Жена Альфы

Глава 59. Осада

Покой был обманчивым. Как гладкая поверхность озера перед бурей. Он длился ровно столько, сколько потребовалось Анне, чтобы осознать масштаб катастрофы и отчаяться. Когда отчаяние стало абсолютным, оно переродилось в ярость. Ярость слепую, нерасчетливую и оттого смертельно опасную.

Это случилось глубокой ночью. Ритуал был соблюден: ужин, тихая музыка, его руки на моей спине — теперь уже с привычной, почти профессиональной уверенностью. Мы не говорили о темноте и львах. Говорили о нейтральном. О том, что сын сегодня особенно активен. О книгах, которые я наконец-то взялась читать из его библиотеки. Это было похоже на хрупкое, шаткое перемирие.

Он ушел в свой кабинет — работать, как всегда. Я, убаюканная непривычным спокойствием и усталостью от беременности, провалилась в сон.

И проснулась от того, что мир вздрогнул.

Не метафорически. Стены моей комнаты, эти непробиваемые стекла и камень, содрогнулись от глухого, приглушенного гула. Где-то далеко, на периметре. Звук был не похож ни на что из моего прошлого опыта. Это был звук силы, встречающей непреодолимую преграду. Или преодолевающей ее.

Сердце в груди замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Я села на кровати, инстинктивно обхватив живот. В темноте комнаты замигал тревожный красный свет — не аварийный, а предупреждающий. Где-то завыла сирена, тут же приглушенная.

Дверь в мою спальню распахнулась, и в проеме возникла не Ирина. Он. Виктор. Он был одет в темную, обтягивающую одежду, которую я никогда не видела — тактическую, бесшумную. В его руке был не планшет, а компактный пистолет. Его лицо в мигающем красном свете было нечеловечески спокойным и острым. В его глазах не было ни капли сна, только холодная, ясная концентрация.

— Вниз, — сказал он, и это был не приказ, а констатация единственно возможного действия. Его голос перекрыл вой сирены. — Сейчас.

Еще один удар, ближе. Стекло в окнах задребезжало. Я застыла, парализованная животным страхом не за себя, а за маленькую жизнь внутри, которую трясло вместе со мной.

Он пересек комнату за два шага. Его руки — те самые, что часами могли быть невероятно нежными — схватили меня с такой силой, что ребра затрещали. Он не тащил. Он поднял меня, как перо, прижав к своей груди, закрыв своим телом от направления окон. От его запаха — пороха, холодного метала и дикой, адреналиновой ярости — перехватило дыхание.

— Я сказал, вниз! — его рык прозвучал прямо у моего уха, и это встряхнуло меня, вернуло способность двигаться.

Он понес меня не к двери, а в глубь апартаментов, в гардеробную, а оттуда — в потайную нишу за зеркалом, которая вела в узкую, бетонную лестницу, уходящую вниз. Я не знала о ее существовании. Его логово было полное сюрпризов.

Спуск был быстрым, темным. Он не отпускал меня ни на секунду, его рука, обхватившая мои плечи и прижимающая к себе, была железной. Внизу оказался бункер. Небольшая комната с бронированными стенами, койкой, водой и экранами, на которых мигали камеры наблюдения. Он усадил меня на койку, бросив на меня взгляд — быстрый, сканирующий.

— Цела? — спросил он, и его глаза были прикованы к моему животу.

Я, не в силах вымолвить слово, кивнула.

— Хорошо. Не выходи. Дверь заблокируется с моей стороны.

Он повернулся, чтобы уйти. И тут меня накрыла вторая волна — не страха, а чистого, неконтролируемого ужаса. Не перед теми, кто снаружи. Перед тем, что он уйдет. Что эта железная дверь закроется, и я останусь одна в этой бетонной коробке, не зная, что происходит, не зная, жив ли он.

— Нет! — хриплый крик вырвался из меня. Я вцепилась в его рукав. — Не уходи! Виктор, пожалуйста!

Он замер, обернулся. В его глазах, в этом ледяном озере концентрации, что-то колыхнулось. Что-то живое и болезненное.

— Мне нужно быть там, — сказал он, но уже без прежней беспощадности. — Они прорвались через первый периметр. Это не просто вылазка. Это штурм.

— Значит, здесь безопаснее! Оставайся здесь! С нами! — Я не понимала, что говорю. Говорил инстинкт. Инстинкт стаи, который кричал, что Альфа должен быть рядом, когда детенышу угрожает опасность.

На экранах позади него мелькали тени, вспышки. Где-то совсем близко раздалась короткая, сухая очередь — не наши системы, что-то более легкое, смертоносное. Он взглянул на экраны, потом на меня, на мои пальцы, впившиеся в его рукав так, что побелели костяшки.

Его челюсть напряглась. Внутри него шла война: долг стратега, командира, и что-то другое, новое и хрупкое — долг... здесь.

— Глупость, — прошипел он себе под нос. Но его рука легла поверх моей, сжимавшей его рукав. Не чтобы отодвинуть. Чтобы прижать. — Они знают план. Знают слабые точки. Это работа предателя. Или того, кто слишком много знал.

Анна. Её имя повисло в воздухе между нами, неозвученное, но ядовитое.

Внезапно свет в бункере погас, оставив нас в темноте, нарушаемой только алым свечением экранов. Завыли резервные генераторы где-то глубоко под нами. На главном экране одна за другой гаснули камеры. Кто-то методично вырезал глаза поместья.

Виктор выругался, коротко и сокрушительно. Его пальцы сжали мою руку.

— Они идут сюда. К дому, — сказал он, и в его голосе не было страха. Была ярость. Холодная, убийственная ярость, направленная на тех, кто посмел посягнуть на его территорию. На нас. — План меняется. Мы не можем оставаться здесь. Это ловушка.

Он потянул меня за собой к другой, почти невидимой двери в стене.

— Куда? — выдохнула я, едва поспевая за его длинными шагами.

— Наверх. Через старые служебные ходы. Есть выход в парке. Машина ждет в условленном месте.

— Но там же они!

— Там — я, — отрезал он. И в его тоне была такая непоколебимая уверенность, что мне на мгновение стало спокойно. Потом страх вернулся, но смешанный с диким, первобытным доверием к этому хищнику, который сейчас был моим единственным щитом.

Мы бежали по узким, темным коридорам, пахнущим сыростью и сталью. Он вел меня, его рука никогда не отпускала мою. Он знал каждый поворот, каждую защелку. Он был в своей стихии — в темноте, под давлением, в центре бури. И я, с бешено колотящимся сердцем и животом, отзывающимся на каждый выброс адреналина болезненными толчками, была частью этой стихии. Его частью.

Вдруг он резко прижал меня к стене, заслонив своим телом. Впереди, в конце коридора, мелькнула тень. Чужой. Виктор двинулся с такой скоростью, что я едва успела моргнуть. Тихий хрип, звук падающего тела, и он уже вернулся, на его костяшках была темная влага.

— Никого не отпустила живым, — пробормотал он, больше себе, чем мне, вытирая руку. — Значит, ставка — всё.

Мы вырвались наружу в глухой части парка. Холодный ночной воздух обжег легкие. Где-то рядом рванула граната, осветив на секунду стволы деревьев и его лицо — грязное, решительное, прекрасное в своей смертоносной ярости.

Он толкнул меня за груду валунов.

— Жди. Не двигайся. Что бы ни услышала.

И он исчез в темноте.

Я прижалась спиной к холодному камню, сжимая живот, пытаясь успокоить бьющегося там малыша. Я слышала звуки ночи, ставшей полем боя: приглушенные выстрелы, хруст веток, короткие, сдавленные крики. И над всем этим — его молчание. Страшнее любых звуков. Потому что я знала — за этим молчанием шла охота. И он был охотником.

Вдруг совсем рядом, с другой стороны валунов, раздались шаги. Тяжелые, неосторожные. И голос чужака:

— Ищите! Он не мог далеко уйти с ней!

Я замерла, превратившись в слух. Шаги приближались. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту. Я закрыла глаза, готовясь к худшему.

И тут раздался звук. Не выстрела. Звук ломающейся кости. Хруст, от которого сведет скулы. Потом глухой удар, и чье-то тело тяжело рухнуло на листву.

Тишина.

Потом его голос, тихий и спокойный, прозвучал прямо над моим ухом, откуда я его не ждала:

— Всё. Можно выходить.

Я открыла глаза. Он стоял надо мной, его одежда была в темных пятнах, дыхание чуть сбито. Но в его руке, сжимавшей пистолет, не было ни дрожи. Он протянул мне другую руку.

— Всё кончено. На сегодня.

Я взяла его руку. Она была липкой. Но это не имело значения. Он поднял меня, и мы пошли к черному, невзрачному внедорожнику, притаившемуся в кустах. Он усадил меня на пассажирское сиденье, обхватил мое лицо руками, заглянул в глаза.

— С тобой всё в порядке? С ним? — его голос снова стал хриплым, но теперь от напряжения.

— Да, — прошептала я. — С нами всё в порядке.

Он кивнул, резко, и сел за руль. Машина рванула с места, увозя нас прочь от дыма, крови и криков. Я смотрела на его профиль, освещенный приборной панелью. Он был тем же. И другим. Он был не просто моим тюремщиком. Он был моей крепостью. Моей бурей. Моим защитником. И в эту ночь, в страхе и ярости, эти понятия перестали быть взаимоисключающими. Они сплелись в одно целое. В него. В Виктора. И я поняла, что отныне мой мир будет делиться только на две части: там, где есть он. И пустота.