Жена Альфы

Глава 56. Мороженое

Он не ушел. Он вернулся.

Не сразу. Прошло может, полчаса. Музыка давно стихла, ветер за окном превратился в усталое завывание. Я все еще сидела в кресле, прижав ладони к тому месту, где еще жило эхо его прикосновения. Дверь открылась беззвучно. Он вошел, и в руках у него было не что-то грандиозное, а два простых шерстяных пледа. Темно-серых, тяжелых, теплых.

Он не смотрел на меня. Прошел к огромному дивану у камина и бросил один плед на него. Второй оставил в руках.

— Ирина говорит, отопление в этой части дома может сбоить при таком ветре, — произнес он, и его голос звучал непривычно глухо, будто он говорил сквозь какую-то внутреннюю преграду. — Ты не должна мерзнуть.

Это была забота? Или миссия по устранению угрозы? Угрозы переохлаждения ценного актива. Но в контексте того, что было полчаса назад, это звучало иначе.

Он стоял посреди комнаты, неуклюже, будто не зная, что делать дальше. Уйти после такого — значило бы признать, что между нами что-то случилось, и отступить. Остаться — было нарушением всех его же правил дистанции.

— Я не замерзну, — сказала я тихо, но не встала с кресла. Это было приглашение. Пассивное, но приглашение.

Он повернул голову, его взгляд скользнул по мне, по моим рукам, все еще лежащим на животе. Он видел, что я не бегу, не отгораживаюсь.

— Ребенок… спит? — спросил он, и в его голосе прозвучала та же неуверенная осторожность, что и в прикосновении.

— Кажется, да. Его… укачала буря. Или музыка. — Я сделала паузу. — Или что-то еще.

Он понял намек. Его челюсть напряглась. Он сделал шаг, потом еще один. Не к креслу. К дивану. Он сел на его край, далеко от того места, где лежал плед. Положил свой плед рядом. Сидел, склонившись вперед, упираясь локтями в колени, сцепив пальцы. Он смотрел на огонь в камине, но был напряжен, как струна.

Тишина снова воцарилась в комнате, но это была другая тишина. Не враждебная пустота, а наполненное невысказанным пространство. Воздух был густым от всего, что произошло: от его вопроса «можно?», от дрожи в его пальцах, от силы ответного толчка, от моих слез.

— Я не знал, что это так… — он начал и оборвал, с силой сжав пальцы.

— Что? — спросила я, почти шепотом.

— Конкретно, — выдохнул он, подбирая слово, как подбирают ключ к сложному замку. — В отчетах — вес, размер, сердцебиение. На УЗИ — силуэт. Но это… — он жестом, резким и скупым, обозначил пространство между нами, — Это другое. Это сила. Настоящая.

Он говорил не о физической силе толчка. Он говорил о силе присутствия. О том, как эта маленькая жизнь ворвалась в его выстроенный, контролируемый мир и заставила его преклонить колено. В буквальном смысле.

— Да, — просто сказала я. — Он настоящий. Самый настоящий из всего, что есть.

Он кивнул, коротко, все еще глядя в огонь.

— Раньше я думал… — он снова запнулся, будто слова были острыми осколками, которые режут губы. — Я думал, это будет продолжение. Часть плана. Наследник. Но он… он уже отдельный. Уже сейчас. Со своими… реакциями.

В этом было потрясающее откровение. Виктор Сокол, чья жизнь была построена на поглощении и контроле, впервые столкнулся с чем-то, что нельзя было просто поглотить. С чем-то, что существовало рядом, а не внутри его воли.

Я медленно поднялась с кресла. Не потому что хотела к нему подойти. Мне было тяжело, спина ныла. Я потянулась, и сустав хрустнул в тишине. Он резко обернулся, инстинктивно, будто проверяя, все ли в порядке. Его взгляд был острым, настороженным, но уже без прежней ледяной оценки. В нем была гипер-бдительность, смешанная с чем-то новым.

Я прошла к дивану и села на другой его конец, устроившись в углу, подальше от него. Взяла плед, который он принес, и накинула его на ноги. Действие было мирным, бытовым. Но в контексте — революционным. Я приняла его «миссию». Я использовала его плед.

Он наблюдал за этим, не двигаясь. Потом его плечи чуть расслабились. На один градус.

— Боль в спине? — спросил он. Снова врач, но теперь с оттенком… не участия, а необходимости знать, чтобы устранить проблему.

— Обычное дело на таком сроке, — пожала я плечами.

— Нужно сообщить врачу. Он может показать упражнения. Или сделать специальный массаж.

— Массаж? — я не смогла сдержать короткий, сухой смешок. — От твоего личного врача? Нет уж, спасибо.

Он промолчал, но я увидела, как в его глазах промелькнула мысль. Быстрая, как тень сокола. Мысль о том, что есть что-то, чему нельзя доверить наемного специалиста. Что-то слишком близкое.

Мы снова погрузились в тишину, но теперь она была менее тягостной. Она была разделенной. Как будто мы оба, устав от своей войны, объявили перемирие на этой нейтральной территории — на диване, под пледами, под завывание утихающего ветра.

— Расскажи, — вдруг сказал он, не глядя на меня.

— Что?

— О том времени. О прошлом. Как это было. Когда ты… вернулась.

Это был не приказ. Это была просьба. Тихая, но неотменимая. Он повернул голову, и в его взгляде не было желания докопаться до слабости или проверить историю. Была жажда понять контекст. Узнать почву, из которой выросло это чудо, этот «настоящий» ребенок.

И я поняла, что сейчас — тот самый момент. Не в истерике, не под давлением. В этой странной, хрупкой тишине после бури. Когда он слушает. По-настоящему.

Я откинулась на спинку дивана, укрывшись пледом по горло, и начала говорить. Тихим, ровным голосом, глядя в ненастоящий огонь.

Я рассказала ему не все. Не с самого начала. Я начала с того момента, когда очнулась в доме, с дикой паникой в груди и знанием, что я беременна. Я рассказала про ужас, про непонимание, как жить в этом мире, где все знакомо и все враждебно. Про то, как искала следы себя-Ланы и находила лишь пустоту в архивах, лишь слухи о «девушке, которая пропала». Про амулет, который не скрывал, а «замораживал» правду, давая время.

Я говорила, а он слушал. Не перебивая. Не двигаясь. Лишь иногда его пальцы сжимались сильнее, когда я упоминала страх, панику, одиночество. Его лицо оставалось каменным, но в глазах бушевали тени — ярость когда я рассказывала как Анна велела тем мужчинам вывести меня подальше, изнасиловать, а затем убить, когда я описала, как перенеслась обратно в будущее.

Я не сказала, что люблю его. Я не сказала, что скучала. Я говорила о фактах, выживании и о ребенке, как о единственном якоре в этом хаосе.

Когда я замолчала, в комнате стояла такая тишина, что казалось, можно услышать, как падают искры в камине. Он долго не шевелился. Потом медленно поднял голову.

— Анна знала, — произнес он. Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости, но направленной не на меня. — Она не просто знала, что ты не просто исчезла — она пыталась убить тебя тогда. И почти преуспела.

— Да, — выдохнула я.

— И все эти годы… — он не договорил, но я поняла. Все эти годы он жил с пустотой, которую оставила «пропавшая» Лана, а рядом с ним была та, кто эту пустоту создала. Кто украла у него не только женщину, но и эти годы, эту возможность.

Он резко встал и прошелся к окну. Его фигура была напряжена, будто он готов был взлететь и разорвать что-то.

— Я уничтожу ее, — сказал он в стекло, и это была не угроза, а клятва. Новая. Теперь это была не бизнес-месть за предательство, а что-то личное, кровное.

— Нет, — тихо сказала я.

Он обернулся, глаза сверкали.

— Ты хочешь пощады для нее? После всего?

— Я хочу, чтобы это сделала я. Но… не сейчас. Сейчас это не важно. Важно — вот он. — Я положила руку на живот. — И я. И эта… тишина после бури.

Он смотрел на меня через всю комнату, и в его взгляде шла война. Война между жаждой немедленной, кровавой расплаты и чем-то другим. Тем, что я только что назвала.

Он медленно выдохнул. Напряжение не спало, но отступило, уступив место тяжелой, изможденной ясности.

— Ты права, — сказал он, и это прозвучало почти как поражение. Поражение его старой, одержимой ярости перед новой, более сложной реальностью. — Не сейчас.

Он вернулся к дивану. Не сел на свой конец. Он сел ближе. Посередине. Все еще на почтительном расстоянии, но уже в пределах досягаемости. Он снова уставился в огонь.

— Спи, — сказал он через какое-то время, не глядя на меня. — Я посижу здесь.

Это не было предложением охраны. Это было заявлением о присутствии. Он не мог уйти. Не после того, что услышал. Не после того, что почувствовал. Его мир треснул, и ему нужно было время, чтобы ощутить новые границы. И сделать он это мог только здесь. Рядом с эпицентром взрыва. Рядом с нами.

Я не спорила. Я сдвинулась глубже в угол, укрылась пледом с головой, закрыла глаза. Я не спала. Я чувствовала его присутствие в трех метрах от меня. Тяжелое, живое, насыщенное невысказанными мыслями и новой, сырой болью. Но оно больше не давило. Оно просто было. Как стена, которая вдруг оказалась не холодной преградой, а стороной одной пещеры, в которой мы оба укрылись от собственных бурь.

И в этой темноте, под шершавой тканью его пледа, я впервые за долгие-долгие годы почувствовала не одиночество. А странную, искаженную общность. Мы были вместе не потому что хотели этого. А потому что правда, жизнь и боль связали нас крепче любых цепей. И сбежать от этого уже было нельзя. Ни ему. Ни мне.

Он не ушел. Это осознание висело в воздухе гуще, чем запах дорогого мыла, который он принес из ванной. Он принял душ. В моей ванной. Я слышала шум воды, и каждый звук падающих капель отдавался внутри меня тихим, яростным протестом. Это было вторжение на новый, интимный уровень.

Когда он вышел, я притворилась спящей, лежа к нему спиной, но краем глаза, сквозь ресницы, увидела его. Он был в простых темных тренировочных штанах и футболке, его волосы были влажными и казались темнее обычного, падая на лоб. Он выглядел... моложе. Более уязвимым. И от этого — еще опаснее. Он прошел к креслу у камина, куда Ирина зачем-то притащила небольшой столик с его ноутбуком и папками. Щелкнула лампа с мягким, направленным светом. Он открыл крышку, и холодное синее свечение экрана очертило его профиль.

Я лежала и ненавидела. Ненавидела тихий стук его пальцев по клавиатуре. Ненавидела его сосредоточенное, погруженное в работу выражение, будто ничего экстраординарного не произошло. Ненавидела то, как мое тело, вопреки воле, начало прислушиваться к ритму его дыхания.

«Работай и уходи», — мысленно приказала я ему. Но он не уходил.

Часы пробили где-то в доме полночь. Я ворочалась, пытаясь найти положение, в котором бы не ныла спина и не давил на мочевой пузырь этот огромный, неудобный живот. Подушки были мягкими, но казались сделанными из камня. Я вздохнула, слишком громко.

Стук клавиш прекратился.

— Не спится? — его голос в темноте был низким, но не сонным. Бодрым. Собранным.

Я промолчала, делая вид, что сплю.

— Лианна. Я знаю, что ты не спишь. Твое дыхание сбивчивое.

Черт. Он даже за этим следил.

— А твое — слишком громкое, — буркнула я в подушку, не поворачиваясь. — Мешает.

— Я почти не дышу, когда работаю. Это ты мешаешь себе сама. Перестань ворочаться.

От такой бесцеремонности я села на кровати. Плед сполз.

— Ох, извини, что своим беременным дискомфортом отвлекаю тебя от мировых финансовых дел! Может, выселишь меня в подвал? Там я не буду тебе мешать!

Он медленно повернул голову. Свет от экрана освещал одну половину его лица, делая его похожим на маску.

— Подвал сырой. Не подходит. А капризы я переживу. Ложись.

«Капризы». Слово, как пощечина. Во мне что-то взорвалось.

— Я хочу мороженого.

В комнате повисла тишина. Он смотрел на меня, явно перерабатывая информацию. Это не вписывалось в его сценарий.

— Сейчас два часа ночи, — констатировал он. — Магазины закрыты.

— В морозильнике на кухне есть. Я видела сегодня. Ванильное. — Я сказала это с вызовом, ожидая отказа, гнева, чего угодно.

Он закрыл ноутбук. Встал.

— Сколько? — спросил он просто.

— Что?

— Сколько грамм? Четверть пачки? Половину?

Он спрашивал совершенно серьезно. Как о дозировке лекарства. Во мне боролись ярость и абсурдность ситуации.

— Чашку. Небольшую чашку. И… горсть клубники, если есть. И взбитые сливки из баллончика.

Я выпалила это, сама удивляясь своей наглости. Он кивнул, коротко, и вышел из комнаты. Я осталась сидеть с открытым ртом. Неужели он, Виктор Сокол, пошел в два ночи за мороженым с клубникой для своей пленницы?

Через десять минут он вернулся. В руках у него был небольшой серебряный поднос. На нем — хрустальная креманка с идеальным шариком мороженого, горсть промытой клубники в отдельной пиале и, о боже, баллончик со взбитыми сливками. И еще тонкое вафельное печенье, торчащее, как парус.

Он поставил поднос на тумбочку рядом со мной.

— Ешь. Но медленно. Чтобы не заболело горло.

Я смотрела на это совершенство, созданное его руками в ночной тишине его кухни, и чувствовала, как трещит моя картина мира. Он не злился. Он… выполнил задачу. Устранил проблему под названием «каприз беременной». С максимальной эффективностью и даже с элементами эстетики.

Я взяла креманку. Мороженое было идеальной температуры. Я съела ложку, потом еще. Он вернулся в кресло, снова открыл ноутбук, но уже не печатал. Просто смотрел в экран, а краем глаза, я чувствовала, наблюдал, как я ем.

Когда я доела последнюю клубнику, чувство дискомфорта вернулось. Но теперь это было не просто физическое. Это было смущение. Благодарность, которую я ни за что не произнесу. И злость на саму себя за эту слабость.

— Все еще не спится? — спросил он, не глядя.

— Спина. Не могу улечьться, — пробормотала я, отодвигая поднос.

Он снова встал. Подошел к кровати. Я напряглась. Но он лишь взял одну из моих бесчисленных подушек, скомкал ее по-другому и молча подложил мне под бок. Потом другую — под спину. Его движения были не нежными, а точными, как у физиотерапевта.

— Попробуй сейчас.

Я легла. Было… лучше. Намного лучше.

— Спасибо, — вырвалось у меня против воли, шепотом.

Он ничего не ответил. Просто вернулся на свой пост. Но теперь в его позе, когда он снова уткнулся в экран, было что-то менее неприступное.

Я закрыла глаза, решив хоть попытаться заснуть. И тогда началось самое странное. В тишине, нарушаемой только тихим жужжанием ноутбука, я начала чувствовать его. Не как угрозу. Как… присутствие. Теплое, живое, постоянное. Охраняющее. В темноте за веками мои мысли понеслись по опасному пути. Воспоминания о том, как он стоял на коленях. О том, как его пальцы дрожали. О том, как он сказал «он сильный». И о том, как он выглядел, выходя из душа, с каплями воды на ключицах…

Я резко открыла глаза, гоня прочь эти образы. «Он твой тюремщик. Он похититель. Он холодный, расчетливый монстр», — твердила я себе. Но монстр принес ванильное мороженое со взбитыми сливками в два часа ночи. И поправил подушки.

Он, казалось, погрузился в работу. Я снова закрыла глаза, на этот раз решив сосредоточиться на своем дыхании. И почти провалилась в сон, когда услышала новый звук.

Тихий стон. Сдавленный. Исходящий от него.

Я приоткрыла глаза. Он сидел, откинув голову на спинку кресла, глаза были закрыты. Его лицо, освещенное теперь только слабым светом от камина, было искажено гримасой усталости или… боли? Он провел рукой по лицу, по лбу, будто смахивая невидимую тяжесть. В этой позе, без защиты рабочей сосредоточенности, он выглядел не Альфой, а просто измотанным мужчиной. Мужчиной, который, возможно, не спал полноценно с тех пор, как нашел меня. Который вел войну на два фронта: с Анной снаружи и со мной — внутри.

Неожиданная, острая жалость кольнула меня в грудь. Я тут же подавила ее. Но любопытство осталось.

— Голова болит? — спросила я тихо, не думая.

Он вздрогнул, открыл глаза. Взгляд был острым, мгновенно вернувшимся в реальность.

— Мигрень. Ничего.

— От кофе и экрана по ночам, — заметила я. — И от стресса.

Он уставился на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде мрачной иронии.

— Ты думаешь, у меня есть иные варианты провести ночь?

Это был риторический вопрос. Но в нем прозвучала доля той же изоляции, что испытывала я. Он был заперт здесь так же, как и я. Добровольно, но заперт.

— Есть снотворное в аптечке в ванной, — сказала я, вспомнив упаковку, которую видела днем. — Безрецептурное. Не сильное.

Он помолчал.

— Нельзя. Должен быть начеку.

— Начеку против чего? Я что, собираюсь задушить тебя подушкой? — я фыркнула.

Уголок его рта дрогнул.

— Ты могла бы попытаться. Но речь не об этом. Я должен быть в состоянии реагировать. Всегда.

Это «всегда» прозвучало как приговор. Его собственная тюрьма была из титановой воли и гипер-ответственности. И, возможно, страха. Страха снова что-то упустить.

Я не знала, что сказать. Мы смотрели друг на друга через полумрак комнаты — он в своем кресле-дозоре, я в своей кровати-клетке. Два острова в одном океане одиночества.

— Ложись спать, Лианна, — сказал он наконец, и в его голосе впервые за всю ночь прозвучала не повелительная, а усталая нота. — Хоть кто-то из нас должен выспаться.

Я легла, повернувшись к нему на этот раз лицом. Он снова уставился в потухший экран ноутбука, но я видела, что он не видит его. Он просто сидел, неся свою вахту. Охраняя свои границы. И наши.

И засыпая, под мерный звук его, наконец, ровного дыхания, я поймала себя на мысли, что впервые за много дней не чувствую себя одинокой в этой комнате. И это пугало больше всего.