Жена Альфы

Глава 18. Плен

Его вопросы висели в воздухе, острые и ядовитые, как шипы, впившиеся мне в кожу. Я попыталась зашевелиться, чтобы хотя бы дышать, но его хватка была капканом.

— Отвечай! — прошипел он, и его голос был низким, опасным рычанием. — Или я сам найду ответы. Только будет больнее.

В его глазах не было ни капли того парня из гаража. Только подозрение, кипящее на грани срыва. Он верил в худшее. И эта вещала разжигала в нём ту самую первобытную ярость, против которой у меня не было защиты.

Я собрала всё, что осталось от воздуха в лёгких, и попыталась говорить сквозь его ладонь:

— Не… твой… враг…

Он фыркнул, и это звучало как презрительный смех.

— Враги так и говорят.

Он внезапно снял ладонь с моего рта, но прежде чем я смогла вдохнуть или крикнуть, что-то мягкое и горькое на вкус впихнули мне между зубов — свёрнутый кляп. Потом над глазами всё поплыло — он накинул на голову мешок из грубой ткани. Мир сузился до темноты, запаха пыли и его сильных рук, которые перекинули меня через плечо как мешок с мукой.

Я не кричала. Кричать было бесполезно и глупо. Я билась, но мои удары по его спине казались жалкими, как барахтанье котёнка. Он даже не замечал. Он шёл быстрыми, уверенными шагами, петляя, как я поняла по звукам, через сад. Потом я услышала скрип железа — калитка в дальнем заборе. Холодный воздух улицы, потом — звук двигателя, низкого, приглушённого. Он открыл что-то похожее на багажник внедорожника, грубо уложил меня внутрь и захлопнул крышку.

Так началось моё путешествие. В темноте. В тряске. С сердцем, колотившимся в такт разъярённым мыслям. Он похитил меня. Из-под носа у всей стаи Волков. Это было либо гениально, либо безумно. Скорее, и то, и другое.

Он не останавливался долго. Дорога сменилась с ровного асфальта на ухабистую грунтовку, потом и вовсе на что-то похожее на лесную тропу. Наконец, машина резко затормозила. Двери открылись. Его руки снова вытащили меня, сняли мешок с головы.

Мы стояли в густом, почти непроглядном лесу. Перед нами был небольшой, покосившийся от времени бревенчатый домик, больше похожий на охотничью избушку. Окна были заколочены досками. Виктор одной рукой держал меня за запястье так, что немели пальцы, другой отодвинул тяжёлую, скрипящую дверь.

Внутри пахло плесенью, пылью и холодным пепелищем. Пол был земляной. В углу стояла железная печка, старая койка без матраса, стол и пара ящиков. Ничего больше. Это было не логово. Это была нора. Место, куда забивается раненый зверь.

Он втолкнул меня внутрь, с силой выдернул кляп и отшвырнул его в угол. Я откашлялась, пытаясь прогнать горький привкус.

— Что ты творишь? — мой голос прозвучал хрипло, но без страха. Во мне закипела не испуганная ярость.

— Я обеспечиваю свою безопасность, — бросил он, запирая дверь на тяжёлый железный засов изнутри. — Пока ты тут будешь сидеть, ты не побежишь с доносом к Олегу. Или к моему отцу. Или ещё к кому.

Он повернулся ко мне, и в свете фонарика, который он включил, его лицо было жёстким, как из гранита.

— Так что начинай говорить. Кто ты? Кто тебя прислал? Сколько они тебе заплатили? И как ты умудрилась провернуть эту операцию с «пророчеством»?

Я смотрела на него, на этого измученного, озлобленного человека, который видел врагов в тенях, и мне вдруг стало его жалко. Он был как дикое животное, попавшее в капкан, и кусающее всё, что приближается, даже если это рука, пытающаяся помочь.

— Никто меня не прислал, Виктор, — сказала я тихо, но чётко. — Никто не платил. Я пришла сама. Не к тебе. Я просто… оказалась здесь. А потом ты сам втянул меня в свои разборки.

— Втянул? — он снова фыркнул, подойдя ко мне вплотную. Его запах, смешанный с пылью и потом, ударил в нос. — Ты появилась в переулке в момент покушения. Ты знаешь вещи, которые не должна знать. Ты шантажируешь главу клана Волков. И теперь живёшь у него в доме, как родная! Это не «оказалась»! Это — внедрение!

Он был прав с его точки зрения. Всё выглядело как идеальная, хитроумная операция.

— Ты думаешь, я хочу тебе навредить? — спросила я, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Если бы я хотела, разве я стала бы спасать тебя тогда? Разве я стала бы… целовать тебя в гараже?

При этих словах его лицо дрогнуло. На долю секунды в его глазах промелькнуло нечто, кроме ярости — замешательство, вспышка памяти. Но оно тут же погасло, задавленное новым приступом гнева.

— Это тоже часть игры! Чтобы я тебе доверял! Чтобы я расслабился! Скажи мне прямо — ты работаешь на моего отца? Он тебя подослал, чтобы вернуть меня в стойло? Или на Олега? Чтобы тот, наконец, получил рычаг давления?

Он был в петле паранойи. И чем больше я отрицала, тем сильнее он в неё погружался.

Я устало вздохнула, опустилась на пыльный ящик.

— Я не работаю ни на кого, Виктор. Я сама по себе. Я попала в переулок, потому что от кого-то бежала. От человека, который хотел меня убить. Так же, как сейчас хотели убить тебя. У нас один враг. И ты, своими действиями, сейчас играешь прямо ему на руку. Олег только и ждал, чтобы ты меня похитил. Теперь у него есть железный повод объявить тебя похитителем и нарушителем договора. Ты сам себя загнал в угол.

Он замер, переваривая мои слова. Его взгляд стал пристальным, анализирующим.

— А тебе-то что? — спросил он с подозрением. — Почему тебе важно, что он обо мне подумает?

Потому что я знаю, во что это выльется. Потому что я уже видела, каким ты становишься под гнётом этих обвинений и долга. Потому что я не хочу, чтобы ты снова стал таким.

Но этого я сказать не могла.

— Потому что ты — единственный, кто не смотрит на меня как на пустое место, — сказала я вместо этого, и это тоже была правда. — Да, сейчас ты смотришь как на врага. Но хотя бы видишь. В особняке меня не видят вовсе. Я предпочитаю твою ненависть их равнодушию.

Это признание, такое странное и честное, озадачило его. Он отступил на шаг, его плечи всё ещё были напряжены, но огонь в глазах чуть угас, сменившись той самой пристальной, изучающей сосредоточенностью, которую я так хорошо запомнила.

— Ты самая странная и самая опасная штука, которая случалась со мной, — наконец произнёс он хрипло. — Ладно. Допустим, я тебе поверю. На время. Но ты отсюда никуда не денешься. Пока я не разберусь, кто за всем этим стоит, ты будешь здесь. Как улика. Как заложница. Как… что угодно. Поняла?

Я кивнула, глядя на него. На его сломанные кандалы подозрений, на этот домик-тюрьму посреди леса.

Он снова сделал меня пленницей. Но на этот раз пленницей в его личной войне. И в этой войне, как ни парадоксально, я чувствовала себя в большей безопасности, чем в золотой клетке у Волков. Потому что здесь, по крайней мере, был он. Живой, яростный, несовершенный. И наш разговор только начинался.

Лесной домик не был жильём. Это был опорный пункт. Как я поняла, таких у него было несколько. Места, где можно переждать, перегруппироваться, спрятать то, что нельзя носить с собой. Здесь не было намёка на комфорт или постоянство. Был только прагматизм, доведённый до аскетизма.

Виктор не сидел на месте. Он метался по ограниченному пространству избушки, как пантера в клетке, но каждое его движение было точным и осмысленным. Он проверял припасы в ящиках — консервы, патроны, свёртки с деньгами, чистые документы на разные имена. Он осматривал оружие — не показное, а утилитарное, потёртое, но смертельно опасное. Он слушвал лес, его уши, казалось, улавливали каждый шорох за сотню метров.

В нём не было ни капли той изнеженной наследственности, которую я знала. Он был сильным не потому, что ему дали эту силу по праву рождения, а потому что он отточил её, как клинок, о камень невзгод. Его мышцы играли под футболкой не для красоты — они были инструментом выживания. Его взгляд, постоянно сканирующий пространство, был взглядом не хозяина, а обитателя пограничья, того, кто знает, что безопасность — иллюзия, а расслабленность ведёт к смерти.

— Не смотри на меня так, — бросил он, не оборачиваясь, чистя ствол пистолета. — Как на экспонат в зоопарке. Ты в моей норе. Здесь правила диктует лес. И я.

Голос его был низким, без эмоций. В нём не было ни вызова, ни бахвальства. Была констатация факта. Он был альфой, но не той, что командует стаей. Он был альфой-одиночкой. Той породы, что не воет на луну в кругу сородичей, а молча отслеживает добычу в полном одиночестве.

— Твои правила свелись к тому, чтобы засунуть меня в дыру посреди леса, — парировала я, не отводя глаз. — Очень стратегически. Особенно учитывая, что теперь Олег будет искать меня с удвоенной яростью.

— Пусть ищет, — он щёлкнул затвором, и звук был резким, окончательным. — Он думает по-стайному. Рассылает гонцов, перекрывает дороги, слушает доносы. Лес его не примет. Он тут чужой. А я — нет.

В его словах была та самая независимость, о которой я догадывалась. Он не просто избегал отца. Он создал себе параллельную вселенную, со своими законами, где сила Сокола измерялась не титулами в совете старейшин, а умением остаться невидимым и нанести удар, когда этого не ждут. Он не подчинялся приказам, потому что не признавал авторитета тех, кто их отдавал. Он был волком, а не собакой. Собаку приручают, кормят с руки, она служит. Волк заключает временные союзы, но его верность — только себе, своей свободе и своему выживанию.

— А что ты получишь от всего этого? — спросила я. — Жить в норах, скрываться? Ты же наследник. Тебе положено больше.

Он наконец повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнуло то самое опасное, дикое презрение.

— Наследник? — он произнёс слово так, будто это было ругательство. — Наследник загнивающего трона, на котором сидит мой отец. Наследник договоров, которые пишутся кровью чужих жизней. Наследник «пророчества», — он бросил взгляд на меня, полный горькой иронии, — которое свело меня с тобой, шантажисткой-загадкой. Ты думаешь, я хочу этого «больше»? Я хочу свое. Не то, что мне дали. То, что я возьму сам. Или не возьму. Но это будет мой выбор. Моя победа. Или моё поражение.

Он подошёл ближе, и от него исходила не просто физическая мощь, а давление дикой, неукрощённой воли.

— Я не мальчик, которого нужно вернуть в стойло. Я не пёс, который будет вилять хвостом за похвалу. Если мой отец или Олег думают, что могут мной управлять, пусть попробуют. Они получат не покорного сына или зятя. Они получат врага, который знает все их тропы и все их слабости. И который не побоится ими воспользоваться.

Он говорил без пафоса. С холодной, железной убеждённостью. Это было его кредо. Его религия. И я понимала, что именно эта неуправляемость, это абсолютное отрицание системы в будущем превратится в ту самую ледяную, замкнутую тиранию. Он не сломался. Он отошёл в сторону и построил свою крепость из молчания и власти, потому что так понял свою силу.

Но здесь, сейчас, он был другим. Его сила была не замороженной, а кипящей. Он не отгораживался от мира — он бросал ему вызов на его же территории.

— И что я в этой твоей войне? — прошептала я. — Трофей? Заложница? Или просто очередное препятствие?

Он прищурился, его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах — на секунду дольше, чем нужно.

— Ты — переменная, которую я ещё не просчитал, — отрезал он. — Пока что — фактор риска. Очень высокого риска. Но… — он сделал паузу, и в его тоне появилось что-то, почти похожее на азарт, — но самые рискованные игры приносят самый большой выигрыш. Или самое сокрушительное поражение. Посмотрим, к чему приведёт твоё появление в моей норе, оракул. Может, ты предскажешь и свой собственный конец.

Он развернулся и снова погрузился в проверку своего арсенала, оставив меня одну посреди этой бревенчатой клетки, набитой смертоносным железом и его непокорной, звериной волей.

И я понимала, что сбежать отсюда будет в тысячи раз сложнее, чем из особняка Волков. Потому что там меня стерегли люди по приказу. А здесь меня сторожил он. Волк, который не подчинялся ничьим приказам, кроме голоса своей собственной, дикой свободы. И я была теперь частью его территории. Предметом, который он забрал в свою нору. И выпустит он меня только по своему желанию. Или не выпустит никогда.