Жена Альфы

Глава 48. Призраки и виски

Резиденция Виктора была не домом. Это был бункер, облицованный дубом и мрамором. Тишина здесь была не мирной, а гнетущей, как перед бурей. Он сидел в кресле у камина, где не горел огонь, и медленно вращал в пальцах тяжелый хрустальный бокал с виски. Лед уже растаял, превратив крепкий напиток в мутную, тёплую воду. Он не замечал.

Из головы не выходило лицо. Не лицо Лианны Сокол — его тихой, скучной бывшей жены. А то, что промелькнуло за ним. На долю секунды, когда она повернулась и свет упал на линию её скулы. Или когда она откинула голову, слушая кого-то. В этом жесте была тень другой грации. Дикой, небрежной, не той, что воспитывают в дочерях кланов.

И запах. Нет, не запах. Отголосок запаха. Мираж. Когда он стоял слишком близко, сквозь её нейтральный парфюм и запах чистоты пробилось что-то неуловимое. Тёплое. Землистое. Как мокрые листья после дождя, смешанные с чем-то сладким, почти… мускусным. Запах, от которого у него когда-то сводило челюсти и темнело в глазах. Запах Ланы.

Виктор резко отхлебнул виски, пытаясь сжечь воспоминание. Бред. Полный бред. Галлюцинация уставшего мозга. Он окончательно сходил с ума, раз в своей бывшей жене, этой бледной, бесполезной тени, начал видеть призрак той женщины, которая…

Которая исчезла.

Он закрыл глаза, и прошлое нахлынуло не картинками, а ощущениями. Сначала — ярость. Всепоглощающая, слепая ярость зверя, который обнаружил, что его добыча ускользнула. Он не просто искал её. Он выворачивал мир наизнанку. Леса прочесывали до последнего куста, реки взмутили до дна. Он сам носился по чащобам, срывая с себя одежду, превращаясь в зверя и обратно, впадая в ярость от собственного бессилия. Он забыл про клан, про обязанности, про отца, который смотрел на него с холодным, растущим разочарованием. Он был одержимостью, воплощённой в плоть.

А потом — пустота. Ледяная, бездонная пустота, когда поиски упёрлись в тупик. Он нашёл только место у карьера. И кровь. Её кровь, смешанную с грязью и… чем-то ещё. Чем-то, что пахло мощным, хаотичным выбросом силы. И тела его людей. Четверых. Не просто убитых — разорванных изнутри, как будто через них прошла ударная волна.

Он сидел тогда на корточках у этой воронки странного разрушения, с разбитыми до кости костяшками (бил деревья, бил камни, бил всё, что попадалось), и курил одну сигарету за другой. Анна стояла рядом, её голос доносился словно сквозь вату:

«…Сокол, наверное, помог… выследили, вывезли… Шлюха, она всё подстроила, чтобы свести тебя с ума…»

Он её не слышал. Он знал. Никто не помог. Никто не вывез. Её здесь не было. Вообще. Запах её, тот самый, сводящий с ума, просто стерся с лица земли. Осталась только эта кровь. И смерть. Он знал, что кто-то из бет пробормотал тогда: «Звери, наверное, доели… И слава богам, наконец-то эта шлюха сдохла, теперь Альфа очухается.»

Виктор не помнил, как встал. Не помнил, как оказался рядом с тем бетой. Помнил только хруст костей под его кулаками. Первый удар. Второй. Десятый. Он бил, пока лицо не перестало быть лицом, пока хриплые вздохи не смолкли навсегда. Его оттаскивали, он вырывался, рычал. Потом темнота. И пробуждение.

В том самом бункере. В комнате, где он впервые взял её. Где стены ещё помнили её стоны, её запах, её тепло.

Тогда и случилась перемена. Ярость не утихла. Она кристаллизовалась. Заморозилась. Превратилась в тот лёд, что сейчас сидел у него в груди. Он приказал замуровать комнату. Выбросил всё, что могло напоминать. Одежду, постельное, даже мебель велел сжечь. Он стирал её из материального мира, как стирал из своего рассудка. Он вернулся к делам. Стал ещё холоднее, ещё расчётливее, ещё безжалостнее. Брак с Лианной Сокол, на который его благословил отец в попытке «вернуть сына к реальности», он заключил с тем же чувством, с каким подписывал контракт на поставки. Бесполезное обязательство. Слово, данное отцу, которое пришлось сдерживать. Тихая, бледная девушка была просто живым напоминанием о том, что он — последний Волк в своей прямой линии. Что его одержимость погубила не только его рассудок, но, возможно, и его род. Он не выполнял с ней супружеский долг с холодной, механической эффективностью, не видя в её глазах ни искры, ни жизни. Она была пустым сосудом. Как и он сам.

И вот теперь эта пустота явилась ему в новом обличье. Уверенная. Холодная. И с тем самым, проклятым, мимолётным отголоском в уголке глаза и в шлейфе запаха.

Виктор швырнул бокал в камин. Хрусталь разбился о холодные поленья с сухим, звенящим треском.

Может, он ошибся? Тогда, в прошлом. Он думал, что Лана умерла или исчезла навсегда. Теперь эта новая, ледяная уверенность бывшей жены заставляла думать иначе. Что, если… что, если Лана не умерла? Что, если она… вернулась? Но в каком виде? И почему теперь она — Лианна?

Нет. Это была мысль сумасшедшего. Слишком много совпадений. Слишком много теней.

Он встал и подошёл к огромному, тёмному окну, за которым лежал спящий город. Его отражение в стекле было искажённым, размытым. Как и его мысли.

Он не любил загадок. Он любил факты, контроль, ясность. А эта женщина, будь она Лианной Сокол или призраком Ланы, была живой, дышащей загадкой. Которая посмела показать ему, что он для неё — ничто. Которая стояла перед ним без страха.

Лёд в его груди дал трещину. Не от тепла. От зуда. От старой, забытой, болезненной потребности докопаться. Узнать. Понять. И если это снова она… если она осмелилась вернуться в таком виде…

Его пальцы сжались в кулаки. Равнодушие было маской. Под ней всё ещё тлел пепел той одержимости. И если кто-то думал, что может раздуть его снова, поиграв с тенями и запахами… они жестоко ошибались.

Он повернулся от окна. Завтра он прикажет Анне собрать всё о Лианне Сокол за последние полгода. Каждый шаг, каждую сделку, каждую встречу. Не из любопытства к бывшей жене.

Из охотничьего инстинкта. Потому что если в этой игре замешан призрак Ланы, то правила только что изменились. И на кону было уже не просто прошлое, а его собственная, шаткая реальность. И он, Виктор Волк, не позволит, чтобы призраки диктовали ему условия. Даже если этот призрак носит лицо женщины, на которую он когда-то дал клятву забыть.