вытирать его вонь, как будто пытаешься скрыть улику!

Он снова схватил меня, но теперь не за лицо, а за предплечье, и потащил к душевой.

— Смой. Смой это до последней молекулы. Пока я не вернусь. — Он отшвырнул мою руку и сделал шаг назад, его взгляд пожирал меня, полный немого обвинения. Будто это я была виновата. В том, что на меня напали. В том, что на мне остался след. В том, что его обоняние уловило это оскорбление.

— А ты что сделаешь? — спросила я, всё ещё дрожа, но уже с вызовом.

— Я сделаю то, что должен был сделать с самого начала, — его голос стал тихим и страшным. — Я наведу порядок в своём доме. И узнаю, у кого из моих «верных» хватило смелости тронуть мое.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что картина на стене упала и разбилась.

Я осталась стоять посреди комнаты, одна, с тряпкой в руках и с запахом чужого мужчины на коже, который, казалось, теперь въелся в меня навсегда. И поняла страшную вещь.

Его ярость была не только из-за нарушения порядка. Не только из-за оскорбления его власти. В его глазах, в том, как он требовал «смыть» этот запах, в животной реакции на него — было что-то ещё. Ревность. Слепая, примитивная, не признающая здравого смысла.

Он ненавидел меня. Не доверял. Считал пешкой. Но в тот момент, когда его обоняние зафиксировало метку другого самца, в нём проснулся не просто Альфа-лидер.

Проснулся самец, который обнаружил, что на его собственность посягнули. И это, возможно, было для него даже страшнее, чем любое пророчество.

Теперь он ушёл не просто наказывать провинившегося. Он ушёл на охоту. А я, сидя в этой комнате, могла лишь гадать, что будет страшнее — месть того неизвестного альфы, или возвращение Виктора, когда он удовлетворит свою жажду крови, но не сможет смыть со меня этот запах в своей голове.

Тишина, наступившая после ухода Виктора, была гулкой и зловещей. Я выполнила его приказ — отдраила кожу до красноты, сменила платье, сожгла то, что было на мне. Но чувство осквернения не уходило. И страх — страх перед его возвращением — только рос.

Он не вернулся ни через час, ни через два. К ночи в особняке воцарилась странная, натянутая тишина. Не было слышно привычных шагов охраны, перекличек. Даже Анна не появилась с колкостями. Это затишье было страшнее любой бури.

На следующее утро я, как тень, выскользнула из комнаты, решив дойти до маленькой оранжереи в восточном крыле — единственного места, где пахло жизнью, а не страхом. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через служебный коридор рядом с кухней.

И именно там, за углом, у открытой двери в кладовую, я услышала шёпот. Женский, перепуганный и возбуждённый одновременно. Я прижалась к стене, затаив дыхание.

—...говорила же, что с этой новой бедой не вывезет, — шептала одна, голос поварихи. — Он и так на взводе был, а тут...

— Тише ты! — шикнула другая, горничная. — Сама видела? Говорят, Альфа того... Константина, в сарай поволокли. Живьём. А вышел один.

Меня бросило в холод. Константин. Значит, у того человека было имя. И теперь его не было.

— И что, прямо... при всех? — ахнула Мария.

— Да. Быстро и тихо. Но вид у него, у нашего-то, был... мама родная. Глаза совсем жёлтые, как у волка. Дышит — пар идёт. Весь трясётся.

Я закрыла глаза, представляя эту картину. Не театральную жестокость, а тихую, методичную расправу. Именно так, как и предполагалось. Быстро. Эффективно. Без зрелищ.

— Ну и что с ним теперь? — прошептала она. — Опять под замок?

Моё сердце замерло. Под замок?

— А куда ж его, — ответила горничная, и в её голосе прозвучало нечто среднее между страхом и привычной покорностью. — Как луна наберет силу, он всегда сам не свой. А тут такое... Отец приказал. Вниз отвели.

Отец приказал. Вниз. Какие-то обрывки фраз мелькали в памяти: «подземный бункер», «изолятор», «когда он не может контролировать зверя».

— Опять в ту яму? — Мария аж присвистнула. — Бедный... хоть и Альфа, а мучается.

— Не «бедный»! — резко оборвала её горничная. — Ты забыла, что он там в прошлый раз натворил? Стену чуть не разнёс. Целая смена охраны потом отлеживалась в больнице. Он... он ненормальный в эти дни. Зверь, а не человек. И лучше, чтоб он там сидел, чем тут по стае ходил.

В полнолуние. Слишком агрессивный Альфа.

Пазл сложился с леденящим щелчком. Всё встало на свои места. Его необъяснимая, взрывная ярость. Животная интенсивность его реакции на запах. Страх, который он внушал своей же стае. Это не просто характер. Это состояние. Болезнь? Проклятие? Слишком мощный, неконтролируемый инстинкт, который обостряется в определённые циклы.

И его отец, рассудительный, холодный Михаил, знал об этом. И использовал это. Он не просто глава стаи. Он — страж, который сажает собственного сына в клетку, когда тот становится слишком опасен.

Виктор, который ненавидел быть разменной монетой, который боролся за полный контроль... был самым контролируемым из всех. Его сажали в подземную тюрьму, как бешеную собаку.

— Говорят, в этот раз раньше срока отвели, — продолжала горничная, понизив голос ещё больше. — Из-за этой истории. Чтоб остыл. А то мало ли что...

— И надолго?

— Пока старый Альфа не решит. До следующего полнолуния, может. А может и дольше, если...

Я не стала слушать дальше. Я отшатнулась от стены и бесшумно пошла обратно по коридору, не видя ничего перед собой.

В голове крутились образы. Молодой Виктор, которого все боялись за его жестокие решения. Виктор из будущего, холодный и отстранённый, будто закованный в лёд изнутри. И теперь — Виктор настоящий, взрывной, неистовый, которого за малейшую вспышку заточают под землю.

Его бунт против отца, против правил, против судьбы... был ли это просто крик загнанного в клетку зверя? Он пытался сломать прутья, становясь ещё более опасным, и в ответ его лишь глубже загоняли в подземелье.

И я... я была всего лишь спичкой, брошенной в бочку с порохом. Но порох был готов взорваться и без меня.

Я вернулась в свою комнату, подошла к окну. Двор был пуст. Но теперь я знала, что под этим спокойным, ухоженным камнем, в темноте и сырости, сидел он. Тот, кто за минуту до этого был грозным Альфой, вершащим суд.

Во мне не было жалости. Было понимание. Страшное, ясное понимание правил этого мира.

Он ненавидел меня? Видел врага?

А что, если его главный враг всегда был внутри него? И всё, что он делал — его жестокость, его стена, его попытка всё контролировать — была всего лишь отчаянной борьбой с тем зверем, которого он сам в себе носил и которого так боялись все остальные?

Я долго стояла у окна, глядя на пустынный двор, пока в голове не созрело решение. Страх никуда не делся, но его вытеснило холодное, ясное понимание долга. Я была причиной. Пусть и невольной, но цепь событий, приведшая к бунту Виктора и его заточению, началась со мной. Я должна была попытаться это исправить. Хотя бы для собственного спокойствия.

Я нашла Михаила в той же гостиной у камина. Он казался ещё более усталым и постаревшим, но его взгляд, когда он поднял его на меня, был таким же пронзительным.

— Господин Михаил, — начала я, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Я пришла… просить вас. Не судите сына слишком строго. Его гнев… он был направлен не на стаю. Он… Всё произошло из-за меня.

Михаил отложил книгу, которую листал.

— Ты думаешь, я не знаю, что произошло? — спросил он спокойно. — Я знаю имя того, кого больше нет. И знаю причину. С сыном я разберусь. Сам. Это не твоя забота.

Его тон не оставлял пространства для дискуссий. Но он не отпустил меня. Его взгляд изучал меня с новой, тревожной интенсивностью.

— Скажи мне, — произнёс он медленно. — Насколько ты близка с моим сыном?

Вопрос был прямым как удар. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, но заставила себя ответить ровно.

— Для Виктора я не важна, — сказала я, и в этих словах не было жалости к себе, только констатация факта, в котором я была уверена. — Я здесь, потому что он так решил. Я — его пленница, трофей или проблема. Не более.

Михаил внимательно смотрел на меня, будто сверяя мои слова с каким-то внутренним знанием.

— Ты слышала о пророчестве? — спросил он неожиданно.

Лёд пробежал по спине. Так вот куда он клонит.

— Слышала, — кивнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Все о нём говорят.

— И мой сын, — продолжил Михаил, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, глубокая озабоченность, — противится ему. Восстаёт против самой идеи. Это… безрассудно. Опасно.

Он помолчал, глядя на огонь в камине.

— Избранный альфа, — произнёс он тихо, как заклинание, — должен родиться от крови Соколов. От нашей стаи. Он — наше будущее. Единственная надежда сохранить силу и чистоту линии. Виктор — мой единственный сын. Моя кровь. И дети у него будут только от избранной омеги. Только так.

В его словах не было фанатизма. Была убеждённость. Убеждённость старейшины, для которого продолжение рода — высший закон, перевешивающий личные желания и страхи.

И в этот момент в глубине души, как давно знакомый призрак, поднялась моя собственная, горькая правда. Правда, которую я носила в себе с того самого момента, как поняла своё тело. Я не смогу подарить ему сына. Не такого, как в пророчестве. Моё тело, хрупкое, не приспособленное к жестокости этого мира, не вынесет такой ноши. Оно едва справляется с самим собой. Мысль о беременности, о вынашивании дитя альфы невиданной силы… была не страшной. Она была невозможной. Пророчество для меня было не судьбой, а приговором — я никогда не смогу его исполнить, даже если бы хотела.

— Вы верите в это пророчество? — спросила я, глядя на его профиль, освещённый огнём.

— Я всегда верил, — ответил он без колебаний. — И я знаю, что только та омега, что указана в нём, даст нам продолжение. Не какая-то другая. Именно она. Если наш род прервётся… — он не договорил, но в его голосе прозвучал ужас, вполне осязаемый и глубокий. Для него это было бы крушением всего, ради чего он жил и правил.

— А что, если… — я сглотнула, подбирая слова. — Что, если эта омега родится слабой? Если её тело… не сможет вынести такого ребёнка?

Михаил повернул ко мне лицо, и в его глазах я увидела не гнев, а нечто похожее на растерянность и усталую мудрость

— Пророчество… ничего не говорит о ней, — признался он. — Ни о её силе, ни о слабости. Люди толкуют его как хотят. Одни ждут воительницу. Другие — святую. А кто-то — просто сосуд. Для меня… — он вздохнул. — Для меня она — загадка. Ключ, который должен подойти к замку. Но каким будет этот ключ… я не знаю. Я знаю лишь, что без него наш замок навсегда захлопнется.

Он говорил не о власти или амбициях. Он говорил о вымирании. О конце линии. И в этом был его настоящий кошмар, куда более страшный, чем бунт сына или угроза со стороны Волковых.

Я стояла перед ним, и между нами висела невысказанная правда. Он видел в пророчестве спасение. Его сын — проклятие. А я… я была живым воплощением этого пророчества, которое несло в себе семя собственной несостоятельности. Я была ключом, который не сможет повернуться в замке.

— Я понимаю вашу тревогу, — тихо сказала я. Это была правда.

Михаил кивнул, и его взгляд снова стал отстранённым, вернувшись в привычные рамки.

— Ты можешь идти. И не беспокойся о Викторе. Он вернётся, когда остынет. А пока… пока ему лучше там, где он есть. Для его же блага. И для блага всех нас.

Я поклонилась и вышла. В коридоре было прохладно. Слова Михаила звенели у меня в ушах. «Только та омега… именно она… если наш род прервётся…»

Я шла к своей комнате, и в голове складывалась чудовищная картина. Михаил готов на всё, чтобы пророчество сбылось, лишь бы род не угас. Виктор готов на всё, чтобы его разрушить, потому что не верил в него, и считал это чей то задумкой против его стати. А я… я была той самой омегой, которая, даже если правда откроется, не сможет дать им того, чего они ждут.

Я была не ключом к спасению. Я была началом конца. И для Виктора, узнай он правду, и для Михаила, если он узнает о моей слабости. И для самой себя, потому что меня разрывало между долгом, который не могу исполнить, и человеком, которого начинала по-чудовищному, неправильно понимать.

Я была тупиком. В самом центре пророчества, которое должно было открыть будущее, лежала бесплодная пустыня.