Жена Альфы

Глава 28. Шрамы и молчание

Сознание вернулось ко мне волной тяжёлой, глухой боли. Она жила не в одном месте — она была разлита повсюду: огненным кольцом между ломких рёбер, тупым гулом в разбитой голове, и главное — живым, пульсирующим жжением глубоко внизу живота, там, где…

Я резко открыла глаза, пытаясь отогнать воспоминание. Я лежала в своей постели в комнате на втором этаже. Сквозь шторы пробивался холодный дневной свет. Тело было тяжёлым, как будто его залили свинцом, и при этом до жути пустым. Сухость во рту была невыносимой. Вода.

Я попыталась приподняться на локтях, и боль в животе дернула так резко, что я застонала.

— Не вставай, — прозвучал низкий, ровный голос справа. — Твоё тело ещё не до конца регенерировало повреждения.

Я медленно повернула голову. В кресле у камина, отодвинутом к самой кровати, сидел Виктор. Он сидел совершенно неподвижно, его поза была напряжённой, а взгляд… его взгляд был прикован ко мне. Не оценивающий. Не холодный. Сканирующий. Он вглядывался в каждую черту моего лица, будто пытаясь прочесть уровень боли, остаток жизни. И в глубине этих привычно жёстких золотистых глаз я увидела то, чего не видела за все пять лет брака в будущем. Обеспокоенность. Настоящую, тяжёлую, вымученную.

От этого стало ещё страшнее.

— Моё тело не может регенерировать, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Оно… слабое. Оно просто болит.

Он не ответил. Тяжёлое молчание повисло между нами, наполненное отголосками той ночи — рыком, болью, запахом крови. Он смотрел на синяк на моей шее, который, я чувствовала, уходил глубоко под рубашку ночнушки.

— Кто пустил тебя в бункер? — спросил он наконец. Голос был тихим, но в нём висела стальная нить.

Воспоминания всплыли обрывками: сладкая улыбка Анны, скрип железной двери, торжествующий шёпок снаружи. Но сказать это… это означало впустить его ярость в этот хрупкий, болезненный мир, в который я только что вернулась. И потом… в прошлом Анна всегда была ближе к нему. Имела значение. А я была призраком.

— Я сама виновата, — выдавила я, глядя в потолок. — Хотела поговорить. Не рассчитала…

— Врешь, — отрезал он, и в его тишине прозвучала вспышка гнева, быстрая, как удар хлыста. — Тебя завели. Заперли. Как приманку. Я узнаю, кто это сделал. Рано или поздно. И разорву того, у кого хватило ума и смелости подставить тебя под… под меня в таком состоянии.

В его последних словах прозвучало что-то вроде самоотвращения. Я лишь грустно подумала, что вряд ли он что-то сделает с Анной. В его прошлом… в моём будущем… она всегда была где-то рядом. Ненавидимая мной, но терпимая им. У неё была своя роль. А моя роль была — молчать и не мешать.

Он откинулся в кресле, и его взгляд снова стал непроницаемым, но формулировка, которую он произнёс следующей, ввергла меня в ступор.

— Отныне ты принадлежишь только мне. Окончательно. Я пометил тебя. И теперь любой, кто посмеет даже подумать о том, чтобы тебя тронуть, будет знать — он имеет дело со мной. Со всей моей яростью.

Это звучало не как объявление любви. Это был ультиматум всему миру. Закрепление прав собственности на уровне инстинкта. Но от этого не становилось менее шокирующим.

— Я не могу принадлежать тебе, — прошептала я. — Для тебя предназначена другая. Лианна из пророчества.

Он фыркнул — короткий, сухой, безрадостный звук.

— Это уже не имеет значения. То, что произошло между нами… эту правду не исправит никакое пророчество. Ты моя. Точка.

Я смотрела на него, пытаясь понять. Что это? Чувство долга перед той, кого он чуть не убил и затем взял силой? Или что-то иное? И ещё один вопрос сверлил мозг: каким чудом я осталась жива? Его напор, его сила… в прошлом моё тело не выдерживало обыкновенные прикосновения. А тут… я выжила. Пусть избитая, помеченная, изнасилованная, но живая. Могла ли связь с пророчеством, моё истинное «я», дать мне какую-то силу? Или просто его звериная часть в тот миг инстинктивно… сдержалась на грани?

Неважно. Это не имело значения. Боль, которую я чувствовала сейчас, была абсолютной. Физической и душевной. И я знала одно — я не смогу пережить это снова. Никогда.

Мой взгляд скользнул по нему. Он был одет безупречно: темно-серая рубашка, идеально выглаженная, черные джинсы. Ни намёка на того зверя из подземелья. Только холодная, собранная мощь и та странная, новая напряжённость в уголках глаз.

— Сколько я была без сознания? — спросила я.

— Три дня, — ответил он, не моргнув.

Три дня. Почему я всё ещё здесь? В прошлом. По неизвестной причине я не вернулась в своё время после… после акта соединения, который должен был, по идее, что-то изменить. Мысль о том, что я могу застрять здесь навсегда, вызывала холодную дрожь. Но не такую леденящую, как мысль об этой новой, жуткой связи с Виктором. Связи жертвы и палача, которая теперь, по его словам, стала нерушимой.

И ещё одно грызло изнутри: я меняю ход событий. Я думала, что здесь буду призраком, тихой тенью, которая ничего не решает. А я уже стала причиной смерти одного воина, заточения Альфы и… этого. Этой новой динамики между нами. Что, если я уже сломала хрупкую нить, ведущую к тому будущему, которое я знаю? К тому холодному, отстранённому браку, который был хоть и пустым, но предсказуемым?

Виктор встал, его тень снова накрыла меня.

— Ты будешь отдыхать. Еду и воду принесут. Врача я не позвал, — он посмотрел на меня с тем же странным, вымученным вниманием. — Твои… повреждения… не для чужих глаз. Они заживут. Медленнее, чем у других, но заживут. Я прослежу за этим.

Он повернулся к выходу, но задержался у двери, не оборачиваясь.

— И запомни, Лианна. Ты выжила. Со мной. И когда ты понесешь от меня, то я окончательно поясню, что все эти дурацкие пророчества болтают.

Он вышел, оставив меня наедине с болью, пустотой и лавиной новых, пугающих вопросов. Я принадлежала ему. Он пометил меня. И пророчество, оказывается, могло ошибаться… или, наоборот, начало сбываться самым чудовищным из возможных способов. А я была заложником не только обстоятельств, но и этой новой, животной правды, которая теперь жила у меня в крови и в разбитом теле. Но одна фраза выбила из колеи.

Он хочет, чтобы я понесла от него?

Боль была моим новым, верным спутником. Она не уходила, а лишь меняла обличья: с острого, режущего огня превращалась в глухую, ноющую ломоту, потом снова вспыхивала ярко, когда я неловко поворачивалась или слишком глубоко вдыхала.

Я лежала, уставившись в узор на балдахине над кроватью, и пыталась не чувствовать собственное тело. Оно казалось мне чужим, испорченным полем боя. Под тонкой льняной ночнушкой, которую на меня надели, жили следы: пульсирующие укусы на шее и плече, жгучие царапины на боках, и главное — то глубокое, сокровенное повреждение внизу живота, которое ныло при малейшем движении. Там, где он меня… пометил.

Стыд был таким же жгучим, как и боль. Он накрывал меня волнами, горячими и тошнотворными, каждый раз, когда в памяти всплывали обрывки: его дикий рык прямо над ухом, запах крови и звериного пота, невыносимое чувство разрыва… и его голос позже, хриплый и раздвоенный: «Выдержи… меня».

Я выдержала. Ценой чего — я только начинала понимать.

Дверь приоткрылась без стука. Я не повернула голову, лишь прикрыла глаза, делая вид, что сплю. Но узнала его шаги — тяжёлые, отмеренные, без суеты. Виктор.

Он остановился у кровати. Я чувствовала его взгляд на своей коже, будто физическое прикосновение. Не похотливое. Инспектирующее. Он оценивал ущерб. Мне хотелось вжаться в матрас, исчезнуть.

— Пей, — его голос прозвучал прямо надо мной, ровно, без интонаций.

Я медленно открыла глаза. Он стоял, держа в руке стакан с водой. Его лицо было каменной маской, но в глазах, пристально изучавших моё лицо, копошилось то самое, новое и пугающее — сосредоточенное внимание. Не равнодушие прошлых лет. Не ярость тех дней. Что-то другое. Ответственность палача за свою жертву?

Я попыталась приподняться. Мышцы живота дернулись спазмом, я застонала, и моё лицо исказила гримаса боли. Он не двинулся, чтобы помочь. Просто наблюдал, как я, стиснув зубы, с трудом оперлась на локоть и взяла стакан. Рука дрожала, вода расплёскивалась.

Я сделала несколько мелких глотков. Жидкость была ледяной и невероятно вкусной. Когда я опустошила стакан и откинулась назад, измученная, он молча принял его из моих дрожащих пальцев.

— Ещё? — спросил он.

Я покачала головой. Говорить было больно. Горло сдавил ком.

Он поставил стакан на тумбочку и снова уставился на меня. Тишина растягивалась, становясь невыносимой.

— Повреждения… заживают медленнее, чем должны, — произнёс он наконец, как будто констатировал погоду. — Но заживают. Здесь, — он сделал едва уловимое движение рукой в сторону моих рёбер, — синяк уже желтеет.

От его слов стало ещё стыднее. Он видел. Он всё видел. И теперь следил за процессом, как садовник за посаженным, но покалеченным растением.

— Зачем? — выдохнула я, и мой голос прозвучал сипло и сломанно.

Он не понял вопроса. Или сделал вид.

— Чтобы ты не умерла от обезвоживания, — ответил он буквально.

— Нет. Зачем ты… следишь? — уточнила я, не в силах сдержаться. — Ты получил что хотел. Пометил. Я твоя. Можешь оставить меня гнить здесь в одиночестве.

Его брови чуть сдвинулись. Не гнев, а что-то вроде раздражённого недоумения.

— То, что ты моя, — означает, что я отвечаю за тебя. За твоё состояние. За твою жизнь. Никто другой не будет к тебе прикасаться. Никто. Ни врач, ни горничная. — Он сделал паузу. — Только я.

Это прозвучало как новый приговор. Я была его собственностью настолько, что даже мое исцеление стало его личной прерогативой, его долгом. Никакой помощи извне. Только он и моя боль.

— Я ненавижу тебя, — прошептала я, глядя в потолок. Это была не попытка ранить. Констатация факта, который я сама себе только что осознала.

Я ждала вспышки. Холодного гнева. Ничего.

— Знаю, — ответил он так же тихо. И в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Было то же странное, тяжёлое принятие. — Это твоё право.

Он снова замолчал, его взгляд скользнул по моей шее, и я увидела, как его челюсть напряглась. Он вспомнил. Свой звериный укус. Свой позор.

— Кто вёл тебя вниз? — спросил он снова, и на этот раз в вопросе прозвучало стальное нетерпение. — Имя.

Сердце ёкнуло. Анна. Сладкая улыбка, притворная забота. Но сказать её имя… это всё усложнило бы. В прошлом она была частью его мира. Частью, которую он терпел.

— Я сказала. Сама виновата, — упрямо повторила я, закрывая глаза, отрезая его взгляд.

Я почувствовала, как воздух вокруг него сгустился от подавляемой ярости.

— Я узнаю, — прозвучало над моим ухом, тихо и смертельно опасно. — И когда узнаю… они будут молить о смерти, которую я им дам. За то, что подсунули тебя мне в ту ночь.

В его словах «подсунули тебя» прозвучало странное сочетание — и ярость на предательство, и что-то вроде… признания, что я была не просто вещью. Что в той ситуации была ценность, которой рискнули.

Я ничего не ответила. Пусть думает, что хочет. Пусть ищет. Мне было всё равно. Всё, чего я хотела, — чтобы боль утихла. Чтобы эта комната перестала пахнуть лекарствами и несвежим воздухом. Чтобы я могла забыть.

Я услышала, как он отходит к окну, смотрит во двор. Его спина, прямая и напряжённая, казалась иной. Не просто сильной, а отягощённой. Бременем произошедшего. Бременем этой новой, невысказанной ответственности за меня.

— Три дня, — сказала я в тишину, вспомнив. — Я была без сознания три дня.

— Да, — подтвердил он, не оборачиваясь.

— А ты? — спросила я, сама не зная зачем.

Он обернулся. Его лицо было усталым, с тёмными кругами под глазами.

— Я был здесь, — коротко бросил он, как будто это объясняло всё.

И это объясняло. Он не спал. Он охранял. Он наблюдал. Не из нежности. Из одержимости. Из чувства долга хищника, который ранил свою добычу и теперь не отойдёт, пока не убедится, что она не умрёт.

Он подошёл к двери.

— Будут приносить еду. Ты будешь есть. Всё. — Это был приказ. Последний на сегодня.

— И если я не смогу? — бросила я ему в спину.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Сможешь. Потому что иначе не выживешь. А ты… ты борешься за жизнь. Я это вижу.

И он вышел, оставив меня в одиночестве с этой страшной правдой. Он видел во мне то, чего, возможно, не видел раньше — не просто слабость, а волю к жизни. И, кажется, это его и бесило, и заставляло уважать. А ещё больше — цеплять.

Я осталась одна. Боль вернулась, заполнив собой вакуум после его ухода. Я повернулась на бок, скорчившись калачиком, стараясь найти положение, в котором бы не ныло всё сразу. И поймала себя на мысли, которая проскользнула, как холодный нож: он был прав. Я буду есть. Я буду пить. Я буду терпеть эту боль. Потому что хочу жить. Даже после всего этого.

И в этом горьком, унизительном осознании была моя единственная, крошечная победа. И моё самое большое поражение.

Неделя превратилась в две. Боль из острого ножа превратилась в тупую, привычную спутницу, с которой можно было существовать. Я могла уже сама вставать, ходить по комнате медленными, осторожными шагами, подолгу стоять у окна, наблюдая за жизнью двора стаи Сокола.

Мой статус изменился. Это было видно без слов.

Еду теперь приносила не случайная горничная, а пожилая, молчаливая женщина с руками, покрытыми шрамами — бывшая воительница, ныне кухарка Марфа. Я знала, что несмотря на возраст, эта женщина проживает еще очень долго. Она кланялась, ставя поднос, и избегала встречаться со мной взглядом. Но в её поклоне не было пренебрежения. Было опасение. Охрана у моей двери удвоилась. Теперь это были не просто беты, а двое альфа-ветеранов с каменными лицами. Они не смотрели на меня как на диковинку или угрозу. Они смотрели как на объект высшей важности, вверенный их охране. Приказ был железным: никто не входит, кроме Альфы и Марфы. Никто не приближается ко мне без его личного дозволения.

Я стала призраком, но призраком неприкасаемым. Невидимой тюрьмой высшей безопасности.

Виктор приходил каждый день. В одно и то же время, после утреннего совета. Он не спрашивал разрешения. Он входил, садился в то же кресло и… наблюдал. Первые дни он молчал, лишь сканируя меня взглядом, проверяя, как заживают синяки, не хромаю ли я. Потом начал задавать вопросы. Короткие, деловые.

— Ела?

— Спала?

— Болит?

Мои ответы были такими же короткими. «Да». «Нет». «Меньше».

Но сегодня что-то висело в воздухе. Он вошёл, и его энергия была иной — сжатой, как пружина. Он не сел. Он подошёл к окну, стоя ко мне спиной, и спросил:

— Ты знала, что Константин, тот… кого больше нет, был любовником Анны?

Лёд пробежал у меня по спине. Я знала о Константине только то, что его больше нет. Но связь с Анной… всё объясняло. Её ненависть, её идеальная месть: подсунуть соперницу её любовнику, чтобы та погибла от руки Виктора, а заодно и сам любовник был бы наказан Альфой за посягательство на его собственность. Чисто, жестоко, по-волчьи.

— Нет, — честно ответила я. — Не знала.

— Отец настаивает, что это несчастный случай. Что Константин был пьян и потерял контроль, — его голос был ровным, но в нём чувствовалась стальная ярость, едва сдерживаемая. — Что Анна ни при чём. Что у неё алиби — она была с ним, охраняла его покои, всю ту ночь.

Я поняла. Михаил покрывает Анну. Старая дружба? Расчёт? Нежелание признавать, что в его стае возможна такая подлость против его же сына?

— И что ты будешь делать? — спросила я тихо.

Он резко обернулся. В его глазах горел тот самый холодный, опасный огонь, который я помнила по нашему первому утру в доме.

— Что я сделал, — поправил он. — Анна покидает главный дом сегодня к закату. Она переедет в дальнее имение на северной границе. На «исправление». — Он почти ядовито выдохнул последнее слово. — Отец считает, что этого достаточно. Изгнание из центра власти. Позор.

Но по его лицу было видно — для него этого недостаточно. Он хотел крови. Но воля отца, пока тот ещё Альфа, — закон. Это было первое публичное поражение Виктора. И все в стае знали, из-за кого оно произошло. Из-за меня. А еще я понимала, что прошлое меняется еще сильнее. Впервые из-за меня возник разлад между Анной и Виктором.

— А ещё я теперь причина раздора между Альфой и наследником, — сказала я, глядя на свои руки. Это был не вопрос. Констатация.

— Ты причина того, что ложь и подлость были вытащены на свет, — резко парировал он. — Раздор был всегда. Просто теперь у него есть имя.

Он снова посмотрел на меня, и его взгляд стал пристальным, аналитическим.

— Они боятся тебя. Знаешь?

— Кто?

— Все. Отец. Анна. Совет старейшин. Они не понимают, что ты такое. Почему я… — он запнулся, подбирая слова, — почему я так реагирую на тебя. Они видят слабую, беззащитную девушку из клана Волковых. А я веду себя так, будто нашёл легендарный клинок. Охраняю. Чищу. Держу при себе. Это их бесит и пугает.

Его слова были как удар. «Чищу. Держу при себе». Я была для него вещью. Ценной, уникальной, но вещью. И это ранило странным образом — больше, чем если бы он просто продолжал мною пренебрегать.

— Может, ты и прав, — прошептала я. — Может, я и есть тот самый клинок, что разрубит вашу стаю.

Он замер. Не от гнева. От неожиданности. Потом его губы тронуло что-то, почти не уловимое — тень улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Возможно. Но если это так… то этот клинок теперь в моей руке. И я не намерен никому его отдавать. Ни отцу с его пророчествами, ни твоим сородичам с их интригами.

В его тоне звучала не просто собственническая решимость. Звучал вызов. Всему миру, который пытался диктовать ему правила. И в центре этого вызова стояла я.

Внезапно меня скрутил спазм. Не боли. Тошноты. Резкой, неконтролируемой. Я схватилась за подоконник, глотнула воздух, стараясь подавить подступающую волну. Горло сжалось.

Он заметил. Сразу. Его взгляд стал острым, как бритва.

— Что с тобой?

— Ничего, — прошипела я, отворачиваясь. — Просто… душно.

Он не отвёл глаз. Он подошёл ближе, и его ноздри снова слегка раздулись. Он принюхивался. Не как тогда, в темноте, в поисках угрозы. Иначе. С тем же странным, научным интересом.

— Ты… — начал он, но в дверь постучали.

Вошел один из охранников, выглядел напряжённым.

— Альфа. Отец требует вас в зал совета. Срочно. Прибыли гости.

Виктор нахмурился.

— Кто?

Охранник бросил на меня быстрый взгляд.

— Посланники клана Волковых. Во главе с вашим… шурином. Дмитрием.

Воздух в комнате вымер. Мой брат. Дима. Задира, хитрец и правая рука моего отца. Его появление здесь, сейчас, не сулило ничего хорошего. Они что-то узнали. Или придумали.

Виктор повернулся ко мне. Его лицо снова стало непроницаемой маской лидера.

— Ты не выйдешь из этой комнаты. Что бы ты ни слышала. Понятно?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Страх, давно знакомый и липкий, снова заполз в грудь. Не за себя. За него. За ту бурю, которая сейчас обрушится на него из-за меня.

Он вышел, бросив на прощание охраннику:

— Никого. Абсолютно.

Дверь закрылась. Я прислушалась к отдающимся в коридоре его шагам, быстрым и решительным. Потом опустила взгляд на свои руки. Они всё ещё дрожали. От тошноты. От страха. От осознания.

Война на пороге. Не с призраками пророчества, а самая что ни на есть реальная — политическая, клановая. И я, как предсказывала старуха, была тем самым клинком, тем самым камнем, брошенным в воду. Круги расходились, захватывая всё больше и больше людей.

А ещё было это странное чувство внизу живота. Не боль. Нечто иное. Тяжесть. Или натянутая струна. И эта дурацкая тошнота по утрам, на которую я боялась обращать внимание.

Я подошла к зеркалу, впервые за долгое время внимательно глядя на своё отражение. Бледное лицо. Синяки под глазами. И… что-то в глазах. Не сломленность. Глубина. Та самая, которая появляется у людей, заглянувших в самое пекло и вернувшихся обратно. С шрамами, но живыми.

«Ты борешься за жизнь. Я это вижу», — сказал он.

Возможно, он видел больше, чем я сама. Возможно, эта борьба только начиналась. И её следующей битвой будет не тёмный бункер, а освещённый факелами зал совета, где решалась судьба стай. И где он, впервые, будет сражаться не только за свою власть, но и за то, что назвал своим. За меня.

И самое страшное было в том, что я, вопреки всему, хотела, чтобы он победил.